pyroclastic flows

хао: привет

хао: только что вернулся со своей полевой экспедиции

хао: не спишь еще

Возможно, Ханбин должен быть польщен, что даже после целого двенадцатичасового рабочего дня, состоящего из хождения по спящему вулкану, дробления камней и кропотливого сбора различных камней, все, что Хао, кажется, хотел сделать, это припечатать его к полу и обхватить губами его член. Может быть, он даже более чем просто польщен. Вряд ли Ханбин способен и дальше продолжать думать об этом, потому что в данный момент все, о чем он может думать, это Хао – восхитительный жар, когда его язык обхватывает сочащийся кончик члена, то, как он прикрывает глаза, и мозолистые пальцы, держащие его бедра. Смутно Ханбин думает, что он, должно быть, до неловкости сильно извивается и стонет прямо сейчас, если конечно те тихие звуки, раздающиеся в воздухе, принадлежат именно ему. Но Хао либо же не возражает, либо же ему это даже нравится, потому что когда Ханбин опускает взгляд, он видит, как Хао прижимается к его ноге, и даже полностью одетый, его стояк отчетливо виднеется сквозь джинсы. Они даже не смогли дойти до спальни. Еле добрались до дивана. Когда Ханбин распахнул входную дверь, Хао сразу же дал понять, зачем пришел – схватив одной рукой за шею, прижимая его талию к себе, впивается губами в чернилы на ключицах. Ханбин заранее понимал, какой вечер его ждет – все из за сообщений Хао около часа назад – но внезапный всплеск страсти все таки застал его врасплох. Это ощущалось так, будто они гнали на самой высокой скорости, вдавив педаль со всей силы, даже не потрудившись сначала закрыть двери или хотя бы пристегнуть ремни безопасности. Низ рубашки Ханбина был задран, образовывая складки на том месте, куда Хао жадно просунул руки, чтобы провести ими по его торсу. Его штаны, все еще висящие где то на уровне колен. И Хао, стоящий на коленях между его ног, упорно старающийся довести его до пика наслаждения. Лесть даже близко не сможет послужить объяснением этому. Потому что губы Хао, пухлые и обычно изогнутые в ухмылке, используются вот так, покрываясь предэякулятом и слюной… Ханбин не уверен, что когда либо привыкнет к этому зрелищу, несмотря на то, что он видит это так часто, что уже сбился со счета. На фоне тихо напевает спокойный R&B, иногда потрескивающий в проигрывателе его гостиной. Это обманчиво романтично, сухо думает Ханбин. Затем он дрожит, едва слышимое предупреждение вертится у него на языке, прежде чем он толкается вперед, изливаясь в рот Хао. Он запоздало пытается оттолкнуть его – слишком слабо, если это даже можно описать подобным словом, – но Хао просто смотрит на него потемневшими глазами, уголки его рта поблескивают, и он решительно удерживает себя на месте. Только когда Ханбин перестает трястись, он отстраняется и сглатывает, слизывая языком остатки на своих губах. Все, что Ханбин способен сделать сегодня, это упасть на орбиту Хао, бессильно вращаясь вокруг нее, подчиняясь его воле – он снова наклоняется, прижимаясь губами к впадине между шеей и плечом, сжимая в руке ткань чужого свитера. – Ты тоже, - это все, что он может пробормотать в раскаленное пространство между ними. И Хао понимает, издав короткий смешок, прежде чем протянуть руку к свитеру, стягивая его через голову. Ханбин держится от всех сил от того, чтобы не закатить глаза, потому что, естественно, даже когда Хао с нетерпением врывается к нему, ему все равно удается заставить Ханбина почувствовать, что это именно он отчаянно жаждет внимания, до такой степени, что Хао забавляет это. Прежде чем он собирается сказать это вслух, перед ним предстает Хао во всем своем совершенстве: прямые, стройные линии на гладкой коже, теплый свет лампы позади него, отбрасывающий тени на подтянутый рельеф живота. Слова застревают у Ханбина в горле, и все, что он может вымолвить, это лишь: – Как мне…? - Ханбин спрашивает, блуждая пальцами по ширинке джинс мужчины, зная, что и это Хао поймет. Им всегда требовался минимум слов, чтобы понять, чего хочет другой в данный момент. Хао смотрит сверху вниз, тени разрезают и без того острую линию челюсти пополам. И снова – ухмылка. Вот оно. – Ты собираешься и дальше торчать на этом диване или как? И каким то образом ему удается сказать это настолько вызывающе самоуверенно, но так, что это даже не кажется упреком. Это просто звучит так правильно, исходя из уст Хао. Это вызывает что то в закромах памяти – напоминание о том, в каком виде он однажды встретил Хао на втором курсе колледжа: укутанного в темную худи и в капюшоне, прислонившегося к дверному косяку у Рики, пока бутылка текилы покоилась у его бедра. Его лицо тоже было подсвечено примерно таким же образом, благодаря свету коридора общежития позади него. Но даже сквозь тени Ханбин мог вспомнить, что видел те же самые губы, легко и уверенно изогнутые в ухмылке. Он сидел скрестив ноги на полу рядом с Кюбином в общежитии Рики, когда кинул взгляд на незнакомца в дверном проеме, а затем начал кашлять, чуть сделав глоток – катастрофическое соотношение рома и колы попали не в то горло. Тогда Хао сразу показался ему слишком крутым (очевидно, будучи невероятно сексуальным таинственным ценителем алкоголя), но это все тут же развеялось, стоило тому начать задыхаться, и с покрасневшим лицом принимать бутылку воды от Кюбина, который позже еще и нахлопал ему по спине для большей уверенности. Ханбин краснеет, как и от непрошенного воспоминания, так и от слов Хао. Нахмурившись, он стягивает свои штаны до конца, а затем позволяет стащить себя с дивана, когда Хао меняет их местами, откидываясь на подушку и опираясь локтями на то место, где только что сидел Ханбин. Он стягивает брюки, обнажая трусы, где на темно-синей ткани уже темнело мокрое пятно. И когда он подзывает Ханбина одним взмахом руки, тот следует за ним, не представляя ни единой другой вселенной, где он сделал бы что то иное. – Боже, - Хао шепчет, когда Ханбин наконец то освобождает его от оставшихся слоев одежды, обхватывая пальцами его член. И поскольку Ханбин не был бы Ханбином, если бы не сделал это, он встревает, – Хорошая догадка, но не совсем так. Но Хао лишь наблюдает за ним, полуприкрыв глаза, и Ханбин решает, что сегодня он побудет хорошим. Но только сегодня. Большой палец размазывает влагу по чужому кончику члена, проводя ею по всей длине. В тех местах, куда она не доходит, кожа неприятно защемляется, и Хао шипит. Но прежде чем Ханбин успевает дотянуться до тумбочки со смазкой, Хао внезапно хватает его за затылок, жадно притягивая к своим губам, облизывая и покусывая. Ох. Так он сегодня особо нуждающийся. Настолько, что он не может уследить за этим, судя по тому, как стукаются их зубы, и как Хао втягивает воздух, когда возится с оставшейся рубашкой Ханбина. Это странная энергия, исходящая только от кого-то абсолютно заведенного и действующего будто на последней грани сознания – подобно последней, яркой вспышке света звезды перед тем, как она угаснет в небытии. И Ханбин движется вместе с ним, отдавая и принимая все в полном объеме, когда голова кружится от собственного желания. Нельзя отрицать, что ему даже немного нравится такой Хао. – Нет, - внезапно выдыхает Хао между поцелуями, – продолжай. Тогда Ханбин понимает, что его ладонь неосознанно замерла в том месте, не двигаясь, боясь причинить Хао боль. Ему приходится толкнуться своими бедрами. чтобы Ханбин понял: Хао все равно. Он хочет этого; и Ханбин понятия не имеет, несмотря на боль или из за нее. Но он хочет этого настолько сильно, что он уже не может допустить того, чтобы Ханбин медлил даже на секунду, не говоря уже о том, чтобы он отлучился ради чего то столь не важного, как смазка. Боже. Обычно он не такой – обычно, между ними, именно Ханбин тот, кто просит о боли. Пощипывание, покусывание, отсутствие смазки – все это, как уже знает Хао, Ханбин примет со стоном на губах. И этого уже достаточно для того, чтобы Ханбин задался вопросом, не произошло ли чего то такого во время сегодняшней экспедиции мужчины, что заставило его настолько выйти из себя. Или, может быть, дело было совсем не в этом, и они просто слишком долго проводили время вместе, что Ханбин повлиял на это самим собой. Несмотря на все это, Ханбин издает судорожный стон от откровения – Хао не просто не против этой боли, он достаточно доверяет Ханбину, чтобы позволить ему это. И тогда он дает ему то, что он хочет. Он усердно двигает ладонью по всей длине Хао, позволяя ему захватывать его рот поцелуями. Когда Хао, наконец, матерится прямо ему в губы, его бедра дрожат в момент, когда белые полосы распластываются по его животу и пальцам Ханбина. Ханбин удерживает его все это время, смотря на то, как его глаза закрываются, а рот приоткрывается в уязвимом блаженстве. Этот Хао был чертовски великолепен в таком виде. Этого зрелища почти достаточно, чтобы кровь снова прилила к члену Ханбина, и будь проклят рефрактерный период. Но когда Хао открывает глаза, Ханбин может сказать, что он полностью истощен. Звезда, что горела горячо и быстро, ярко взорвалась. Теперь остался лишь тусклый осадок. – Могу я принять душ? - бормочет Хао, стараясь выпрямиться и наклониться за салфетками на боковом столике. Риторический вопрос, просто вежливость, учитывая то, что он находится в квартире Ханбина. Он дает несколько салфеток Ханбину для его теперь липких пальцах, а сам вытирает остатки со своего живота. Это был не первый его поход в душ за день. Ханбин мог точно сказать, что Хао принял его прямо перед тем, как прийти сюда, заскочив к себе домой после работы. Он чувствовал мягкий и чистый запах его кожи, слабую смесь кокоса и ванили. – Конечно нет. Хао бросает на него равнодушный взгляд. Ханбин чуть толкает его коленом. – В ванной полотенце для тебя. Тоже самое. Розовое. Еще одна улыбка, но на этот раз благодарная. Прежде чем встать, Хао сжимает его колено, – Спасибо, Ханбин. И тогда Ханбин думает, что возможно ошибся во всех своих расчетах, звезды сошлись не так и все такое, потому что сквозь шум льющейся воды он слышит, как Хао зовет его по имени из ванной. Когда Ханбин выглядывает в открытую дверь, Хао стоит одной ногой в кабинке. – Хочешь присоединиться? И здесь Ханбин проводит больше времени на коленях, чем на ногах, когда достигает второго оргазма, хватаясь за Хао будто за буй во всей этой воде. Иногда все происходит именно так – когда им не нужно доводить все до конца. Иногда они уставшие, как, очевидно, сегодня Хао. Иногда у них совсем мало времени, и они перепихиваются перед рабочей неделей, в перерывах между их поручениями. А иногда им просто нравится так – что то быстрое и грязное. В конце концов, именно для этого они есть друг у друга. Как только Хао переодевается в свежую одежду, которую достает из своей большой сумки, набитую ночными принадлежностями, он со стоном падает на кровать Ханбина. – Блять, - он бормочет в подушку. – Я вымотан. Ханбин хватает чужой телефон с тумбочки в ванной, забираясь в постель рядом с ним. – Не забудь поставить будильник, если нужно. График Хао может быть таким же переменчивым, как и все вулканы, что он изучает, и чаще всего он выходит из дома очень ранним утром. Он поднимает голову, темные волосы уже превратились в беспорядок. – Черт, точно. Спасибо, - Хао забирает телефон из его рук и, прищурившись, пробегается по нему взглядом, борясь с наваливающийся сонливостью. – А ты не забыл… про свою овсянку? Ханбин непонимающе смотрит на него, прежде чем что то щелкает у него в голове. – О боже, мне нужно переложить ее в холодильник. Возможно, он слишком часто начинал выходные дни Хао с сообщений “боже я сейчас убьюсь”, и причиной этому слишком часто было плачевное состояние его замороженного завтрака. И, честно говоря, это кажется странно трогательно, что Хао вспомнил именно эту деталь, будучи в таком уставшем состоянии, не говоря уже о том, что смог сказать ему об этом. Поставив будильник, Хао кладет телефон на тумбочку – и просто остается в таком положении, погружаясь в сон. Ханбин улыбается сам себе, умиляясь. Аккуратно переложив порции овсянки из морозилки в холодильник, Ханбин возвращается, чтобы аккуратно переложить руку Хао на кровать, после укрывая их обоих одеялом, переворачиваясь на бок, в конце концов засыпая под отдаленный шум машин за окном и приглушенное подушками сопение.

***

Когда Ханбин наконец просыпается, он обнаруживает пустое место рядом с собой, а на чужой подушке все еще виднеются вмятины. Он быстро исправляет это, заправив одеяло и взбивая подушку – и вот, это место уже не пустое. Оно просто такое как есть, будто здесь никого и не было. Телефона на тумбочке больше нет, как и кожаной сумки на комоде. Ханбин напевает себе под нос, пересекая гостиную, направляясь на кухню, открывая холодильник. Его овсянка отлично разморозилась за ночь. Самое приятное в работе в танцевальной студии – это то, что Ханбин может распоряжаться своим максимально гибким графиком как хочет. Сейчас только половина девятого утра, так что у него полно времени до того, как в час дня начинается его первое занятие. У него был довольно необычный график, особенно по сравнению с большинством других людей, работающих с девяти до пяти. Но это ничто по сравнению с графиком Хао, у которого всегда был самый непредсказуемый, меняющийся график. Их свободное время совпадало ровно настолько, чтобы они смогли увидеться, если повезет, раз в неделю, или раз в две-три недели, если все было нестабильно. Даже если все в конце концов все равно зависело от Хао, со всеми его долгими сменами в лаборатории и обсерватории, вдобавок к его экспедициям. Так что в большинстве случаев, когда они все же видятся, то сразу переходят к делу – страстные поцелуи и тяжелые вздохи. И нет никакой гарантии, как скоро они увидятся в следующий раз, поэтому они всегда стараются извлечь из этого максимум. Если память не изменяет Ханбину, то Хао был точно таким же еще в колледже пять лет назад. Вечно занятым, но, казалось, только еще более расцветающим благодаря этому. Если честно, тогда Ханбин не очень много о нем знал. Когда он впервые встретил Хао в общежитии Рики на втором курсе, Хао зашел лишь для того, чтобы занести бутылку какого-то алкоголя по просьбе Рики, и тут же улизнул, сославшись на какое то выступление со скрипкой, которое было на чьей-то свадьбе. Рики объяснил, что они были давними друзьями, их семьи хорошо общались, и они ходили в одну среднюю школу. Его родители были в восторге, узнав, что он будет учиться в одном колледже с Хао, который, по словам Рики, был так называемым “золотым мальчиком” в их школе. – Ну, - поправил себя Рики. – все еще является таковым. Самый золотой мальчик из всевозможных. И Хао оправдывал свою репутацию. В кратких проблесках, когда их пути пересекались, всегда казалось, что Хао нужно срочно куда то бежать, где-то присутствовать. И если это не была одна из его подработок с выступлениями на скрипке, то это было мероприятие студенческого клуба, или же подготовка к предстоящему экзамену, или вообще, черт возьми, очередная подработка, вроде проверки тестов или репетиторства. Ханбин, который провел большую часть студенческой жизни, тихо учась и не вылезая из своей скорлупы, понимал, что это нормально – быть никем. Хао всегда казался ему особенным, почти нереальным – кем то, кому было суждено достичь успеха. Подобно Афине, явившейся из головы Зевса во всем своем взрослом величии, Хао уже в колледже, казалось, доподлинно знал, кто он, чего желает, и как этого добьется. Через четыре года после колледжа, после того как Хао защитил свою диссертацию по вулканологии, он переехал на запад, через всю страну, в город, где сейчас жил Ханбин. Тут он и получил должность в вулканической обсерватории. Ханбин разговаривал по телефону с Мэттью, когда его лучший друг внезапно выпалил эту информацию между разглагольствованиями о своих надоедливых коллегах и о последних картах с покемонами. – О, кстати, ты помнишь Хао, да? Чжан Хао? Он, кажется, скоро переедет в твой город по работе. – А, да. Я помню его, - отвечал Ханбин. – Это круто. Напомни, чем он занимается? – Он что то типа вулканического ученого. Вулканолог, вот. Я знаю, что вы особо не были близки в колледже, но да. Просто хотел дать тебе знать, раз уж так. – Нет, все окей, - неубедительно. – Возможно, я даже свяжусь с ним. Ханбин не стал делать этого. Ну, точно не специально. Примерно в это же время в прошлом году он возвращался домой на автобусе с работы, когда случайно ответил на историю Хао в инстаграм. Или, если быть точнее, его палец соскользнул вверх по экрану, обреченно касаясь смайлика с глазами-сердечками, когда автобус внезапно дернулся перед остановкой. И вот, он уже уставился испуганными глазами на табличку “Сообщение отправлено!” на экране, наложенное поверх фотографии пейзажа, которое Хао выложил с подписью “новые любимые места”. Нет, это был даже не просто пейзаж. Это был его город. Тот самый, который он видел из окна автобуса: здания, яркие огни и люди, толпящиеся на тротуарах, – все это пронеслось мимо, превратившись в одно оживленное пятно, когда автобус снова тронулся с места. Рядом больше не было ни Рики, ни Кюбина, ни Мэттью, которые разряжали обстановку, как и всегда. Все они остались на восточном побережье, где учились в колледже. Ханбин рассуждал у себя в голове – возможно, ситуацию еще можно спасти. Учитывая контекст, возможно это была не самая страшная вещь, которую он мог отправить.

beeeeen_0613: Привет, Хао! Добро пожаловать в город! Ты только что переехал сюда?

