Зима

Треск сухих дров в камине и зверский рокот вьюги за окном окутывали сознание. Шелест тяжёлой накидки, обитой лисьим мехом, давал ощущение защищённости. Кости настолько промёрзли, что напоминали хрусталь: резко встанешь на ноги и они рассыпятся в крошку. Лишь обжигающие языки пламени плясали по комнате, устраивая театр теней с помощью пыльной кровати и сгорбившейся на полу фигуры. Булыжник пронизывал холодом, заставляя сжиматься ещё больше. Он повернул голову в сторону заиндевелого окна, всматриваясь в молочную пелену зимы до искр в глазах. Он вслушивался в завывания и стоны ветра, в скрежет брошенных в спешке тяжёлых ворот, в беспокойное ржание лошадей, запертых в стойле. Хруст сапогов по рыхлому снегу был самым желанным звуком. Он мог затеряться среди какофонии других, переодеться в треск из камина или просто быть слишком тихим. Либо не быть вовсе. Он растер ладони друг об друга и обдал горячим дыханием — облако пара растворилось в темноте. В этом году зима была очень яростной и голодной, осенью град побил часть урожая, а с первых дней на головы обрушилась стужа. Стремительно покрылись льдом реки, разошлись по людям соболиные перчатки и утеплённые накидки, а в лесу то и дело находили трупы замерших или изголодавшихся зверей. Холод не щадил никого. По полу потекла широкая полоса света, сочащаяся из-под двери, и в коридоре раздались шаги. Но не те. Они были быстрые, семеняшие, лёгкие, и точно женские. В доме мало кто знал о госте. А гость не хотел, чтобы знали про него. Хотя иногда в голове проскальзывала шальная мыслишка, что узнай дворецкий или служанка о нем, то вся жизнь была бы гораздо проще. Если конечно была, не реши они доложить о нарушители границ королю. Он отвернулся от двери, когда последний лоскут света уполз вслед за шагами, и взгляд зацепился за картину, висящую прямо над камином. Когда он успел ее закончить? Вдруг комната, окружённая инеем и морозной коркой со всех углов, потеплела. Он мог поклясться, что слышит, как капает с потолка растаявший лёд. Вот-вот, стоит ему повернуть голову, за окном найдется зелёная и сладко пахнущая весна. Никакого голода, никакой крови, никаких войн и только он рядом, гладит по волосам и сладко шепчет полную чепуху. Ожидаемо, за окном кроме снега ничего не оказалось, но он все равно почувствовал, как в сердце впилась очередная льдина. Он встал на деревянные ноги, воровски оглядывая покои — было холодно, темно и пусто. Точное описание его внутреннего мира. Он задвинул багровые шторы, что в темноте слишком сильно напоминали освежеваную шкуру оленя, и снял картину со стены. Она камнем упала в камин, он с мазохистским наслаждением наблюдал, как огонь поглощает его лицо. Темный потайной тоннель соблазнительно окрасился толпой искр, выплюнутых пламенем. Он встал на камин и в последний раз обернулся. Цепь, истонченная долгими морозами, скорбно звякнула, ломаясь на части. Теперь уже бесполезное металлическое кольцо, сжатое вокруг лодыжки, жгло то ли совестью, то ли остатками жадности. Холод в потайном проходе был самой ужасающей вещью, с которой он сталкивался. Узкий каменный и полностью темный тоннель всё не кончался, он не мог понять, петляет ли дорога или устремляется напрямик, потому что даже собственные руки разглядеть было проблематично. Он блуждал в темноте до тех пор, пока колени не перестали гнуться. По ощущениям он преодолел весь периметр дворца уже дважды, а путь даже не собирался кончаться. Голые ступни ныли от долгого хождения, а у пустого желудка не осталось сил требовать еду. Конечности ломило, в горле поселилась пустыня, голова раскалывалась — его организм превратился в один заржавевший механизм. Он опустился по ледяной стене, укутываясь в плащ, и стал ждать. Когда уйдет зима, когда раздадутся знакомые шаги, когда покажется хоть какой-то свет. Когда все станет как прежде. Насильно забытая тоска по матери взъелась бурей в стакане, ее теплые нежные руки, ее глубокий бархатный голос, ее искрящиеся добротой зелёные глаза. Даже слезы, катившиеся по щекам, казались льдом. Он дрожал всем телом, от посиневших кончиков пальцев, до покрытых инеем ресниц. А потом стало тепло. То ли мысли о матери помогли, то ли он просидел в тоннеле так долго, что началась весна, то ли горел дворец. Все варианты казались хороши, поэтому он снял с себя накидку — последний его подарок, и встал, разминая мышцы. Непонятный прилив сил дал мотивацию дойти до конца. Он чувствовал свежий ветерок из дальнего конца прохода, поэтому ускорился. По пути на камень упала и ночная сорочка, потому что от мыслей о свободе по телу расходился жар. Он прожил тут целых 10 лет. Столько всего могло произойти за это время в мире. Он представил лицо матери, когда вернётся домой целый и невредимый. Как же она будет счастлива. А как же счастлив будет он. Чем дальше он шел, тем меньше энергии оставалось, шаг начал замедляться. Стах опутывал лианами ноги, затягивая обратно в темноту. А что если он найдет его снова? Что если он выполнит все угрозы? Что если его крохотная радость от встречи с матерью окончится для нее лишением головы? Испарина облепила спину, пуская по телу изморозь. Возможно, он был прав, когда говорил, что в дворце ему лучше. Тут всегда есть еда, относительно тепло и его любят. Странно, извращено, не так, как написано в книгах, но любят. В нем нуждаются. А он нуждается в любви. Ноги подкосились, колени тупо ударились о камень, окрашиваясь ссадинами и фиолетовыми синяками. Он посмотрел на свои руки, наконец замечая, что может видеть. Глаза привыкли к темноте? Или выход действительно близко? Он собирался встать и пойти обратно, когда заметил, насколько черными были кончики его пальцев. По крайней мере, он был близко. Пол приятно охлаждал ураган мыслей, что потихоньку затихали, как и дыхание с сердцебиением. Он чувствовал, как кровь замедляется в теле, застывая. Глаза покрылись ледяной коркой, тупо смотря в каменную стену. Он видел, как его маленьким увозят в очень большой и удобной карете, как мать бежит за ним с криками, как его толкают в темную комнату, он рассматривает массивные черные сапоги, узкую ухмылку, везде вышитые гербы герцогства, помнит первый голодный обморок и первую ночь в чужой спальне. Он помнит каждое слово в каждой книге из библиотеки, каждый цветок в богатом летнем саду. Он помнит каждую звезду на небе, которое рассматривал вместо сна, каждое горячее прикосновение, каждую ночь, каждый день, каждое брошенное им слово (Их было так мало! Кто бы мог подумать). Последние мысли почему-то были не о зелёных добрых глазах. В вечный сон его сопровождал самый наихудший кошмар.