Ответ пришел не более чем через две минуты.

notzhao: привет, ханбин, рад видеть сообщение от тебя. и спасибо :) я переехал только на прошлой неделе

После этого ничего особенного не произошло. Они встретились сначала за ужином. Ужин перешел в выпивку, а выпивка перешла в квартиру Ханбина в нескольких кварталах от бара. Стоило признаться, разум Ханбина был немного затуманен, когда он наклонился, чтобы поцеловать Хао. Возможно, это даже не было таким уж сюрпризом. Он всегда находил Хао привлекательным, еще в колледже, и каким то образом, после окончания учебы он стал еще привлекательнее. Его волосы были длиннее, шелковистые темные пряди спадали на скулы. Форма лица стала более заостренной, остатки юности исчезли в погоне за ученой степенью. В тот вечер его свитер так хорошо облегал широкие, резкие линии плеч, а розовый блеск подчеркивал пухлость губ. Возможно, единственным сюрпризом было именно то, что Хао ответил ему взаимностью – причем настолько пылко, будто он ждал этого, – и они рухнули вместе, потные и запыхавшиеся под конец ночи. Прошел почти год с тех пор, как это произошло – дружба, балансирующая на грани близости и непринужденности. Может быть, это кажется странным, насколько хорошо они сейчас знают друг друга, после того как были практически незнакомцами все обучение в колледже. Ну, в каком то смысле знают. Ханбин знал, как выглядит Хао, когда хочет, чтобы пальцы Ханбина были у него во рту; как он выглядит под ним, нахмурившись, когда пытается привыкнуть к ощущению Ханбина внутри него; как он смотрит на него сверху, впиваясь зубами в нижнюю губу, когда толкается в Ханбина, быстро и уверенно; как он выглядит, когда кончает – густые брови сведены вместе, пока низкий стон вырывается в основание шеи. Он знает все это, и даже больше, он знает то, что другие, вероятно мечтают тоже знать об этом. Но существует четкая граница между тем, чтобы знать, и тем, чтобы быть частью этого, определяемая тем, насколько далеко захочет зайти Хао и наоборот, если уж на то пошло. И это определение легко можно объяснить одним словом. Друзья. Потому что это то, кем они являлись друг для друга. Типа того. Он думает, что возможно, все могло бы быть немного по другому, если бы они уже были друзьями до того, как все это началось. Но эта грань быстро размылась, когда они внезапно перескочили от простых знакомых к засунь-мне-свой-член-в-рот-приятелям – и все это запуталось под покровом их пересекающихся путей со времен колледжа. Там все было по другому. Потихоньку Хао сблизился со всей компанией друзей Рики. Он часто приносил Кюбину пакетики сушеного манго и не упускал возможности потрепать его по голове, когда тот подходил поздороваться с ним. Хао и Мэттью оказались на одном факультативе по общественным наукам, и поладили в результате травмирующего группового проекта, который сделал их друзьями на всю жизнь, чего и требовали ужасы студенчества. Что касается Рики – что ж, атмосфера между ними всегда была комфортной, и у Ханбина возникло ощущение, что Хао заботился о нем, как о младшем брате. И хотя Рики никогда не говорил этого вслух, он тоже воспринимал его, как своего старшего. И был просто Ханбин. Который так ничего и не добился в отношениях с Хао, в чем преуспевали остальные. Здесь нечего приукрашивать; это просто факт. Поэтому, естественно, для их друзей стало небольшим шоком, когда они узнали, кем Ханбин и Хао стали друг для друга с тех пор, как встретились после окончания колледжа.

eumppappa apologist: ханбин так когда ты собирался рассказать нам что ты и хао теперь лучшие друзья

eumppappa apologist: не могу поверить что я это узнал от мэттью

hamcat: Ну да но сомневаюсь на счет лучших друзей

hamcat: Но да, с Хао весело

moothew: НАКОНЕЦ ТО

eumppappa apologist: омг кажется грядет новая эра

lovelicky: погодите … я что то чувствую

lovelicky: @hamcat что ты имеешь в виду под “весело”

hamcat: Ну

hamcat: Мы переспали?

moothew: АЛО ??????

eumppappa apologist: ЧЕГО ПРОСТИТП

lovelicky: так так так

lovelicky: мой гей радар никогда не подводит.

И теперь перенесемся в настоящее время, где Ханбин посвящен в Хао на таких уровнях, которые были закрыты для всех его друзей, в вещи, которыми просто нельзя поделиться. Вещи, которыми, откровенно говоря, Ханбин и не хочет делиться. В том, что между ними есть, есть свой некий комфорт. Для кого то вроде Ханбина, который всегда чувствовал необходимость контролировать каждую мелочь в своей жизни, это ощущалось как передышка, ослабление вечно натянутых струн. Никаких обязательств. Такого рода отношения никогда бы не сработали для Ханбина, но, конечно, так было только до встречи с Хао. Тогда он был слишком уязвимым, легко поддаваясь влиянию старшего и его малейшим поступкам и словам. Его сердце никогда бы не пережило чего то столь такого. Только не снова. В свои двадцать семь лет Ханбин стал намного увереннее в том, какое место он занимает в этом мире. Пустота наполнилась вещами, которые делали его жизнь стоящей. Ему платят за танцы и постановку хореографий. Он живет в центре города, где каждое воскресенье ходит на фермерский рынок, чтобы купить свежую пасту ручной работы и яркие тюльпаны. Он выбирает две виниловые пластинки из своей коллекции, чтобы поставить их каждый вечер перед сном. Он получает друга и сексуального партнера в одном лице, в городе, где со свиданиями все плохо, а люди раздражают, и все, чего ему иногда лишь хочется, это просто отключить свой мозг и упасть в чьи нибудь объятия. А с Хао, который всегда казался очень уверенным в себе, это получается слишком естественно. Когда Ханбин выходит из душа, протирая запотевшее зеркало, он матерится. Там, справа на его шее, отчетливо как ясный день, горит темно-фиолетовая отметина.

ханбин: [Photo U327E8K.png]

ханбин: Извольте объясниться сэр

хао: ох боже

хао: прости :(

хао: я похоже переборщил упс

ханбин: это навевает воспоминания о старшеклассниках

ханбин: или о каком нибудь крутом студенте, который не решил получать ученую степень

ханбин: я слышал что за это ее могут лишить

хао: о нееет

хао: что бы я делал без моего невероятно узкоспециализированного диплома, которые дает мне право на одну из примерно пяти доступных должностей в мире и платит мне бешеные деньги

ханбин: кстати насчет работы… как оно? прошлой ночью я замети

Ханбин нажимает на клавишу, пока сообщение полностью не стирается. Вместо этого он нажимает на смеющуюся реакцию на последнем сообщении Хао. (Засос покрывается толстым слоем консилера, прежде чем Ханбин уходит на работу. Но после трех часов в студии и множества утомительных занятий, некоторые из его учеников все же начинают замечать медленно появляющееся пятно на его шее. После урока они дразнят его настолько, что тот заливается густым румянцем, что его засос почти теряется из вида.)

***

Ханбин придерживается распространенного мнения о том, что понедельник – худший день недели. Если бы это был обычный вечер понедельника, Ханбин сбросил бы с себя груз прожитого дня, разминая ноющие мышцы под струями душа, прислонившись лбом к кафельной стене и сочувствуя самому себе из за предстоящей недели. Как бы сильно он ни любил танцы и преподавание, в конце концов, работа есть работа. Но по ряду причин именно в этот понедельник он отодвигает все свои обыденные дела и переключается на что-то более хорошее. Во первых, это последняя неделя перед Рождеством. Ему есть чего ждать на следующей неделе, но в основном это свобода от своих привычных дел на праздники, и сладкий вкус предвкушения успешно заглушает запах пота, который остается на его одежде после долгого дня в студии. И во вторых, пошел снег. Первый снег этой зимой. Ханбин вырывается из объятий Хао, садясь на кровати. Позади себя он слышит, как Хао недовольно хнычет; одеяло соскользнуло вместе с ним, обнажив тело, позволяя холодному воздуху ворваться в их теплый кокон. – Боже мой, смотри, - Ханбин указывает на окно. Сквозь тонкие жалюзи белый отблеск снега рассеивает вечернюю темноту. – Снег пошел. Он чувствует, как пара рук обвивает его талию, а затем тело прижимается к его спине – кожа к коже, немного холодно. Несмотря на то, что обычно он довольно таки теплый, Ханбин чуть подрагивает. Они не всегда считают необходимостью обниматься после секса, но в моменты, когда ночи становятся холоднее, они (читать как Хао) часто ищут тепла в касаниях друг друга, которые не сможет заменить ни один обогреватель. Ну, знаете, инстинкт самосохранения и все такое. К тому же, это приятно – просто прижаться к кому то, без сексуального подтекста. Это ощущается как осознание присутствия другого человека, надежно и успокаивающе. Приятно просто находиться рядом, друг с другом. – Похоже на то, - говорит Хао, и его дыхание щекочет ухо Ханбина. Он опирается своим острым подбородком на его плечо. – Мы должны отпраздновать это чем нибудь теплым и вкусным. Ханбин фыркает, поворачиваясь лицом к Хао в объятиях. – Так говоришь, будто кто то из нас умеет что то готовить кроме рамена. Хао вздыхает и утыкается лицом в шею Ханбина. – Не ломай атмосферу, ладно? Я пытаюсь быть хорошим хозяином. Поскольку квартира Хао была больше, оснащена более современной техникой и явно менее заставлена барахлом, они с самого начала договорились проводить большую часть своих встреч именно в его квартире. Но даже на кухне с большим столом, плитой и со всеми навороченными функциями “умный дом”, ни Хао, ни Ханбин, не знали, чем отличается лопатка от ножа достаточно хорошо, чтобы избежать возможной поездки в отделение неотложной помощи. Поэтому неудивительно, что мусорное ведро на кухне было завалено только коробками еды навынос. – Ладно, уважаемый гостеприимный хозяин, что тогда предлагаете? За окном мягко падает снег, желтый свет фонарей мигает сквозь снежную крупу. Хао все еще прижимается к спине Ханбина, зарывшись лицом в его шею, поэтому его ответ звучит немного приглушенно. – Ты будешь Шин рамен или Джин? Двадцать минут спустя они перебираются на кухонный островок, кое как одетые – Хао без штанов, а Ханбин в майке, – поворачиваясь на высоких кожаных барных стульях, чтобы наброситься на свои тарелки с горячим Шин раменом. (фирменное блюдо их собственного приготовления, которое включает в себя яйцо и кимчи, любезно предоставленные местным супермаркетом) Характерный звук недавно включенного обогревателя доносится где то сзади. Все странно по домашнему. И это приятно, иногда заглянуть занавес, увидев такого Хао. Просто человека, которому приходится выковыривать кусочки яичной скорлупы из своей тарелки из за своих раннее отважных, но жалких попыток расколоть яйца ровно. Все это время Ханбин улыбается, взяв салфетку и указывая на остатки, которые он забыл убрать. Иногда Ханбин думает, что ему нравится эта сторона их отношений так же сильно, как и грязная их часть. (Он не уверен, что это тоже должно показаться ему странным.) Последние, по крайней мере, пять минут, Хао безуспешно пытается объяснить суть дорамы, которую он начал смотреть. – Так вот, весь сюжет в том, что каждый раз, когда она кого то целует, - одна из его палочек со звоном выскальзывает из ослабевшей хватки, – в полночь она превращается… - хрипит он, задыхаясь от смеха, - в собаку. Его тело сотрясается от смеха так сильно, что Ханбин не может не улыбнуться вместе с ним. Не из за того, что говорил Хао (черт знает о чем вообще эта дорама), а из за того, насколько заразительно веселье Хао, выплескивающееся наружу взрывами. Он смеется, не стесняясь, громко и звонко, переполненный несомненным счастьем. Это поразительно, осознавать контраст в такие моменты между тем, каким он представлял себе Хао в колледже, и тем человеком, который сейчас сидит прямо перед ним. – Что за нахрен? - улыбаясь, отвечает Ханбин. – Она хороша, тебе надо тоже посмотреть! - настаивает Хао, когда уже переводит дыхание. Как раз в тот момент, когда Ханбин собирается предложить, что, возможно, они могли бы посмотреть вместе, на телефоне Хао раздается звук уведомления. – Черт, - Хао ругается, спустя минуту созерцания экрана, раздраженно проводя рукой по волосам. – Что то произошло? - говорит Ханбин с набитым лапшой ртом, поднимая взгляд. – Ничего такого, просто, - рука опускается на затылок, позволяя темным прядям упасть на глаза. – Мой рейс домой только что отменили. Всю неделю были снежные бури. Кажется, я не смогу поехать домой в эти праздники. Ну, да. Определенно не совсем “ничего такого”. Если ему не изменяет память, Хао упоминал, что всю следующую неделю у него выходные; он планировал полететь обратно на восточное побережье, чтобы провести Рождество со своей семьей. Но если он не сможет сделать этого… – Черт, - Ханбин кашляет, чуть не подавившись лапшой. Он проводит салфеткой по рту, борясь с жжением в горле. – Серьезно? Мне жаль. Он нащупывает свой телефон, чтобы открыть приложение погоды. – Насколько все плохо? Неужели у тебя вообще нет шансов успеть на последний рейс перед праздниками? – Похоже нет. Погода просто дерьмо, - сетует Хао, все еще не отрывая глаз от экрана. Про лапшу он уже давно забыл. Протяжный выдох вырывается из его рта. – Блять. Вот и разрушились все мои планы на отпуск. На самом деле, Хао не так уж и часто говорит о своей семье. Однако Ханбин понял, что времени, которое он мог провести с родителями, стало чрезвычайно мало с тех пор, как он окончил колледж. Он находился на восточном побережье, совсем рядом с тем местом, где родился и вырос Хао, но после переезда ради получения своей ученой степени, он лишился возможности провести время с семьей. И теперь, когда он перевез свои вещи через всю страну на западное побережье, возможностей наверстать упущенное у него очень мало. – Тогда почему бы тебе не присоединиться ко мне и моей семье на Рождество в этом году? Это инстинктивное приглашение сорвалось с губ Ханбина еще до того, как он успел подумать и осознать его весомость. Его эмоции опережают мысли, и он улыбается, когда он смотрит на Хао, до него доходит смысл сказанных слов, и он старается из за всех сил скрывать нарастающую панику, которая могла отразиться на его лице. Хао поднимает на него удивленный взгляд. Для него это был вполне себе правильный вопрос. Но, увидев реакцию Хао, то, как его челюсть упала, а брови приподнялись – что ж, Ханбин больше не был уверен в чем либо. Было ли странно с его стороны спрашивать о таком? Их взгляды встречаются, и Ханбин не совсем уверен, дышит ли он. – Ого… Это.. правда очень мило с твоей стороны. - он моргает. – Я не- В плане, я не хочу мешать и все такое… А. Он просто думает, что помешал бы. Ханбин снова расплывается в улыбке, на этот раз ободряющей. – Вообще нет, честно! Моя сестра не приедет на Рождество в этом году, так что мои родители будут более чем рады увидеть на празднике кого то, кроме меня, - быстро объясняет Ханбин. – К тому же, если они узнают, что случилось, они тем более не смогут оставить тебя. Он не знает, чего ожидать – возможно, еще большего колебания со стороны Хао, или даже вежливого отказа, – но он приятно удивляется, когда Хао почти сразу же отвечает: – Ладно. Он улыбается, как обычно, сжимая губы, так искренне и немного мило. Его глаза темные, он даже не моргает, когда смотрит на Ханбина. – Я согласен, Ханбин. Серьезно. – Хорошо, да, - заверяет Ханбин. Жгучий привкус лапши во рту давно исчез, но теперь по груди разливается что то горячее, приятное и обжигающее. – Тогда я скажу родителям, они будут рады. Им лишь бы дай повод пригласить каких нибудь гостей. – Я рад! - Хао делает короткую паузу, продолжая. – Они знают… кто я? Точно. – Они, ну, знают тебя. Ну, то, что мы учились вместе, и ты переехал сюда в прошлом году. И что мы теперь друзья. - он сглатывает. – Только что друзья, очевидно. – О, да. Очевидно, - еле слышно вторит Хао с непроницаемым выражением лица. Он избегает взгляда Ханбина, его пальцы рассеянно обводят чехол телефона. – Это будет весело, - убеждает Ханбин, внезапно чувствуя необходимость разбавить обстановку. – Ну, настолько, насколько это возможно в обычном пригороде. Блять, ладно, у меня не очень хорошо получается убеждать. Но я обещаю, что в моем родном городе есть чем заняться, кроме того как передергивать в машине на парковке. Хао повел бровью. – Не думал, что есть и такой вариант. – Я имею в виду, это и не вариант. – Ну ну. Ты не такой уж и прямолинейный, как я думал, Ханбин, - говорит Хао, скрещивая руки на груди, слегка ухмыляясь. – К твоему сведению, в глазах мамы и папы Сон я очень примерный, - смеется. – Даже не пытайся что то натворить, чтобы они перестали так думать. – Не волнуйся, я буду вести себя хорошо, - отвечает Хао. Наверняка он знает, какой эффект произведут эти слова, судя по его взгляду, направленному на Ханбина. Ему приходится приложить немало усилий, чтобы не перевести разговор на что то, что снова привело бы к тому, что их локация сменилась снова на постель. – Так и надо. Мы же можем побыть нормальными несколько дней? Можем. Он думает о домашней еде, горячем какао у камина и лежании в сугробах – никаких обязанностей и дел, которые нужно выполнять, никаких смен, которые нужно отрабатывать, никаких танцев, которые нужно ставить. Всего лишь на неделю он станет просто обычным сыном семьи Сон, о котором будут заботиться. Это так ностальгично и глупо, потому что он снова чувствует себя ребенком, который сходит с ума от идеи пригласить друга, с которым можно провести время. Но в этом и весь смысл зимних праздников. Так и должно быть. Особенно перед лицом альтернативы, где Хао мог бы провести свой отпуск в полном одиночестве. Это абсурдное допущение, особенно если учесть, что семья Ханбина живет совсем рядом. – Ага. Прямое определение слова “нормальный”. - выражение лица Хао становится более понятным; теперь он свободно улыбается. – В любом случае, я правда ценю это. - его ладонь ложится на бедро Ханбина. Она холодная; Ханбин чувствует это через ткань своих спортивных штанов. Кажется, Хао неровно дышит к его бедрам, ведь всегда находит способы прикоснуться к ним, будь то в спальне или нет. Ханбин соврет, если скажет, что против этого. – Будет приятно наконец познакомиться с твоими родителями. – Ага, - хрипло отвечает Ханбин. Он старается не заострять внимание на слове “наконец”. Люди обычно знакомятся с родителями человека, с которым они спят без каких либо обязательств? Или это уже значит что то другое? Ханбин прочищает горло и откашливается от своих мыслей. – Ты им понравишься. Они, кстати, живут всего в двух часах езды на машине отсюда, так что я отвезу нас. Обычно я остаюсь на три дня, так что я думал о том, чтобы приехать за день до праздника и уехать на следующий день после него, пойдет? – Звучит идеально. - то, как Хао произносит это, заставляет Ханбина вздрогнуть, несмотря на включенный в комнате обогреватель. Слишком просто и мягко. – В каком направлении? – В северном. А что? Хао задумчиво мычит. – Значит мы поедем мимо горы Сент-Хеленс по пути туда. Конечно. Дайте вулканологу карту в руки и он сам нанесет на нее все близлежащие вулканы. – А, точно. Я проезжаю мимо нее каждый раз. – Ах, повезло, - говорит Хао. – Я особенно тепло к ней отношусь после того, как написал о ней часть своей диссертации. Ханбин застенчиво улыбается. – Честно говоря, я никогда не ходил специально чтобы посмотреть на нее. Или бывал там. Я просто проезжал мимо, ну и как то так. – Что? - внезапно Хао смотрит на него так, будто он только что сказал ему самую страшную вещь на свете. – Ты шутишь. У вас, прямо тут, буквально почти на заднем дворе, находится одна из самых значимых географических достояний страны, и ты говоришь мне, что просто проезжал мимо…? Ханбин вскидывает руки в притворной защите. – Ладно, ладно, боже, почему у меня такое чувство, будто я только что совершил преступление? Хао разочарованно качает головой. – Ох, Ханбин. Потому что так и есть. Вот в чем проблема: Ханбин ни черта не смыслит в вулканах. Он всего лишь обычный местный, который ничего не понимает в, вероятно, до умопомрачительности сложной науке, которая заставляет грохотать огромную гору под их ногами. И в присутствии Хао, его положение только усугубляется. Несмотря на ночи, которые он проводит со старшим, они никогда особо не говорят о том, чем он занимается – не более чем в общих чертах. Конечно, ему было интересно, учитывая, что они работают в совершенно разных областях, но Ханбин всегда чувствовал, что он никогда достаточно не смог бы понять Хао. И тогда, в колледже, и сейчас – ему всегда казалось, что Хао делает нечто большее, чем обычная жизнь, что то большее, чем Ханбин когда то мог понять. Тогда это его немного беспокоило. И, возможно, беспокоит до сих пор. – Значит ты возьмешь меня с собой, - внезапно говорит Ханбин. – Мы пойдем туда. – Что? Серьезно? - не впервые за сегодня, Хао снова смотрит на него с удивлением, – Ты хочешь? – Что ж, я беру тебя с собой домой. Мне кажется справедливо, если ты тоже покажешь мне свое родное место, - он не верит в свои слова, когда произносит их вслух. Обмен – раскрытие друг другу части своей души. Хао ухмыляется. – Звучит хорошо. Ханбин думает так же.

hamcat: Вопрос

hamcat: Странно ли приглашать своего друга по постели на Рождество с семьей

eumppappa apologist: ЕЩЕ РАЗ

hamcat: Ну в дружеском смысле конечно

hamcat: Хао не сможет уехать домой на Рождество поэтому я пригласил его к себе домой

lovelicky: да ну не …

moothew: БРО?

moothew: что будет дальше, ‘странно ли просить у своего секс друга руки и сердца но чисто в дружеском смысле клянусь’

hamcat: ТИХО

hamcat: Мне нужны нормальные ответы

eumppappa apologist: мой ответ - да <3

moothew: какого черта, конечно да

lovelicky: это конечно не логично но. мне кажется это странно только если ты сделаешь это странным

hamcat: Блин ну

hamcat: Я думал это хорошая идея…

hamcat: Он вам что нибудь писал по этому поводу?

lovelicky: еще нет

eumppappa apologist: ну знаешь

eumppappa apologist: я подумал и могу сказать, что все даже не так плохо как кажется

eumppappa apologist: до того момента пока ты не попытаешься сделать вид, что ничего не было, когда это было

eumppappa apologist: потому что ты не умеешь врать

hamcat: ???

hamcat: С чего бы мне врать и о чем???

eumppappa apologist: ну даже не знаю, о том что ты скажешь своим родителям когда они спросят что между тобой и хао??

hamcat: Я не буду ни о чем врать?? Мы друзья

eumppappa apologist: ну раз уж ты так сказал /без сарказма

lovelicky: ^^

hamcat: … Это почему то прозвучало еще более саркастично но ладно

hamcat: Еще один вопрос

hamcat: Странно ли купить ему подарок на Рождество

moothew: ох братан

***

хао: [Screenshot 39ND92.png]

хао: проверка состояния сон ханбина… как мы себя чувствуем

ханбин: Я сейчас умру.

хао: от горя или возбуждения?

ханбин: И ТО И ТО

ханбин: Это лицо… Как это возможно что Джэхен все еще так хорошо выглядит даже почти лысый

хао: я убеждаюсь в том что одень его в мешок картошки, он все еще будет так же хорош

ханбин: Так и есть

ханбин: Вздох

ханбин: Не трогайте меня ближайшие 500 дней

хао: дневник армейской ждули ханбина, день первый: все идет хорошо! (он грозится впасть в спячку)

ханбин: Я СКАЗАЛ никому не трогать. Даже семье и друзьям

хао: хммм интересно что скажут твои родители на это когда я появлюсь один у их двери

ханбин: Сказал так будто сможешь поехать туда без меня, принцесса пассажирских сидений

хао: заткнись

Однажды, еще во времена старшей школы, один парень одолжил Ханбину свой зонтик. На улице шел ливень, и он, вероятно, видел, как Ханбин неуверенно топтался под навесом, дрожа от мысли о предстоящей пятнадцати минутной прогулке до дома под дождем. Внезапно в его руки сунули зонт, и когда он повернулся, чтобы посмотреть на высокого парня, то узнал в нем своего одноклассника по геометрии, Ыйджу. Тот уже надевал капюшон своей куртки, когда быстро пробормотал вслед: – Иди, пользуйся им. - прежде чем пригнуться и выйти под ливень. Сам зонт оказался дешевой, непрочной палкой, которую можно было найти в любом магазине на углу. Но когда он посмотрел на него, Ханбин не мог не заметить, как учащенно забилось его сердце, а уголки рта поползли наверх. Когда он попытался вернуть зонт на следующий день, Ыйджу сказал оставить его себе. Ханбин не сдался и настаивал хотя бы на том, чтобы оплатить его обед в качестве благодарности. Так они провели обеденный перерыв вместе, а после и на следующий день, и далее. То, что началось с ошибки выйти на улицу, не проверив прогноз погоды, переросло в зарождающуюся дружбу, когда они проводили много времени вместе. Они учились друг у друга дома, лазали по площадкам, для которых были уже слишком взрослые, собирали мелочь, чтобы купить чипсов и корндогов на заправке после школы, каждые выходные ходили в кинотеатр. Ханбин помогал Ыйджу забирать коробки с книгами из библиотеки для его книжного клуба, а тот посоветовал ему попробовать вступить в танцевальный. Несмотря на отсутствие опыта, когда Ханбин все таки решил присоединиться, то начал участвовать в каждом танцевальном школьном выступлении, и Ыйджу был рядом с ним и до, и после него, помогая нести костюм и наносить макияж закулисами. Шло время, и Ханбин уже хранил глубокую влюбленность в Ыйджу, продолжающуюся в течении следующих трех лет, прежде чем оборваться с неизбежным прощанием, которое следовало после окончания учебы, и дистанцией между ними, когда каждый из них перешел к новому этапу жизни. И, конечно, отказом. Ханбин всегда был из тех людей, которые в конце концов признаются в своих чувствах, даже если ему потребовались годы, чтобы набраться смелости. Он также был из тех, кто не оставляет позади произошедшее и проносит его вместе собой прямо в колледж, где его уязвленная самооценка сделала его неуверенным и тревожным. Тем не менее, Ханбин так и не смог избавиться от зонтика. Он годами ходил с ним в пасмурные дни, на лекции в колледж и обратно до общежития. Это было воспоминание, которое несло в себе гораздо больше, чем просто боль. Это были воспоминания об осторожной доброте и теплых моментах. Это все еще была любовь. Ханбин сентиментальный человек. Он не хотел бы быть таким. Но повсюду он таскает с собой в сумке полароидные снимки, отмечает памятные даты в календарях и годовщины, которые важны только для него; он смотрит на цветы, и думает о человеке, получает подарок и распаковывает его, пока в конце концов это не превращается в любовь. Это причиняло ему боль множество раз – в отношениях, в чем угодно. Достаточно, чтобы он посмотрел на себя со стороны. Когда Хао вошел в его жизнь, ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к нему. Хао смотрит фильмы, которые обычно доводят обычного человека до слез, только для того, чтобы в конце отбросить сухую колкость о том, что главный герой мог бы и спасти свою возлюбленную, если бы хорошо подумал. Он думает, что цветы прекрасны, но розы в вазах его гостиной искусственные. И он целует Ханбина так, словно ему нужно поглотить его, иначе он разобьется на миллионы маленьких кусочков, а затем тихо уходит рано утром следующего дня, будто его никогда там не было. Ханбин смотрит на Хао и думает, что в каком то смысле он ему даже подходит. – Ты решил взять с собой вулканические камни или что? Ханбин помогает Хао закинуть его чемодан, а затем большую спортивную сумку и рюкзак в багажник машины. Клубы конденсата вырывались из его рта, отражая его усилия. Собственные вещи Ханбина уже были убраны куда то в сторону, едва занимая четверть багажника. – А что, не надо? - Хао невозмутим. Ханбин фыркает в ответ. – Ты же понимаешь, что мы едем всего лишь на три дня? – Три ночи, три сумки, все верно. – Да, тут скорее на три ночи на луне, чем у меня дома, - поддразнивает Ханбин, захлопывая багажник. – Ох, Ханбин, не раскидывайся словами, я уверен, что смогу заставить тебя почувствовать себя на луне в течении следующих трех дней, если ты так этого хочешь, - шутит Хао, флиртуя. – Боже, замолчи. За пару дней до поездки Хао беспокоился, что погода будет недостаточно ясной, чтобы они могли рассмотреть вулкан, но, к счастью, этим утром небо было абсолютно безоблачно, даже несмотря на слякоть, скопившуюся на земле после вчерашнего пасмурного снегопада. Он взял на себя ответственность спланировать их поездку к вулкану, отыскав подходящую точку, которая дала бы им возможность максимально безопасной и успешной поездки в зимних условиях. Они потратили все утро на закрепление противоскользящих цепей на шины, а после очищали машину Ханбина от снега и льда, готовясь к предстоящей поездке. Как только они садятся в машину, сразу же включается обогреватель, и даже при этом Хао все еще отказывается снимать свой пуховик, говоря, что ему холодно. Бежевая шапка натянута почти до глаз, пряди темных волос выбиваются из под резинки. Он выглядит невероятно уютно на пассажирском сидении, серьезно сосредотачиваясь на своих обязанностях дорожного диджея в этой поездке. По пути они слушают до смешного разнообразный плейлист песен, начиная от NCТ, заканчивая Chappell Roan и множеством песен женских групп. Хао нельзя назвать жаворонком, но его энергия расцветает в геометрической прогрессии, стоило только включить песню TWICE, чью хореографию он тут же начинает с энтузиазмом демонстрировать Ханбину, будучи пристегнутым к сиденью. Его танцы оказываются довольно опасными для водителя; Ханбин смеется так сильно, что чуть не сворачивает на встречную полосу дороги. К счастью, вскоре дороги становятся менее обледенелыми, но еще оживленнее, чем обычно, ведь слишком много людей уезжают на праздники в их родные дома. Чтобы добраться до окрестностей вулкана, у них уходит чуть больше часа, но еще около двух на то, чтобы подняться по длинным, ветреным дорогам в гору к смотровой площадке, которую Хао и отметил в качестве нужной точки. Дороги на этой стороне горы находятся в плачевном состоянии – на некоторых участках они покрыты гравием, и еще больше усугубляются морозными шквалами, которые выталкивают всю почву из под дороги. У Ханбина был большой опыт вождения в неблагоприятных условиях (в старших классах ему пришлось сдавать свой экзамен на права, когда шел снегопад), но это оказалось все равно достаточно тяжело, поэтому он ехал на минимальной скорости, аккуратно лавируя на крутых поворотах и каменистых склонах. По крайней мере, дорога кажется живописной; чем дальше они углублялись, тем более пышная зелень леса возвышалась вокруг них, окутывая дорогу, серебристые пихты и западные тсуги, покрытые одеялом снега, проносились мимо, создавая завораживающий пейзаж из земли и неба. Ханбин благодарен Хао за то, что он предусмотрительно скачал карту этой местности, потому что связь работала через раз. Как только они добираются до опасных участков дороги, он героически сменял свое амплуа “принцессы на пассажирском сиденье” на роль штурмана, внимательно читая все выцветшие знаки и указывая верное направление. В конце концов, они въезжают на небольшую мощеную стоянку после последнего поворота мимо участка высоких, утонченных деревьев. Здесь было достаточно места для порядка двадцати машин, хотя стояло лишь две. Когда Ханбин выходит из автомобиля, он вдыхает свежий, колючий воздух, и это ощущается так, словно его легкие наполняются кристаллами льда. – Куда теперь, господин ученый Чжан? - спрашивает Ханбин после того, как они достали из багажника нужное снаряжение – рюкзаки, палки, воду и перчатки. – Туда. - Хао кивает в сторону указателя рядом со стоянкой, который выглядит как простая карта. Рядом с ним начинается хорошо протоптанная тропа, вьющаяся вверх по склону дальше, чем они могут увидеть. Поход к смотровой площадке Хао назвал “легкотней”, поэтому Ханбин точно никак не ожидал, что сотни ступенек вверх по крутому склону сделают его в итоге таким запыхавшимся. – Обычно нам приходится проводить долгие походы, чтобы добраться до нужного, хорошего места, но зимой это довольно опасно, - объясняет Хао между вздохами, пока они поднимаются. – Так что на сегодня хватит и этого. – Если ты называешь это легким походиком, то я не уверен, что вообще хочу узнавать, на что похож ваш обычный поход, - раздраженно отвечает Ханбин, глотая воздух. Не подумайте, что Ханбин как то физически не подготовлен. Он танцует почти каждый божий день и вдобавок ко всему ходит в спортзал три раза в неделю. Он смотрит, как Хао идет рядом с ним, заметно более расслабленный. Чем, черт возьми, они кормят этих вулканологов? Территория вокруг тропы удивительно чистая, в основном заросшая кустарниками различных цветов: мшисто зелеными, коричневыми, даже фиолетовыми оттенками. Снег хрустит под ботинками, смешиваясь с водянисто-серым цветом почвы и гравия. Вокруг разбросано несколько деревьев, невысоких и преземистых. Легкие Ханбина обжигает с ошеломляющей остротой, а из носа начинает течь. Внезапно Хао кладет руку ему на плечо, останавливая его на полпути. Он складывает свои палки для ходьбы подмышку, и вкладывает в руку Ханбина грелку. – Давай немного отдышимся, - говорит Хао. Ханбин знает, что Хао не требовался этот перерыв; он просто проявил доброту. Он сжимает грелку для рук между пальцами, чувствуя тепло сквозь перчатки. Каким то образом, он чувствует это и у себя в груди. Спустя время, они продолжают, и Хао идет рядом с ним весь оставшийся путь наверх. Это ощущается довольно приятно; словно звук шарканья ботинок Хао рядом с ним облегчает весь поход, и осознание, что они делают это вместе. Когда они доходят до верхушки тропы, Ханбин кричит от облегчения. – Наконец то, мать твою! - он триумфально выдыхает, упираясь руками в колени. Хао смеется, прежде чем сказать: – Попридержи свои победные речи. Нам все еще нужно дойти до смотровой площадки, вон там. К счастью для Ханбина, прогулка до нее оказалась короткой, и в основном, без подъемов. К тому моменту, как они приближаются к площадке, усыпанной гравием, на краю стоят всего три человека, делая фотографии. Ханбин со вздохом опускается на землю, более чем довольный тем, что смог разбить крошечный лагерь на более менее сухом участке земли. Разгружая рюкзак и вытягивая ноги, он слышит, как Хао говорит, – Ханбин, посмотри. Когда Ханбин поднимает свой взгляд, у него перехватывает дыхание. Под ними расстилается кристальное озеро, гладкое и неподвижное. За водой возвышается заснеженная вершина, по неровным склонам которой льется туман. Она стоит, высокая и чистая, а на небе нет ни единого облака, которое могло бы омрачить ее вид. – Вот она, - говорит Хао, и в его словах слышится чистое благоговение. – Я хотел бы подойти поближе, но центр изучений обычно закрыт в это время года. И все же… Ты правда никогда не видел ее такой, правда же? – Такой - никогда, - Ханбин отвечает, медленно обводя взглядом пустынный, бескрайний горизонт. Ветер хлещет его по щекам, и он следует за его дуновением, поворачиваясь к Хао. Теперь он вспоминает, зачем они пришли сюда. – Расскажи мне о ней. Хао ухмыляется. Ярко, даже на фоне снега. Он указывает на противоположный берег озера. – Видишь тот провал справа? Это часть кратера, где более сорока лет назад произошло извержение. Сейчас мы стоим на той стороне взрыва, которая пострадала меньше, чем другие области, но тут все равно очень хороший обзор. Весь этот кусок был вычерпан, обрушен огромной лавиной и полностью похоронил все это озеро под своими обломками. Ханбин вскидывает брови. – Целое озеро? – Миллиардами тонн породы, - подтверждает Хао. – Если это кажется невероятным, то так и есть. Извержение уничтожило гектары целых лесов, выжгло всю растительность и диких животных в радиусе многих километров. Все это было затронуто, - он указывает пальцем в перчатке на место справа, проводя им до левой стороны, – раньше здесь были целые скалистые долины. Теперь они просто уничтожены и стерты с лица земли. – Черт, - бормочет себе под нос Ханбин. Пейзаж обманчиво тих; и в этой тишине нарастает страх. Эти огромные изваяния на земле, так легко вычерченные одним лишь взрывом. Ханбин чувствует себя крошечным под всем этим, даже находясь на такой высоте. – Это грустно. Когда Хао ничего не отвечает, Ханбин оглядывается в его сторону, ловя чужой взгляд. – Немного, - наконец говорит Хао, затем вновь улыбаясь, и его лицо сверкает нежностью. – А что, если я скажу, что это было необходимостью? – Каким образом? – Если мы будем смотреть только на то, что разрушено, мы не увидим ничего другого. Изменений и восстановления, - на фоне унылой тишины Хао сияет. В его волосах отражается глубокий темно-красный оттенок, которого Ханбин не замечал ранее, а челка щекочет его ресницы, когда он моргает, любуясь открывшимся видом. – Извержение, произошедшее здесь, сравняло леса на огромные расстояния вокруг. Но при этом, взрыв разбросал корни и семена, что позволило другим растениям расти в уникальных условиях, отличных от тех, что были раньше. По мере того, как появлялись новые леса, вместе с ними менялась и дикая природа, обитавшая здесь. Так что, после этого появились не только новые виды деревьев и мест для обитания, но и новые виды птиц и млекопитающих, которые начали мигрировать, чтобы заселять эти районы. Когда Ханбин снова смотрит на горизонт, теперь он замечает пятна жизни, разлитые по провалам и гребням вулкана – заросли растений и цветов, спирали деревьев, пронзающих воздух, птицы, кружащие в высоте. Он все еще чувствует себя крошечным по сравнению с этим, но внезапно он даже этому рад. Такое чувство, что он является частью чего то большого. Ханбин думает, что может слушать Хао очень, очень долго. – С каждым извержением вулкана неизбежно и разрушение. Но американские ученые рассматривают это как важные события для развития нашей планеты, - продолжает Хао. – Под всем этим пеплом и лавой выделяются минералы, вещества и газы, которые служат источником питания для земли и живущих на ней существ на протяжении столетий. Без всех извержений в истории, нас, людей, скорее всего сейчас бы не было. Или, по крайней мере, мы бы не эволюционировали до того, какие мы есть сейчас. - его плечо ударяется о плечо Ханбина, вытягивая того из задумчивости. – Эй, это тот самый момент, где ты говоришь что я умный и загадочный, раз знаю обо всем этом. Эта непринужденная вольность возвращает его обратно. Ханбин фыркает и толкается тем же плечом в ответ. – О да, твой мозг так сексуален, в нем так много таких глубоких вещей. Только не ври, у тебя что кинк на такое? Хао бросает на него удивленный взгляд. Затем он расстегивает молнию на рюкзаке, чтобы достать сэндвичи, которые они прихватили для обеда. – Конечно, - с сарказмом отвечает, откусывая сэндвич, передавая один Ханбину. – Не стесняйся испробовать это в следующий раз, когда мы окажемся в постели. Взяв сэндвич и распаковав его, Ханбин тщательно пытается подобрать момент, для того, чтобы сказать, – Знаешь, ты совсем не такой, каким я себе представлял. Когда Хао снова приподнимает бровь, Ханбин продолжает. – Я имею в виду, что у меня никогда не было шанса увидеть эту сторону тебя. Я всегда пытался представить, как ты носишься на работе, занимаясь серьезными и умными делами, с микроскопами и прочей херней, но приятно видеть искреннюю преданность твоего сердца за всем этим. Это освежает, говорить то, что хотелось сказать так давно. Быть искренним. Он, конечно, звучит немного пафосно, но Ханбин был честен. Хао прищуривается, и вокруг его глаз собираются милые морщинки, когда он откусывает еще один кусок сэндвича. – Честно? Я был в таких местах десятки раз, но сейчас это ощущается немного по другому, когда я пришел сюда с кем то вот так, - проглотив, говорит он. – Такое чувство, словно я тоже смотрю на это впервые. Ханбин улыбается, позволяя звукам их трапезы наполнить свежий воздух между ними. Где то вдалеке раздаются напевания птиц, а их ноты отдаются эхом. Ему кажется, что теперь он понимает Хао немного лучше. – Теперь я могу понять почему. Все это, - он машет сэндвичем в сторону раскинувшегося перед ними вида, – потрясающе. И когда Хао одаривает его улыбкой – искренней, без малейшего подкола, – Ханбин не может не улыбнуться в ответ. После быстрого обеда, они фотографируют друг друга на фоне расстилающегося пейзажа, вулкан выглядывает из за их спины. Внезапно Хао переключается на фронтальную камеру. – Давай сфоткаемся вместе. – Хорошо. - Ханбин соглашается. – Подожди, подойди поближе, - в кадре недостаточно места, чтобы захватить и их, и вулкан вдалеке. Ханбин сбоку придвигается вплотную к Хао, его руки естественным образом обвиваются вокруг его талии, чтобы не свалиться. Возможно, ему кажется, но Хао лишь только придвигается ближе к нему, крепче держась в объятии. По большому счету, это не должно ничего значить – это ничего и не значило. Но почему то этот момент вызывает столько волнения в нем, как никогда прежде. Ханбин чувствует каждый атом тела Хао, сквозь слои одежды, и его пробивает его будто электричеством, когда Хао перебивает все его мысли, – Готов? Три, два… После долгих позирований для удачной фотографии, они собираются в обратный путь вниз по склону. – Пришлешь мне эти фото когда появится связь? - спрашивает Ханбин, забрасывая рюкзак на спину. Он уже размышлял о том, куда их повесит, когда распечатает. – Конечно. Когда они начинают спускаться, Ханбин проходит всего несколько шагов вниз, прежде чем останавливается, оборачиваясь, чтобы в последний раз взглянуть на величественный вид. То, что когда то взрывалось огромным и феноменальным, почти жутким в своей безмолвной мощи, теперь покоится в своих же руинах, становясь чем то иным – неподвижным вулканом, но возрожденным из собственного пепла. Прогресс, порожденный давлением и переменами. Ханбин, все же, сентиментальный, как бы он ни боролся с этим. – Ты что то забыл? - он слышит, как Хао зовет его. Ханбин отворачивается и смотрит на Хао, который стоит в нескольких шагах от него вниз по склону. Его пуховик застегнут почти до самого носа, оставляя на виду только пару обеспокоенных глаз и слегка выглядывающий розовый нос. Ханбин чувствует, как волна нежности захлестывает его, и он быстро движется к нему. Затем они спускаются вместе, бок о бок. За ними остается спящий вулкан.

***

Солнце садится в четыре часа дня (чертово зимнее время), и им повезло, что они успели добраться до тихих, аккуратных улиц города его родителей. Ощутимый переход от постоянного городского шума и суеты; здесь же было все, как обычно – небольшие дома мягких оттенков, низкие заборчики и столбы, протянутые во всех направлениях. На переднем дворе несколькими домами дальше пара детей визжат, забрасывая друг друга снежками, и их радостные возгласы разносятся эхом по улицам. – Так вот что у тебя там было, - говорит Ханбин, когда Хао вытаскивает большие сетчатые упаковки мандаринов из своей спортивной сумки, пока они выгружают свои вещи из багажника. Они припарковали машину на дороге перед домом – одноэтажному строению с приличных размеров двором перед ним, покрытым снегом. Мерцающие огоньки свисают с крыши, освещая фасад дома мягкими переливами. Во дворе одинокий снеговик улыбается им, а его морковный нос уже наполовину упал. – Только не говори, что ты думал, что я заявлюсь с пустыми руками, - говорит Хао. – Это твои родители, а не какая то вписка в старом общежитии Мэттью. Ханбин издает смешок, перекидывая через плечо свою сумку. – Как трогательно. Когда он открывает входную дверь, Ханбина мгновенно поражает знакомый запах его детства — неповторимо теплый аромат выпечки и бульона, который наверняка тщательно варился в течении нескольких часов. Его сердце снова забилось чаще; словно ему снова восемнадцать, и он будто в последний раз стоит на пороге этого дома, думая о том, как сильно будет скучать, когда сядет в самолет, улетая в колледж. Как же сильно он скучал по этому. В последний раз он был дома всего несколько месяцев назад, но почему то это ощущалось совсем по другому. Вероятно потому, что сейчас позади него топчется Хао, обводя коридор взглядом. Хао, который видит то место, где вырос Ханбин, вдыхает запах воспоминаний его прошлого, ставит свою обувь на деревянную полочку, которая стояла там столько, сколько Ханбин себя помнил. Хао, словно персонаж из другой книги, перенесенный в эту, чьи жанры смешались во что то сюрреалистичное. Это странно, но совсем не в плохом смысле. – Мама, папа! - Ханбин зовет. – Мы приехали! Звук шаркающих по деревянному полу тапочек приближается, пока из коридора не выходит его мама, закутанная в длинный кардиган, с лучезарной улыбкой на лице. Пара пушистых собак проносится мимо ее ног, черно-белая шерсть устремляется прямо в сторону Ханбина, возбужденно лая, прыгая на колени. Руки его матери немедленно заключают Хао в теплые объятия. Она ниже его на голову, поэтому она вытягивает руку, чтобы нежно похлопать его по спине. – Ох, Хао, добро пожаловать! Я так рада, что ты смог приехать! Боже мой, ты такой красавчик! – Ты не забыла, что тут еще есть твой сын? - Ханбин дразняще фыркает, наклоняясь, чтобы обсыпать поцелуями Гваншим и Бори – честно говоря, похвальное достижение, учитывая, насколько собаки были возбуждены присутствием нового гостя. – Спасибо вам, что позволили мне остаться у вас на праздники, миссис Сон, - Хао говорит, освободившись из объятий женщины, протягивая ей заготовленные мандарины. – Это для вашей семьи, в знак моей благодарности. – Ты слишком милый, - отвечает она, и ее губы растягиваются в удивленной улыбке. – тебе правда не стоило. Только после этого она поворачивается, чтобы взглянуть на своего сына, который с открытым ртом наблюдал за всем этим взаимодействием. – Рада видеть тебя, сынок, - говорит его мама, крепко обнимая, и Ханбин краснеет от ласкового прозвища, слишком хорошо осознавая, что Хао все еще стоит рядом с ними, тиская Бори — самую активную из двух собак. – Я тоже, мама, - Ханбин прижимается к ее голове, вдыхая знакомый цветочный аромат ее духов. Когда он спросил своих родителей по видеосвязи, может ли Хао присоединиться к ним на праздниках, звонок закончился с осознанием того, насколько он благодарен, что его родители были такими людьми – щедрыми и добросердечными; они быстро и искренне приняли неожиданного гостя в свой дом, не выпытывая от Ханбина подробных разъяснений. – И мы, если что, просто друзья, - сказал Ханбин, хотя никто не требовал этого уточнения, но он должен был убедиться, что все знают это. Для него было важно, чтобы Хао чувствовал себя комфортно у него дома. – Хорошо, - отвечал его отец. Половина его лица была обрезана в кадре, и большая часть изображения на экране открывала ему чудесный вид на потолок. – Обычно полезно побыть друзьями перед тем, как приглашать кого то к себе домой. Он услышал, как где то на заднем плане хихикала его мама, даже не находясь в кадре. Ханбин закатил глаза, борясь с улыбкой. – Ха-ха, папа. Очень смешно. Касаемо Хао, у Ханбина никогда не было сомнений насчет того, что о нем подумают родители. Хао, который обладал естественным очарованием, с его мандаринами и теплой улыбкой на милом личике, которое так любят все родители, просто не мог не понравиться. Когда его мама уже хлопочет над покрасневшими от холода ушами Хао и говорит, что в следующий раз может дать ему теплые наушники, когда он соберется на улицу, Хао кланяется в знак благодарности, а на его губах растягивается застенчивая улыбка. Это смертельная комбинация для населения людей за сорок. Ханбин даже не сомневается, что Хао знал, что делает. – А где папа? - спрашивает Ханбин, чуть встревая в разговор. Мама кивает в сторону кухни. – Наверно там, слушает свою музыку. Ты же его знаешь. Ханбин понимающе улыбается, и жестом приглашает Хао пойти за ним на кухню, где они обнаруживают его отца, который забавно напевает себе под нос какую то неразборчивую мелодию, помешивая суп на плите в черных наушниках в ушах. – Ай! - Отец почти подпрыгивает при внезапном появлении Ханбина, схватившего его за локоть, и чуть не роняет деревянную ложку, которую держит в руке. Он быстро скидывает наушники, сердечно хлопая Ханбина по спине. – Вернулся! Он намного крепче сложен, чем его сын, хоть его голова доходит только ему до глаз, но в нем держится изрядное количество силы после многолетней работы на строительных объектах. В отличие от его матери, отец всегда был немного замкнутым человеком, которому нравилось уединяться с самим собой. Это было обычным делом - застать его вот так, бродящим по дому в наушниках, погруженным в песню, или же забившимся в углу гостиной, увлеченно созерцая какой то документальный фильм о природе. Приятно осознавать, что ничего не изменилось. Затем его отец замечает Хао через плечо и быстро отстраняется, чтобы пожать Хао руку. – Ты, должно быть, Хао, - добродушно говорит, морщинки собираются в уголках его глаз от улыбки. – Приятно наконец познакомиться с тобой. Добро пожаловать в наш дом. – Хао принес нам мандарины, - говорит его мама, заходя на кухню, чтобы поставить фрукты на стол. – Твои любимые. Хао смотрит на него, на его лице застывает приятное удивление. – Правда? – Я ничего ему не говорил, - добавляет между делом Ханбин, поднимая руки вверх. Его отец издает смешок одобрения, оценивающе осматривая Хао. – Думаю, мы очень хорошо поладим. Для ужина еще было слишком рано (по словам его отца, бульону нужно было вариться еще как минимум час), поэтому Ханбин ведет Хао вдоль по коридору в гостевую комнату, чтобы разложить их вещи. Что ж, то, что сейчас называется “гостевой комнатой”, когда то было спальней Ханбина, но теперь на ее стенах нет никаких постеров его любимых групп и фильмов. Вместо этого аккуратно висели различные сертификаты и грамоты, заботливо запечатанные в рамочки; медали и кубки, полученные Ханбином на множественных танцевальных конкурсах и шоу, начиная со времен средней школы и заканчивая колледжем. Тем не менее, многое осталось прежним: красная настольная лампа с полу отклеившейся наклейкой Дитто, стопки дисков, расставленные по полкам небольшого книжного шкафа, темные занавески на окнах. Маленький деревянный стол, аккуратно задвинутый к углу, прямо у окна – тот самый, за которым он провел сотни ночей, склонившись над учебником, прижимаясь щекой к его страницам, пока на них медленно скапливались слюни. Когда Хао находился в его комнате, Ханбин снова ощущает это странное чувство – будто он наблюдает, как его прошлое и настоящее сливается, накладываясь на друга. Но есть еще одно заметное изменение. Двух кроватей, на одной из которых он раньше спал, больше нет; на ее месте по центру вдоль стены стоит кровать размера queen-size, заправленная чистым бельем. – Наконец то я избавилась от ваших с сестрой старых кроватей, - говорит его мать, облокачиваясь на дверной косяк. Старую спальню его сестры переделали в кабинет, когда она съехала после окончания колледжа два года назад, и долгое время ее кровать просто переставляли в его старую комнату рядом с его собственной. – Я хотела переделать эту комнату в настоящую комнату для гостей, а не просто склад старых вещей. Вы же не против? Спать вместе? Ханбин бросает взгляд на старшего, который быстро отвечает: – Без проблем! Здесь достаточно места для нас двоих. – Да, вполне.. - красноречиво отвечает и Ханбин. Он пытается сосредоточиться на распутывании своего провода от зарядки, стараясь не встречаться взглядом с его мамой. Он уже не был так уверен, что не выдаст себя в первые же пятнадцать минут пребывания дома. – Я согласен. – Твои родители и правда очень хорошие, - говорит Хао после того, как его мама удаляется из комнаты, чтобы дать им возможность расположиться. Он вешает свой пуховик на вешалку, убирая его в шкаф. – Теперь я понимаю, в кого ты такой. Он чувствует, как взгляд Хао медленно скользит по комнате его детства, изучая все, что висит на стенах, разглядывая старые фотографии в рамках на столе, маленькие безделушки, которые он кропотливо собирал годами – символы старой жизни, которые он оставил позади, ради новой, взрослой жизни в городе. Есть некоторые сентиментальные вещи, из которые люди могут вырасти, но никогда так и не смогут выбросить их – все в этой комнате является именно таким для Ханбина. – Дитто был твоим любимым покемоном? - спрашивает старший. – Везде наклейки с ним. Это внимательное наблюдение; повсюду и вправду были прилеплены фиолетовые наклейки, почти на каждом предмете этой комнаты. Ханбин смущенно улыбается. – Да, я сходил с ума по этим наклейкам в детстве. Клеил их повсюду. А потом моя сестра начала копировать меня и сделала тоже самое со своими вещами, только наклейки были с Иви. – Это очень мило, - улыбается Хао, тыча пальцем в наклейку, приклеенную к стенке стола. Пока Хао раскладывает свои вещи в шкафу, раздается внезапный грохот. – Черт, извини, - Ханбин слышит голос Хао с другого конца комнаты. – Кажется, я уронил что то. – Все нормально, давай помогу. - Ханбин пересекает комнату, чтобы посмотреть, что произошло. Он наклоняется рядом с Хао, чтобы помочь собрать упавшие предметы – несколько старых блокнотов, фигурки, зонтик- – Ыйджу, - проговаривает Хао, читая имя, все еще нацарапанное на ручке зонтика. Ханбин замирает. Он не слышал этого имени уже много лет, не говоря уже о том, чтобы услышать его от Хао. – А, да, - беззаботно отвечает (или надеется, что так оно и прозвучало). – Одолжил у своего старого одноклассника. Он думает, что тема закрыта, когда Хао передает ему зонт, но затем он поворачивает ручку, и замечает маленькую наклейку с Дитто с другой стороны. Хао смотрит на него с немым вопросом в глазах, и все, что Ханбин может ответить, это: – Он разрешил мне оставить его себе. Ханбин засовывает зонт поглубже в шкаф, настолько далеко, чтобы никто из них больше никогда его не увидел.

***

К тому времени, как они полностью располагаются в комнате, родители приглашают их к столу. Ханбин сглатывает поступающую слюну только от одного вида всех блюд, которых он жаждал с тех пор, как был здесь в последний раз. Чапчэ, кальби-ччим, различные виды закусок, кимчи, соевые бобы и карамелизированный картофель. Это ощущается по другому, когда такая еда, с легкостью приготовленная бы в любом ресторане, была приготовлена его родителями. Пока Хао предлагает его отцу помочь разлить суп по тарелкам, Ханбин достает из ящика с посудой палочка и ложки, накрывая стол. – Мне так грустно за твоих родителей, что ты не смог вернуться домой на эти праздники. Ханбин сказал мне, что у тебя нет братьев и сестер, - сочувственно говорит его мама Хао, когда все усаживаются. Хао кивает. – Они были сильно расстроены. Но думаю, все в порядке. Я подумываю о том, чтобы взять отпуск позже и навестить их через пару месяцев, просто чтобы наверстать упущенное. - он поворачивается к Ханбину. – Ты говорил, что сестра тоже не смогла приехать домой в этом году. Где она? – Она в национальной сборной по скалолазанию, – отвечает Ханбин, а затем смеется, протягивая салфетку Хао, когда тот внезапно давится водой. – У нее соревнования в Париже выпали прямо на Рождество. Из за разницы в часовых поясах она не сможет вернуться вовремя, чтобы отпраздновать с нами. – Извини, но мы можем вернуться к тому, что ты сказал десять секунд назад? Твоя сестра – спортсменка национальной сборной? Это безумие. – Мы все очень гордимся ею. Она надеется однажды попасть на Олимпийские игры, - сияет его мама, добавляя. – Это удивительно! Надеюсь, что все пройдет хорошо, - искренне говорит Хао. – И на то, что однажды я тоже с ней встречусь. Сказав это, он смотрит на Ханбина, и тот улыбается ему в ответ, понимая, что тоже надеется на это. – Я вообще то слышал, что ты сам довольно впечатляющий молодой человек, - обращается его отец к Хао. – У тебя ученая степень, по вулканам вроде, верно? – Вроде того, да, - усмехается старший в ответ. – Это опасная работа? - спрашивает его мама, выглядя довольно обеспокоенной, на что Хао качает головой и успокаивает ее. Его родители успешно тратят приличный отрывок времени на то, чтобы засыпать Хао вопросами, очарованные его карьерой и широтой знаний. Его отец, в частности, особенно был заинтересован; очевидно, он был рад пообщаться с Хао – источником научных знаний для такого фаната документалок о природе, как он. – Мне любопытно. Какова вероятность извержения одного из здешних вулканов, скажем, в ближайшие так десять лет? - очередной вопрос со стороны его отца. – Однажды я смотрел один документальный фильм, и там сказали, что скоро можно ожидать что то гигантское. Ханбин вместе с мамой обмениваются нежными взглядами через весь стол. Затем Ханбин переводит взгляд на Хао, надеясь, что шквал вопросов, обрушившийся на него от родителей, не слишком утомляет. Но Хао, кажется, вполне доволен чрезмерным вниманием. – Не очень вероятно. Вулканы на северо-западе Тихого океана извергались с такой скоростью, что в каждое столетие за последние несколько тысяч лет это происходило всего один или два раза. Конечно, есть вероятность, что мы сможем застать один из них при нашей жизни, но трудно сказать точно, когда именно. Но мы постоянно следим за вулканами на явление любой странной активности, и пока ничего не происходило. Можно было сказать, что он даже светился. Ханбин еле сдерживает яркую улыбку; он счастлив, что они смогли обеспечить уют для Хао в этом доме. – У тебя есть любимый вулкан? - спрашивает Ханбин, и его вопрос звучит еще более глупо, когда он произносит его вслух. – Я имею в виду, я не знаю, может в этом есть смысл. – Есть, - улыбается Хао в ответ. Он довольно долго размышляет, прежде чем сказать: – Не буду врать, это все равно что просить меня выбрать своего любимого ребенка. Давай я просто покажу тебе те, которые мне нравятся? – Конечно. - Кто он такой, чтобы отказывать Хао, когда он выглядит буквально вот так – с блестящими глазами, приподнятыми щеками от улыбки, а голос едва сдерживал волнение. Он выглядит юным, шелковистые темные волосы падают на глаза, а рукава свитера натянуты на ладони. Это странно очаровательно. Хао достает из кармана телефон и наклоняет экран, чтобы Ханбину и его родителям было видно, пока он листает целый альбом с фотографиями. – Да ладно. У тебя серьезно есть целый альбом фотографий вулканов? - посмеивается Ханбин. – Какой ты задрот. Его мать цокает, шлепая по руке. – Технически, это просто моя папка с избранными фото. - По мере того, как Хао листает, становится ясно, что его папка с избранными фото – это чисто фотографии вулканов. Ханбин все еще придерживается того, что сказал ранее. Хао открывает одну из фотографий. – Это гора Эребус. Действующий стратовулкан в Антарктиде. – Антарктиде? - Ханбин вглядывается в заснеженную вершину вулкана на экране. – Вот это да, Южный полюс, оказывается, ты умеешь удивлять. Хао смеется. – Он считается самым холодным из всех вулканов Антарктиды, но прямо на его вершине есть действующее озеро лавы. Так как там чудовищные температуры, извержения очень быстро остывают, выбрасывая затвердевшие частички золота из месторождений, которые уже находятся под вулканом. – Это просто невероятно, - восхищенно говорит его отец. Хао проводит пальцем по экрану, показывая фотографию гораздо более темного вулкана. – А этот - настоящая аномалия. Ол-Доиньо-Ленгаи в Танзании. Он единственный среди вулканов извергает серебристо-черную лаву жидкой консистенции, похожую на воду. Так что мало того, что она течет с бешеной скоростью, но и обычному человеку может просто показаться обычной грязью, так что это еще и опасно, если никто поблизости не будет знать, что так и выглядит лава. Это считается “холодной” лавой, ее температура вдвое ниже привычной температуры для лавы, - около пятидесяти градусов по цельсию, что тоже является довольно горячим. Да. Реально пиздецки горячо. Ханбин наблюдает за тем, как Хао листает свой альбом с вулканами, любезно сопровождая каждое фото каким нибудь удивительным научным фактом, от которого кружится голова и идут мурашки по телу и другим частям тела, и ему приходится щипать себя, чтобы напомнить самому себе, что он не может, ни при каких обстоятельствах, даже подумать об этом за чертовым столом рядом со своими родителями. Он испытывает облегчение, когда они заканчивают ужинать, складывая посуду, потому что Ханбин наконец может сосредоточиться на чем то другом, помимо того, что вспыхивает в его больном разуме. – Хао, я хочу тебе кое что показать, - восклицает его мама после того, как они заканчивают намывать посуду. Она ведет их в гостиную, где в углу притаилась та же самая маленькая рождественская елка, которой они пользовались последние десять лет, легко украшенная блестящими гирляндами. С довольной улыбкой она берет в руки альбом, стоящий на полке рядом с камином. – Мама… - страдальчески стонет Ханбин, уже зная, к чему все идет. Похоже, Хао тоже понимает в чем дело; как самый настоящий засранец, устраивает целое шоу, одаривая Ханбина забавляющейся ухмылкой. – Не могу дождаться, - сладко говорит Хао, и Ханбин сокрушительно падает на диван, предвкушая волну унижения, которая вот вот на него свалится. Гваншим запрыгивает на подушку рядом с ним, после забираясь к нему на колени. – Только ты на моей стороне, Гваншим.. - жалуется он собаке, которая в ответ лишь чихает ему в лицо. Как и ожидалось, фотографические свидетельства жизни Ханбина от нуля до восемнадцати были выставлены на всеобщее обозрение прямо на маленький кофейный столик перед Хао, дополняясь рассказами от его матери. Ханбин зарылся головой в подушку, одним глазом следя за происходящим в целях мнимого контроля ситуации (не дай бог, если мама решит показать его фотки, где ему год и он голый плещется в ванной). – А вот Ханбин со своей первой наградой, - мама указывает на фотографию. – Он занял первое место на соревнованиях по прыжкам с каната. Хао чуть ли не визжит. – Такой милый, - воркует он. – Сколько ему здесь? – Семь! – Семь, - повторяет Хао, будто это лучшее, что он когда либо слышал. – Можно я сфотографирую? Это так мило. – Конечно, конечно, - слишком легко соглашается мама, даже придвигая альбом ближе, чтобы получился лучший кадр. Затем телефон оказывается у него в руке, издается щелчок, и Ханбин не может поверить, что это его жизнь. – О боже мой, - говорит, проводя рукой по лицу. – Тебе слишком весело. Звук затвора снова наполняет комнату, когда Хао делает еще снимок, а затем еще. – Спасибо тебе, снежная буря, что привела меня в этот дом, - торжественно заявляет Хао, и мама Ханбина смеется, явно наслаждаясь тем фактом, что кто то находит его детские фото такими же превосходными, как и она. – Считай, что тебе повезло, - говорит Ханбин позже тем вечером, когда они готовятся ко сну. Он закрывает за собой дверь спальни, только что вернувшись из душа. – Она пытается впихнуть эти детские альбомы всем, кто приходит, но альбомы со средней и старшей школы? Только для избранных. Хао смеется над невозмутимым тоном Ханбина. Он уже сидел на своей стороне кровати, закатав рукава, и наносил лосьон на руки. – Большая честь. Меня сразу пометили как аудиторию, которая примет все, что связано с Сон Ханбином. Он знает, что Хао, должно быть шутит. – Клянусь, если ты будешь шантажировать меня этими фотографиями… - говорит он, укладываясь на свою половину кровати, натягивая одеяло. – С чего ты взял? - Хао хмурится. – Ты просто был очень милым. – Конечно, - саркастично отвечает младший. – Но я же серьезно? Ханбин смотрит на Хао, который уже закрутил крышечку банки лосьона и теперь смотрел на Ханбина с самым обычным выражением лица, как будто он только что изложил один из тех его научных фактов. Ханбин фыркает, слишком взволнованный, чтобы подобрать правильные слова. Обычно он может ответить на поддразнивания Хао. Но даже при всем этом, он не думает, что тот шутит прямо сейчас. Хао даже не ухмыляется его реакции. Вместо этого он лишь пожимает плечами, искренне смотря на него. – Ты всегда был очень милым. Слова все еще не до могут до конца дойти до него. – Все, прекрати, - наконец тихо выдавливает Ханбин, когда чувствует, как его лицо начинает гореть, а сердце бешено колотится. Это оказало на него такое действие, и он даже понятия не имеет, почему. Может быть, это потому, что он не привык, чтобы Хао видел его таким. Неловкая версия Ханбина до того, как он обрел хоть немного уверенности в себе. Да, можно было объяснить это тем, что он был слишком юн, и что все были такими в подобном возрасте, но Ханбин всегда чувствовал, что в нем произошел какой то особый сдвиг после определенного события в его жизни. После того, как он занялся танцами, экспериментируя с разными жанрами и стилями, ему становилось все более и более комфортно в собственном теле, поскольку он двигался так, как никогда бы не подумал, что сможет. После того, как он осознал, что ему нравятся только парни, и набрался смелости поделиться этой важной частью себя с близкими людьми. Когда он больше не метался в поисках, а просто жил. Он не привык к тому, что Хао видит в нем нечто большее, чем просто мужчину, с которым он спит, а кого то смелого и открытого в своих желаниях. Ханбин прочищает горло и переключается на что то более легкое. – Ты скоро ляжешь спать? Я выключу свет. – Да, секунду, - говорит старший, откладывая лосьон на тумбочку. Когда Ханбин выключает лампу у своей части кровати, он чувствует, как прогибается другой конец матраса, когда Хао ерзает, устраиваясь поудобнее. Как предполагалось, кровать queen-size размера должна была прекрасно подходить для двух взрослых мужчин. Но с того момента, когда за ужином Хао щедро демонстрировал свои вулканические познания в паре с только что отброшенным искренним комментарием, размеры кровати кажутся уже не такими большими, как он первоначально думал. Потому что сейчас, в темноте, когда колено Хао легко касается задней части его бедер, ему трудно сосредоточиться на чем либо другом, не говоря уже о сне. Еще труднее – угомонить свои греховные мысли на фоне спальни, в которой он провел свое детство. Ханбин прерывисто вздыхает, и звук задерживается в неподвижном воздухе. Он поворачивается всем телом, пока не оказывается лицом к лицу к Хао, находя в темноте сияющие глаза мужчины. На мгновение он позволяет себе представить что то – не совсем знакомое, но и не совсем реальное. Однажды, если он найдет кого то, кого полюбит настолько сильно, что сможет привезти его к себе домой, то все пройдет в точности так же. Нет, он надеется, что все пройдет в точности так. Потому что за весь этот вечер Хао был… идеален. Ханбин мог подтвердить, что его родители были в восторге; его мама уже получила разрешение называть его Хао-Хао, а его отец намеренно подкладывал кусочки мяса в тарелку на протяжении всего ужина, параллельно заваливая его вопросами о гипотетических сценариях извержения вулканов. У Ханбина и раньше были парни – достаточно – но эта связь никогда не держалась дольше, чем пара месяцев. Пригласить их в родной дом – это грань, которую никто никогда не переступал. Однажды все будет именно так. Ханбин приведет домой своего парня, и они поужинают с его родителями, его мама будет расспрашивать о его семье, а отец смеяться с его шуток. Позже они вот так же упадут в постель, борясь с желанием прикоснуться друг к другу и привнести непристойные воспоминания в эту невинную комнату. Ханбин пристально смотрит на Хао, очертания его носа и губ становятся четче по мере того, как его глаза привыкают к темноте. Когда Хао сокращает оставшееся между ними пространство, Ханбин чувствует мягкое прикосновение губ, будто ожог, распространяющийся веером по его щекам, вниз по горлу, спускаясь до груди. Грубые подушечки пальцев обводят лицо, и Ханбин протягивает руку, чтобы сжать чужую рубашку, стягивая их тела вплотную друг к другу. Их ноги переплетаются под одеялом. Было бы хорошо, если бы Хао был моим парнем. И когда Ханбин задыхается, это совсем не из за ладони, которую Хао опускает, чтобы провести по его наполовину затвердевшей промежности. Но он разыгрывает это именно таким образом, внезапно отрывая их друг от друга. – Хао, - тяжело выдыхает Ханбин, – не здесь. Потому что в этом и дело. Они никогда не поцеловались бы просто так. Они сначала целуются, а потом все переходит к следующей, очевидной части. Хао роняет голову обратно на подушку, его дыхание остается неровным. — Хорошо, - шепчет он в темноту. Ханбин неохотно отпускает его, высвобождаясь из объятий. Он надеется, что Хао не почувствует, как он подрагивает, даже несмотря на тепло их общих тел под одеялом. – Спокойной ночи, Ханбин, - слышит голос Хао, возвратившегося на свою половину кровати. – Спокойной ночи, - отвечает младший, крепко зажмуривая глаза, заставляя себя переключиться от своего глупого воображения и безрассудных мыслей. Теперь он знает лучше. Ему следовало бы знать лучше. Ночь тянется долго и незаметно. Ханбин проводит ее в своих мыслях, пока в конце концов не поддается сну, когда его разум уже достаточно утомляется от усердной работы.

***

Чего Ханбин точно не ожидал, когда приглашал Хао с собой в родной дом, так это того, что ему потребуется огромная сила воли, чтобы не поддаться постоянному желанию оторвать Хао от всех его дел, затащить его в комнату и выебать до искр в глазах. Это было плохо. Ханбин наблюдает, как Хао намазывает масло на тост, его взгляд задерживается на пальцах старшего слишком надолго. Он знает, какие они на ощупь – грубые, но нежные на мягкой коже его живота. – Бин? – М? - Ханбин моргает, встречаясь взглядом со своим отцом, чья рука протянута к нему. Его отец кивает в сторону. – Можешь передать соль? – А, да, - Ханбин передает соль, случайно встречаясь взглядом с Хао, стоящим рядом с ним, и внезапно все становится в десять раз хуже, потому что прямо в этот момент он чувствует, как чужая нога обводит его лодыжку под столом, слегка дергая. Хао продолжает жевать свою еду, невинно склонив голову. Этот человек точно когда нибудь его доведет. Решив не переходить границы прошлой ночью, они каким то образом только усугубили ситуацию для себя. Было некуда деть всю накопившуюся энергию, и все, что им оставалось сейчас делать – кипеть в этом напряжении. За завтраком. За столом, где сидят родители Ханбина. Их колени соприкасаются под столом, и Хао пользуется случаем, чтобы прижаться ногой к бедру Ханбина. Ханбин нервно откусывает кусок своего тоста. Он довольно сухой. Кажется, ему все равно. – Так и думала, что надо было купить больше яиц на той неделе. Так быстро закончились, - говорит его мать после того, как обсуждала планы на сегодняшний ужин. В голове Ханбина щелкает надежда. – Мы можем сходить в магазин, - быстро говорит он, бросая взгляд на Хао. – Я и Хао. – Ты серьезно? - удивленно спрашивает мать. – Это не обязательно! Я просто могу придумать что то другое. – Нам не сложно, - настаивает младший. – И я подумал, может, смогу показать Хао город. – Тогда хорошо! - воркует, протягивая руку к Хао, чтобы коснуться его. – Ты же не против, Хао? – Конечно, - он отвечает, мило улыбаясь в сторону матери Ханбина. Как только их взгляды встречаются, улыбка становится лукавой. – с удовольствием.

***

Многие недолюбливают этот город, и с каждым годом, казалось, это число лишь увеличивалось, когда люди начали переезжать в более крупные, развитые города. Такова неизбежная участь маленького и ничем не вдохновляющего места, где всё спокойно и благополучно, но совершенно ничего не происходит. Отличное место для воспитания детей и создания семьи; и не такое уж отличное для тех, кто мечтал увидеть большее. Интересно то, что Ханбин совершенно не испытывает никакой неприязни к этому месту. Даже переехав в огромный город, когда он возвращается сюда, улочки с каменистой брусчаткой, выцветшими, старыми вывесками и скамейками в рекламных листовках, вызывают укол ностальгии по тому времени, когда он жил здесь, зная лишь то, что давал ему узнать этот город. Он встречал множество людей людей, которые не согласятся с ним – его друзья из средней школы, которые уехали, никогда больше не возвращаясь, и других, которые никуда не уезжали, но отчаянно мечтали об этом. Поэтому, когда он возит Хао по окрестностям города – человека, который только переехал в большой город – он понимает, насколько все это, должно быть удручающе. Через полчаса они уже проезжают мимо его начальной школы, средней и старшей – разновидности плоских, небольших зданий с бетонными игровыми площадками и пыльным асфальтом. – Тебе еще не стало скучно? - Ханбин пытается вытянуть из него честный ответ. Его бы не обидело, если бы Хао ответил так; он просто хотел знать. В конечном счёте, несмотря на то, что он осознает, что не демонстрирует Хао ничего выдающегося, это, как ни странно, отражает суть этого города. Чтобы его по-настоящему понять, нужно прочувствовать эту бесцельную, тоскливую атмосферу. – Как мне может быть скучно? Ты все еще не показал мне самые интересные места, - отвечает Хао. – Например то, где ты впервые покурил. Или где ты лишился девственности. - перечисляет, загибая пальцы. – Ты реально думаешь, что я лишился девственности в этом скучном городке? - Ханбин невозмутимо отвечает, на что Хао лишь смеется. – Разве нет? Тогда где? Хуже всего оказывается то, что Хао прав. Ханбин понимает это слишком поздно – когда он учился в колледже, у него уже был сексуальный опыт, и это произошло впервые совсем не там. Это было здесь, в этом городе. На летних каникулах, совсем давно. – Ладно, ты прав, - неохотно ворчит Ханбин. – хотя это было не в этой части города. И скучно – просто в чьем то доме. Брови Хао приподнимаются. – О, с бывшим парнем? — Не-а, не совсем. Старый одноклассник. - Ханбин не вдается в подробности, а Хао и не настаивает. В конце концов, Ханбин отвозит их на рыночную площадь, где он часто гулял будучи подростком. Здесь полно магазинчиков, от антиквариата до табачных лавок и пиццерий. Его любимым местом была аркада, которая была открыта, к его удивлению, даже в праздничные дни. Они быстро сошлись в решении заглянуть туда. Обменяв немного наличных на парочку жетонов у какого то подростка, приклеившегося к телефону за стойкой регистрации, они, в приступах смеха направляются в сторону игровых автоматов. Сначала был аэрохоккей, на который они убили много раундов, пытаясь переиграть друг друга. Затем они пробуют игру с зомби-апокалипсисом, где от каждого прыжка громко кричат. Одна из новеньких игр стоит рядом с VR-гарнитурой; Ханбин смеется так сильно, что с трудом может удержать телефон в руках, когда записывает Хао, пытающегося пройти игру, выглядя слишком очаровательным. В конце концов, они находят легендарный автомат с плюшевыми игрушками. Ханбин бросает взгляд на одну из них, похожую на енота, и довольно тыкает пальцем. – На тебя похожа! Хао бросает косой взгляд, дуя губы. Они выглядят такими пухлыми и красивыми; Ханбин слишком близок к тому, чтобы прикусить одну из них прямо сейчас. – Мило, поэтому, так уж и быть, приму твой комплимент. – Правда мило, - соглашается младший. Это даже никакой не секрет. – Ты всегда был милым. Это казалось новым, но так же – отчетливым напоминанием. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки и задается вопросом, когда они начали быть такими милыми друг с другом. – Ты не можешь просто так это сейчас сказать и не попытаться выбить мне ее, - отвечает Хао, прислоняясь плечом к автомату, скрещивая руки на груди. Ханбин демонстративно хрустит костяшками, говоря, – Поверь, я очень хорош в этом. В итоге когда они покидают зал игровых автоматов, их кошельки значительно опустошаются, а в руках становится на три вещи больше. – Я клянусь, раньше я был очень хорош в этом, - настаивает Ханбин, пока они укладывают свой выигрыш в багажник машины. Из трех игрушек лично Ханбину удалось выбить только одну – плюшевого енота. – Да, да, - неубедительно говорит Хао, но улыбается, смотря на смешного енота, выглядя так, будто Ханбин только что подарил ему целую луну, а не обычную игрушку из дешевого автомата. Багажник с грохотом закрывается. Ханбин не хочет возвращаться домой. Пока нет. – Кстати, вон там есть музыкальный магазин, - указывает он за плечо Хао через весь рынок. – Это конечно не то место, где я впервые покурил, но я слил туда кучу денег, предназначенных для обедов, пока мама не спалила меня и не заставила носить с собой кимбап. – Тогда это для меня целый национальный памятник, - Хао отвечает, глубокомысленно кивая. Дверь издает громкий скрип, когда они заходят внутрь. Длинноволосый парень за стойкой кассира поднимает голову и машет рукой в знак приветствия, когда они входят. – Вау, - изумленно шепчет Хао, бродя по проходам. Магазин довольно большой, и от начала до конца заставленный различными пластинками, дисками, разделенными по определенным форматам и жанрам. Обложки альбомов и постеры музыкантов украшают стены, а в воздухе витает запах бумаги, навевающий Ханбину волну воспоминаний. Парочка людей также слоняются по проходам, углубившись в свои поиски. – Ты как то говорил, что коллекционируешь винил, - говорит Хао, когда Ханбин подходит к нему, осматривая раздел R&B. – Ага, - Хао видел проигрыватель, стоящий в гостиной квартиры Ханбина в городе: ореховый комод для пластинок с двумя нишами, где он хранит свою коллекцию винила. На нем стоит его любимый виниловый проигрыватель, усилитель, пара динамиков. Его главная гордость и обожание – дорогое удовольствие, но все же удовольствие. – Кажется, ты еще и диски коллекционируешь? - должно быть, Хао имеет в виду длинные стопки пластиковых коробочек дисков, уложенные в книжном шкафу его спальни в родном доме. – Раньше. Сначала собирал диски, а потом, как начал зарабатывать, переключился на винил. – Это крутое хобби, - Хао сжимает рукав своего пальто, когда уголок его рта приподнимается. – Тебе подходит. Ханбин краснеет даже от такого, казалось бы, простого заявления. Пока они продолжают осматривать ассортимент, Хао спрашивает его еще несколько раз о его увлечении. Ханбин позволяет себе немного порассуждать о пластинках, об их износе и о том, как жаль, что NCT127 выпустили всего лишь один альбом с виниловой версией. В конце концов, они разделяются, чтобы посмотреть разные части магазинчика. Ханбин бродит, перебирая знакомые стеллажи, не ища чего то конкретного. Или же, он даже не пытался найти что то. В старших классах Ханбин ни разу ни с кем не встречался. Но это не мешало ему фантазировать – о свиданиях, на которых он бы ходил вместе со своей парой в магазины, примеряя смешную одежду, где они бы расстилали плед на траве в парке, читая книги плечом к плечу, где они выигрывали друг другу игрушки из игровых автоматов, а позже заходили в его любимый магазин пластинок, где их дорожки расходились по разным сторонам, затем они снова пересекались, чтобы поделиться своими находками. Поверх бесконечных рядов винила, Ханбин поднимает взгляд и замечает Хао на другом конце зала, который, склонив голову, листает в руках альбом. Он задается вопросом, что бы его младшая версия подумала об этом дне, об этом моменте. Затем Хао поднимает голову, моргает, смотря прямо на него, округлив глаза – он так поразительно красив, что Ханбин не может отвернуться. Напоминание о том, почему же Ханбин еще не хотел возвращаться домой. Хао, наверное, заметил выражение его лица, потому что уже через минуту он протискивается через стеллажи, направляясь к Ханбину. – Привет. – Ага, - выдыхает Ханбин. Безумные мысли заползали в его голову, и ему едва удавалось сохранять самообладание. – Ты знал, что у них тут есть кабинки для прослушивания дисков? – Да? - Хао кидает на него заинтересованный взгляд. – Я в таких никогда не был. – Они сейчас не очень распространены, в шестидесятых это было гораздо популярнее, - объясняет Ханбин. – Они полностью закрытые. Он позволяет последнему слово повиснуть в воздухе между ними, наблюдая. как губы Хао приоткрываются в знак понимания, а в глазах отражается проницательность. – И где же они? - небрежно спрашивает Хао, но его пальцы скользят по подолу свитера Ханбина, соскальзывая под него, цепляясь за петлю для ремня. Ханбин сглатывает, сдерживая собственное нетерпение. Предвкушение звенит в его ушах, громко и требовательно. – Сзади. Там находились две кабинки для прослушивания. Узкие, вмещающие в себя лишь один стул, пару наушников и проигрыватель, разделенные сплошной перегородкой. Ни одна из них не была занята. Хао впускает Ханбина в одну из них, распахивая одну из дверей, и прежде чем следует его примеру, он обязательно задергивает занавеску на окошке в двери, полностью ограждая их от внешнего мира. Ханбин аккуратно кладет альбом, который он взял с собой в качестве предлога, мысленно уже извиняясь перед ним за его роль в этой авантюре. Позади себя он слышит, как со щелчком закрывается дверь кабинки. Когда они, наконец, врезаются друг в друга, это происходит отчаянно и стремительно – пальцы путаются в волосах, низкие стоны вырываются между поцелуями, а теснота быстро разрастается в штанах Ханбина. Вся накопленная энергия еще с прошлой ночи отдается в десятикратном размере. Наконец то, он может ее выпустить. Ханбин не может поверить, что им удалось продержаться настолько долго. Он думает, что был бы не против умереть вот так, утопая в опьяняющем аромате Хао, после того, как стянул его шарф, покусывая шею, едва сдерживаясь от настоящего укуса, пронзающего гладкую кожу. Они прижимаются друг к другу бедрами, постанывая от мучительно приятного трения их тел даже под слоями одежды. Неаккуратно, они сбрасывают свои пальто, беспорядочно падающие на пол. Отдаленно Ханбин чувствует, как чужая твердая длина упирается в собственное бедро, и со смущением он стонет, понимая, что это стояк Хао, которым он уже нетерпеливо трется о бедро Ханбина. – Блять, - шипит Ханбин, вцепляясь пальцами в плечи Хао, уверенный в том, что если отпустит его, то просто растечется прямо по полу. – Хао.. – Я, - Хао выдыхает ему в шею, глубокие вздохи вибрируют по всему телу. Затем он поднимает голову, смотря на Ханбина, его глаза расфокусированы, и он слегка продолжает задыхаться. – Блять. Можно я просто- Ему даже не нужно озвучивать этого. Ханбин уже знает, чего он хочет. – Да, - выдыхает Ханбин. Все это так чертовски рискованно, хаотично и глупо, но он хочет этого и даже больше, он хочет этого с Хао. Ему все равно, насколько жалко это звучит, и он даже не дает закончить Хао свое предложение, прежде чем тут же соглашается на любое его желание. Краем сознания он все же подмечает, насколько сам Хао выглядит жалко, запинаясь на каждом слове, и непроизвольно тянется рукой к штанам, внезапно почувствовав сильное возбуждение. И Хао, не теряя времени, выполняет его немую просьбу. С поразительной легкостью он расстегивает его штаны, дергая молнию вниз, а затем заменяет руку Ханбина своей, растирая член сквозь ткань боксеров. Пока Ханбин задыхается от его прикосновения, Хао разворачивает его так, что он облокачивается на спинку стула, удерживаясь за поверхность стола. Он чувствует, как старший прижимается к его спине, горячие дыхание опаляет шею, в то время как чужая рука обхватывает его тело, проходясь другой по всей длине члена. – Блять, - выбрасывает Ханбин, чувствуя, как член Хао, все еще скрытый за слоями одежды, трется о его задницу. Хао приглушает его, напоминая о том, где они находятся, и ему приходится прикусить губу в попытке взять себя в руки. Он хочет большего; он нуждается в этом – но каким то образом эта граница между пыткой и удовольствием кажется идеальной для этого момента. Словно какое то странное, извращенное заверение, что в следующий раз они сделают по другому. Или же он просто несет всякую чушь прямо сейчас, одновременно слишком возбужденный из за пальцев Хао, скользящих за пояс его боксеров и обхватывающими его член, и из за отчаянного желания получить большего от Хао, который, по его скромному мнению, остается слишком одетым. Он смутно осознает тот факт, что в любой момент сюда может войти кто угодно и стать свидетелем этой позорной, непристойной сцены: Ханбин виснет на стуле, держась за край стола, закидывая голову назад в удовольствии, пока Хао дрочит ему, стоя сзади него, засунув руку в штаны. Каким то образом эта идея оказывается одновременно унизительной, но желанной – возможно, это одно и тоже. Ханбин издает прерывистый стон, когда Хао проводит большим пальцем по кончику его члена, распределяя влагу от предэякулята по всей длине. Словно в ответ, Хао бормочет ему в затылок, сильнее прижимаясь к нему. – Блять, Ханбин.. - пальцы другой руки крепко сжимают бедро, удерживая на месте. Ханбин чувствует, как жажда Хао наполняет его – то, как его имя срывается с губ, твердость, скользящая между ягодиц, короткие прикусывания за ухом и рука, блуждающая по животу и груди, задевающая чувствительные соски. Всё это – дразнящее напоминание о том, что именно он довёл Хао до этого восхитительного беспорядка, когда все приличия были отброшены ради прелюдий в кабинке музыкального магазина. Золотой мальчик, неприкасаемый – сведённый к едва связным ругательствам, взъерошенным волосам и бешеному стояку в штанах. Ханбин сходит с ума от одной лишь мысли. Эта боль восхитительна и приятна; ему кажется, что он создан для этого. Он поворачивает голову, тычась щекой в кончик носа Хао, прежде чем тот запечатлевает на нем быстрый поцелуй. Целомудренный и сладкий, почти ослепительный контраст со всеми остальными. И тут, Ханбин кое что понимает. Границы, проведенные между ними – они были созданы для того, чтобы пересекать их. Потому что, хоть он и жаждет Хао до боли в эти моменты, на этом все не заканчивается. Весь день они бегали вокруг друг друга, едва сдерживая сдавливающее желание – но теперь, здесь, Ханбин понимает, что это было не просто так. Хао сейчас рядом, они сплетаются в страстном порыве, деля дыхание на двоих, но прошлой ночью он отвернулся от того, о чём тайно мечтал: от нежных, томных поцелуев в постели, от шёпота любви. Ханбин знает, что это растопило бы его – и совсем не в хорошем смысле. Потому что даже от этого мимолетного, сладкого поцелуя, настолько краткого, что он вполне мог всё это выдумать, он теряется, а его сердце судорожно сжимается в пустоте. Он боится того, что это может означать. Он откладывает этот страх для будущего себя – сейчас, он как пластилин в руках Хао, в нескольких секундах от того, чтобы кончить прямо в чужие ловкие пальцы. – Хао, я.. - он сдерживает вскрик. – Я сейчас- Это безумие. Это все, о чем Ханбин может думать в моменте, когда Хао восхитительно скользит рукой по его члену, его зрение расплывается в этой густой жаре, когда он задыхается, откидываясь на спинку стула, кончая в руку Хао. Чужой стон отдается в изгиб его шеи, вибрируя по всему позвоночнику, когда он чувствует, как бедра Хао подрагивают, а обжигающие трение о его задницу внезапно прекращается. Когда Ханбин медленно оборачивается, Хао поднимает на него взгляд, медленно моргая. – Пиздец, - хрипло произносит. Ханбин смотрит вниз, на весь беспорядок, который они устроили, на свой испачканный живот, свитер и брюки. – Пиздец. - соглашается он. Руки Хао прижимают его к столу, и младший инстинктивно обхватывает его за талию. Их взгляды встречаются, и затем они смеются, даже не пытаясь быть тихими. – Боже, это позор. - с этими словами Хао отталкивается от стола, увеличивая расстояние между ними. Он указывает на ширинку своих штанов, которые так и не были сняты. – Прошу, скажи, что у тебя в машине есть салфетки. – Не волнуйся, есть. - Ханбин сам находится на в лучшем положении, в своей испачканной одежде. По крайней мере, у них хотя бы есть пальто, но все равно не очень круто, что им придется идти до машины в пятнах собственной спермы. – Мы такие тупые, - говорит Хао. – Согласен, - Ханбин поднимает свое пальто, его руки еще немного потрясывают. – Это то, что с тобой делает перевозбуждение. – Ну, по крайней мере, мы ничего не задели здесь, - Хао с опаской оглядывает стол. – Думаю, нужно похвалить друг друга за это? Они чувствуют себя достаточно неловко, чтобы все таки купить пару пластинок перед уходом, и ни один из них не осмеливается посмотреть кассиру в глаза. Оказавшись в машине Ханбина, они быстро приводят все в порядок с помощью салфеток. Конечно, не до идеала, но немного все же спасает ситуацию. После продолжительной минуты молчания, проведенной в самоанализе, пространство между ними снова разрядилось порцией смеха, смешанного со смущением. Ханбин заводит машину. Им все еще нужно было купить эти чертовы яйца.

***

– Могу я помочь вам с чем нибудь, миссис Сон? Хао стоит на кухне рядом с мамой Ханбина, только что приняв душ и переодевшись в свитер крупной вязки и брюки, с этим милым вопросом на губах, будто он не осквернял ее сына в почти публичном месте всего пару часов назад. – Мам, единственный ответ на это – нет, - говорит Ханбин, появляясь рядом с ними только для того, чтобы оттащить старшего за локоть. – Ты даже не представляешь, что он может вытворить с кухней, если его пустить сюда. – Кто бы говорил, - Хао стоит на своем, сопротивляясь. – Вот именно, что я знаю, о чем говорю. Его мать качает головой, а на лице застывает довольная улыбка. Она взбивает яйца в миске, которые они все же любезно купили в магазине. – Хао-хао, если ты хоть немного похож на моего сына в кулинарных делах, я запрещаю тебе прикасаться к моей кухне. – Но я знаю, что ты можешь сделать, - внезапно раздается голос отца, когда открывается входная дверь. – помочь мне починить гирлянду на улице. Она отвалилась еще где то еще утром. - он стряхивает снег с плеч, когда Гваншим и Бори врываются внутрь. – Лестница у гаража. – Это мы сможем, - соглашается Ханбин, пока Хао уже натягивает пальто и перчатки. – Кстати, Бин, - начинает его отец, разматывая свой шарф. – когда я гулял с собаками, столкнулся с твоим старым школьным другом. Ну, знаешь, тот с которым ты вечно гулял. Он был со своей мамой. Как его звали, не помнишь? – Очень понятно, пап, - смеется Ханбин. – Случайно не Ыйджу? - кричит его мать с кухни. – Кажется, его сестра живет в этой части города. Ханбин замолкает, так и не надев перчатку на руку до конца. – Точно, Ыйджу, - отец, ничего не замечая, поворачивается к Ханбину. – Вы еще общаетесь? Он сказал, что вернулся сюда как ты, на выходные. – Нет, пап, - Ханбин издает слабый смешок. – Последний раз мы разговаривали во время колледжа. Прошло уже много лет. Затем он понимает, что Хао смотрел на него с застывшим выражением лица все это время, и быстро засовывает руки в перчатки, застегивая пальто. – Мы пошли. Не говоря ни слова, Хао следует за ним. Вместе они берут лестницу, вынося ее на улицу, туда, где на крыше отвалились кусочки гирлянды, болтаясь на ветру. Пока Хао ставит лестницу, Ханбин ныряет обратно в гараж, чтобы захватить контейнер с инструментами. Когда он выходит, Хао стоит одной ногой на лестнице, готовый подниматься. – Ты полезешь? - спрашивает он, протягивая инструменты Хао. Хао зажимает их в руках, улыбаясь. – Это меньшее, что я мог бы сделать для твоих родителей. Дело довольно простое. Хао проводит рукой по крыше, чтобы стряхнуть снег, прежде чем закрепить гирлянду обратно. Они постепенно передвигают лестницу, чтобы закрепить ее до конца. – Ну так, - слышит он от Хао, стоящего на лестнице сверху. – расскажи мне о нем. Ханбин крепче сжимает лестницу в руке. – О ком? Хао смотрит сверху вниз, и его глаза кажутся темнее на фоне снега. – Ыйджу. А. Ханбин моргает, смотря на него в ответ. Он рассматривает его пару секунд, прежде чем спросить: – Как ты узнал? – “Старый одноклассник”, “старый друг”. - Хао заканчивает крепить гирлянду, спускаясь вниз. – Наклейка на зонтике, шутки про девственность в чьем то доме, один и тот же парень почти на каждой школьной фотографии в альбоме. Так что произошло? Он должен был предугадать. Хао всегда был слишком проницателен – конечно, он сразу сложил пазл. Ханбин облизывает губы, пересохшие на холодном воздухе. Затем он рассказывает Хао все от начала до конца. Это должно было прекратиться, когда они закончили среднюю школу и их пути разошлись. Но так или иначе, по настоящему это не заканчивается так легко, когда их родной дом – общий город, связывающий их вместе, так или иначе. Летом после второго курса колледжа, после почти двухлетнего молчания, Ханбин столкнулся с Ыйджу, когда тот подрабатывал в местной палатке с мороженым. К тому времени Ыйджу повзрослел, его кожа загорела, а улыбка оставалась все прежней. Ханбин не смог бы отступить, даже если бы попытался. Это было неизбежно, ведь одни и те же огоньки разгорались снова и снова. Так вышло, что Ыйджу совсем недавно пережил болезненное расставание. И хотя два года назад он так отшил Ханбина после его признания, тогда он сидел и смотрел на него так, будто невероятно жалел об этом. Они провели вместе лето, рассказывая друг другу о своей жизни, а в перерывах выкрикивали имена друг друга, прижимаясь телами на задних сиденьях машины; в редкие моменты у друг друга дома, если никого не было. Как только лето медленно ушло, их пути снова разошлись. Позже Ханбин листал социальные сети Ыйджу, узнав, что тот сошелся со своим бывшим парнем, а их яркие улыбки с фотографий пронизывали экран. Он знал, что они были просто друзьями, но все же. Ханбин надеялся. Это был последний раз, когда Ханбин делал что то подобное. Передружба. До настоящего момента. Хао забрался на лестницу обратно, когда Ханбин закончил говорить. Он прикрепил последний кусок гирлянды, и вот, спустя полчаса, весь фасад дома снова красиво переливался огнями. Когда старший спускается вниз, клубы пара вылетают из его рта, и он отвечает. – Что ж, это и правда полное дерьмо. – В этом никто не виноват, - отбрасывается Ханбин. И это правда так и было. Тогда он просто не знал, как сдерживать себя, как использовать свои слова, когда остановиться. Но теперь он знает – он взрослый и осознает, что делает. Может поэтому он решил начать все это с Хао. Возможно, это было для того, чтобы что то доказать себе в какой то степени. – Знаю. Но все равно дерьмово. - Хао наконец спускается на землю. – Да. Так и есть. - Ханбин помогает ему убрать лестницу. – Так бывает. – Ты разговаривал с ним с тех пор? - голос Хао низкий и осторожный, будто он боится услышать ответ. Как будто это может повлиять на него, если он услышит то, чего не хотел бы слышать. И Ханбин не думает, что произойдет. Ханбин смотрит на него, словно очарованный. – Нет. Ну, мы пытались, только как друзья, очевидно. Но со временем все сошло на нет. Я не видел его уже много лет. Хао слегка хмыкает, прочищая горло. – Что? - вздыхает Ханбин. – Я.. - Хао вновь откашливается, выглядя более взволнованным – слишком непохоже на себя. – Я рад. Ты заслуживаешь лучшего. Я.. - он резко выдыхает. – Я хотел бы для тебя большего, чем это. Это глупо, то, как это отпечатывается в сознании Ханбина, как нечто вроде признания. Но очевидно, что это никакое не признание – Хао всегда по своему присматривает за ним, даже когда тот этого не замечает и не ожидает. Он всегда был хорошим. Проницательным, внимательным к Ханбину и его желаниям, осторожным с его натурой. Так почему же тогда мозг Ханбина замер, не в силах сформулировать ни одной связной мысли в ответ? Сердцебиение отдается в ушах. Вокруг них начал идти снег. – Я тоже, - наконец выдыхает он, наблюдая, как воздух меркнет от его ответа. – Я тоже хотел бы большего. И Ханбин, казалось бы, не говорит ничего нового, но Внезапно лестница между ними с грохотом падает на землю. Один из них, возможно оба, отвлеклись и забыли держать ее прямо. Он слегка спотыкается, наклоняясь в сторону Хао, врезаясь ему в лицо. Затем он видит, как из носа Хао уже капает кровь, пятная его пальто, и темно красная жидкость расплывается по дорогой ткани. Она стекает по губам, и он наблюдает за тем, как Хао слизывает ее языком. Это зрелище заставляет его мыслям застрять, голова пустеет, когда Хао морщится от вкуса крови, а после поднимает ладонь, чтобы протереть струю, стекающую по его подбородку. – Ах, черт, - ругается Хао, и его кровь теперь размазана по лицу. Зубы уже тоже выкрашены в алый цвет, а волосы закрывают глаза. Он выглядит совершенно бесстрастным, несмотря на все это – то, на что способен только Хао в подобной ситуации. Потому что, разумеется, он посмотрит даже на это, на свою вызывающе неприглядную участь, и примет её с высокомерным безразличием. Поэтому, когда Ханбин бросается вперед, чтобы прижаться губами к Хао, он делает это не столько ради поцелуя, а больше ради необъяснимого желания ощутить вкус этой неприкосновенной вещи – чужой уверенности, нерушимого самообладания. Вкус крови попадает к нему на язык, немного соленая. Он исследует эмаль языком, проводя по гладкой поверхности. Слишком насыщенно и густо – он едва может глотать воздух. Стон срывается с губ Хао, отдаваясь вибрацией на его собственных, и Ханбин почти тонет, запуская пальцы в волосы старшего, чтобы не упасть. Они целуются. Этому нет другого определения. Они поддерживают друг друга, покачиваясь медленно и нежно. Ханбин делает вдох, и все, что он чувствует – запах крови и пьянящее тепло кожи Хао. Они целовались и ранее. Но не так. Не на улице, не под спокойно падающим снегом, не там, где они могли бы убежать, чтобы заняться сексом. Не перед домом его родителей. Не так напряженно, когда Ханбин ощущает все свои чувства в тысячу раз сильнее – сладкое прикосновение губ Хао, его талию под своей рукой, щекочущую челку у себя на носу. Поцелуй без какой либо цели. Это чувствуется так, будто это что то значит. Ханбин отшатывается, тяжело дыша. Лицо Хао напротив него в полном беспорядке, нижняя часть его лица испачкана кровью, зрачки расширились, а губы распухли. Он смотрит на Ханбина с тихим замешательством, моргая, как будто только что очнувшись. Он настолько прекрасен, что это почти больно. Ханбин в панике отводит взгляд. Потому что хотеть Ханбина и хотеть его тело – две разные вещи. И Хао с самого начала ясно дал понять, к какой из них он стремится. Ханбин не собирается совершать ту же ошибку, что много лет назад. Это сбивает с толку – последние два дня он провел в фантазиях о том, что Хао и правда является его возлюбленным. И это совсем не тоже самое, как было с Ыйджу. Что бы все это ни значило, мысли Ханбина просто окончательно перепутались в голове. Он всегда хотел того же, что и Хао. Просто физического влечения. Просто дружба. Все. Все должно быть именно так. Иначе Ханбину придется повторить слова Хао еще раз. Ты заслуживаешь большего, чем это. Быстро проведя тыльной стороной ладони по собственному лицу, Ханбин подает голос. – Прости.. Я принесу салфетки. - затем он срывается с места, направляясь в дом. – Что случилось? - мама окликает его, когда слышит, как тот с грохотом врывается в дом. Ее нож стучит по разделочной доске, когда она видит лицо сына. – Боже мой, Бин! Ты в порядке? – Да, все в порядке, - быстро заверяет он, когда набирает горсть салфеток и пытается прижать их к своему лицу. – Это не моя кровь, это Хао. От этого, вероятно, ситуация лучше не стала, потому что через мгновение его мама выбегает из дома с аптечкой в руке. Ханбин вытирает кровь с лица, после хватая целую коробку, и следует за женщиной во двор. – Это просто кровь из носа! Честно, все хорошо, - слышит он, как Хао упрямо пытается заверить его мать, которая суетится вокруг него. Ханбин неловко топчется рядом, бесполезно держа упаковку салфеток в руках. Он все еще не может заставить себя посмотреть Хао в глаза, но все еще хочет этого. Помочь. Стереть с него кровь. Отвести его в дом, где безопасно и тепло. Но все, что он может заставить себя сделать – поднять лестницу с земли, стряхнуть с нее снег, прежде чем отнести обратно в гараж. К тому моменту, как он возвращается, на улице уже никого нет.

***

– У тебя еще вот тут осталось немного крови, Бин, - говорит ему мама, как только за ним закрывается входная дверь. Хао пошел в ванную, чтобы привести себя в порядок. Ладонь Ханбина взлетает к подбородку. – Да? Я думал, что все вытер. – Слева, ближе к губам, да, вот тут. – Спасибо, - бормочет в ответ. – Это.. это не то, что ты думаешь. – И что же я должна подумать? - усмехается она, завязывая фартук. Жар обжигает его щеки. – Мам. Он всегда считал, что связь между ним и его родителями, довольно близка – но все еще были определенные границы. Его личная жизнь одна из таких границ. Они не из тех, кто пристает с вопросами о свиданиях и, слава богу, с тех пор как он признался им в своей ориентации, он знает, что они по своему стараются поддержать его. Но это не меняет того факта, что он все равно держит все в себе, хотя бы ради того, чтобы чувствовать какое то подобие контроля над своими чувствами. Над самим собой. Вот почему они так и не узнали об Ыйджу. Если бы этого всего беспорядка, который они натворили, никогда бы так и не случилось, тогда, возможно, Ханбин мог бы притвориться, что этого вообще никогда не существовало. Его мама бросает на него сочувственный взгляд. – Ты не обязан рассказывать мне, если не хочешь. Ханбин не отвечает. Просто наклоняется, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на ее щеке. Затем он опускается на колени рядом с Бори, прыгающей в требовании внимания у его ног, и заключает ее в объятия, крепко прижимая к себе, прижимаясь щекой в мягкую белоснежную шерсть, желая раствориться в ней, словно маленький лист в снежной буре.

***

Когда солнце опускается за горизонт, Ханбин вспоминает, что все еще канун Рождества. Казалось, что сегодняшнее утро было целую вечность назад, когда все было намного проще, и единственной проблемой была нехватка яиц. Он знает, что им нужно было поговорить. Но это было трудно, учитывая, что его родители постоянно находились поблизости, и ждали, что скоро они усядутся за один стол, и будут разговаривать, словно ничего не произошло. Стол уставлен блюдами, которых слишком много для четырех человек. Блюда тушеной макрели и маринованного соевого краба аппетитно переливались под светом. Комнату наполнял аппетитный аромат специй, а пар поднимался к потолку, скапливаясь в полупрозрачные облака. – Это потрясающе вкусно, - говорит Хао, сделав всего один укус, и его энтузиазм подчеркивается большим пальцем вверх, который он показывает через стол его родителям. Отец говорит, – Не могу взять на себя ничего больше макрели, краб и все остальное – заслуга талантливой миссис Сон. Рядом с ним довольно улыбается его мама, явно наслаждающаяся похвалой. Она поворачивается к Хао, и на ее лицо виднеется явное обожание. – Ты дал мне повод постараться в этом году, только благодаря твоему приезду мы накрыли такой стол, - она бросает взгляд на сына. – Надеюсь, Ханбин показал тебе хорошие места? Я знаю, что у нас здесь мало интересного, но надеюсь, что эти выходные оставили хорошее впечатление для тебя. – Так и есть, - быстро отвечает Хао. – Я прекрасно провел время. – Да, мы… многое успели посмотреть, - встревает Ханбин, нервно теребя палочками кусочки еды на своей тарелке. – это было весело. Его взгляд встречается со взглядом Хао через стол. Напряжение спадает, будучи слишком невесомым. Это так чертовски неловко. Ханбин уверен, что его родители уже все поняли. Его мама так точно, судя по тому, как она время от времени переводит взгляд то на Хао, то к нему, намного заметнее, чем она думает. Наверное, это наследственное; Ханбин тоже никогда не умел скрывать свои эмоции. Похвально то, что Хао, кажется, без особых усилий притворяется, что все в порядке на протяжении всего ужина, обмениваясь шутками и улыбками с его родителями, когда те рассказывают какие то советы по выращиванию домашних цветов, а Хао говорит о собаках, которые живут у него дома, и что их зовут Баобао и Ниуниу. Его самообладание – то, чему стоит поучиться. Если бы все зависело от Ханбина, то их ужин сразу кончился бы тем, что они отправились спать. Но, конечно, отец продолжает настаивать на том, чтобы устроить кино-вечер и посмотреть какой нибудь триллер из девяностых, который является рождественской классикой. Они устраиваются все вместе в гостиной перед телевизором. Решение принимается за Ханбина, когда его мама уютно устраивается на краю дивана, а отец усаживается на кресло; ему ничего не остается кроме того, как сесть на диван рядом с Хао. Когда Хао предлагает ему протянутый кусок пледа, Ханбин чувствует, как что то, сжимавшее его сердце, ослабевает. – Спасибо, - неуверенно шепчет, благодарный Хао за его доброту к нему даже сейчас. Хао без слов посылает ему улыбку, хотя в его глазах виднеется нечто большее. Каждый держит в руках кружку горячего какао, на поверхности которого плавают маленькие маршмеллоу. Под телевизором потрескивает камин, отбрасывая теплый свет с затемненную комнату. В углу мерцает елка. Фильм кажется даже немного веселым; графика чертовски старая, и большую часть просмотра они смеются, наблюдая за напыщенно пафосными кадрами. В какой то момент Гваншим запрыгивает на диван, перебираясь через колени Ханбина и его мамы, чтобы устроиться у Хао. – Ты ей нравишься, - снова шепчет Ханбин, стараясь.. Ну. Он просто надеется вернуть все назад, в то, как было до того, как он все испортил. – обычно она очень застенчивая с гостями. Казалось, что глаза Хао мерцают, когда он нежно поглаживает собаку другой рукой, не занятой кружкой. – Она милая, - шепчет он в ответ. На экране показывают извержение вулкана, главные герои бегут от потока лавы, стекающего прямо за ними. Есть много незначительных ошибок; главный герой перепрыгивает ручей лавы на мотоцикле, другой чуть ли не касается лавы, прежде чем обогнать ее и так далее. – Хао-хао, - говорит мама, наклоняясь вперед, чтобы привлечь внимание мужчины. – они бы не смогли выжить, если бы это было в реальности, да? Плечи одного из героев дымятся от соприкосновения с лавой, и Хао качает головой в беззвучном смехе. – Если бы речь шла о реальной жизни, фильм закончился еще бы час назад. – Почему? - добавляет отец Ханбина. – Потому что все бы погибли. Потоки лавы безумно горячие – намного горячее, чем можно подумать. Они бы мгновенно покрылись волдырями и сгорели, даже если бы лава находилась в нескольких метрах от них. Невозможно приблизиться к лаве и остаться невредимым. – Боже, - реагирует Ханбин, когда его мама с победным видом щелкает пальцами. – Так и знала. - говорит она. – А что если, скажем, кто то из них оказался бы на берегу океана, достаточно далеко от лавы, и просто прыгнул в океан, уплывая? - спрашивает отец, теперь едва обращая внимание на экран. – В теории, я понимаю, почему это может показаться выходом, но, - Хао замолкает. – На самом деле, большинство людей гибнут не от лавы. Их убивает пирокластический поток. Это стремительные потоки, порождаемые извержениями — смесь вулканического газа, обломков лавы и пепла. Он быстрее лавы, и такой же горячий. Смертельный. Потоки мчатся по земле на огромной скорости. Никто не сможет спастись бегством, даже на машине. Поэтому, даже если вулкан у океана, пирокластические потоки просто продолжат свой путь за берег, по воде. Если не уметь плавать под водой, при этом не нуждаясь в воздухе, это конец. – Ох, - вздыхает его отец. – Слушай, ты случайно не хочешь переехать сюда навсегда? - Ханбин с содроганием понимает, что его отец адресует этот вопрос Хао. Пока Хао и его мама смеются, Ханбин закатывает глаза, говоря: – Пожалуйста, перестаньте пытаться усыновить моего друга, спасибо.

***

Позже Ханбин ждет в постели, когда Хао вернется после душа. Облокотившись на подушку, он бесцельно листает свой телефон, пока не слышит, как дверь в спальню открывается. – Привет. – Привет. Ханбин убирает свой телефон, наблюдая, как Хао опускается на свою половину кровати. – Как твой нос? – А, это, - на автомате Хао потирает свой нос тыльной стороной ладони, когда пробирается под одеяло. – Все хорошо. Это просто обычная кровь из носа. – Тогда хорошо. Мне жаль, что так вышло. - Ханбин хочет сказать больше, но слова вылетели из его головы, как только Хао зашел в комнату и находится в нескольких сантиметрах от него, выглядящий таким нежным, с темными волосами, спадающими шелковыми волнами, и порозовевшей кожей. – Что? Ты про лестницу? - Хао падает на подушку. – Это отчасти моя вина, так что не беспокойся. – Нет, - говорит Ханбин. – не про лестницу. - он ложится на подушку, отражая позу Хао, лежа друг напротив друга. – Тогда… - они смотрят друг другу в глаза, прижавшись щеками к подушке. Густые брови Хао кажутся еще больше, когда челка откинулась от его лба. – Ты про поцелуй? - Хао произносит это так тихо, что будь Ханбин чуть дальше, он бы не смог даже расслышать этого. Он сглатывает. Сердце отбивает ритм, отдающийся эхом в его голове. – Да. Мне не стоило делать это. – Почему? Почему, почему, почему Неужели он не понимает? Они не могут делать такие вещи, будто это ничего не значит, когда это действительно ничего не значит. Этот поцелуй – далеко не тоже самое, что они делали ранее. Конечно, по большому счету, это всего лишь какой то поцелуй, но для Ханбина, который хранит столько чувств к одному Хао, который хочет Хао во всех возможных значениях, это кажется несправедливым. Блять. Ханбин такой глупый. – Но мы же сделали это. Все нормально, разве нет? - мягко спрашивает Хао. Теплый свет разливается по его лицу, подчеркивая красоту. Возможно, Ханбину просто мерещится надежда в голосе, ведь он захвачен вихрем мыслей, в осознании, что — это нечто намного большее. Что он отчаянно хочет чего-то большего, чем это. Он хочет целовать Хао. Он хочет целовать Хао и ощущать вкус его сердца, а не только жар его желания. Он хочет побывать в его родном городе, познакомиться с его родителями и собаками, увидеть все места, в которых он вырос таким, какой есть сейчас. Он хочет ходить с ним на уроки по кулинарии, по воскресеньям – на фермерский рынок, и взбираться на вулканы. Смотреть мюзиклы, завести щенков и, Ханбин не может найти способ закончить эту мысль, потому что она бесконечна настолько же, насколько он хочет Хао. Но хочет ли Хао того же? Он бы не смотрел на Ханбина вот так, если бы не хотел. Правда же? Но вот в чём дело — Ханбин уже проходил через это раньше, думал те же самые вещи, как по сценарию. Он уже влюблялся в свои собственные фантазии в прошлом, в то, на что позволял себе надеяться, не учитывая, что, возможно, всего лишь, дрожь исходила от того, что он всё время слушал переборы своих собственных струн сердца. Неужели все было настолько же плохо? Взгляд упал вниз, туда, где губы Хао слегка приоткрылись, и Ханбин подумал, что, возможно, ему стоит просто начать больше доверять самому себе. Что, может быть, на этот раз ему стоит попробовать ослабить контроль. В конце концов, он больше не тот человек, которым был тогда. А Хао… Хао, такой, какой он есть – вдумчивый, умный и добрый, и всё, что происходит в промежутках – мир, жаждущий ощущать его присутствие, слышать его звонкий смех. – Да, - с благоговением выдыхает Ханбин. Хао, такой далекий и недосягаемый, протягивает ладонь, чтобы погладить лицо Ханбина. Так нежно. Затем он притягивает его к себе, и целует так, словно завтрашний день уже предопределен – как обещание, что у них есть все время в мире, чтобы повторить это снова, и снова, и снова, если они захотят. Ханбин вздыхает между поцелуями, чувствуя себя немного глупо, его голова кружится, будто он только что кружится вокруг себя, и сейчас пытается вернуться в реальность. Его рука находит пояс пижамных штанов Хао и тянет на себя. Хао издает тихий стон, и этой звук вырывается из горла Ханбина в ответ. Но прежде чем он успевает продвинуться дальше, Хао внезапно откидывает простыни, сползая с матраса, осматривая штаны Ханбина вдоль твердеющего выступа так, будто он никогда ничего так сильно не хотел, как этого. Ханбин ахает, когда Хао стягивает с него штаны, холодный воздух врезается внутрь, целуя его бедра. Но Хао невозможно победить – никогда – и он прогоняет холод, покрывая его влажными, горячими поцелуями. Благоговейный, осторожный, на каждом сантиметре чувствительной кожи на внутренней стороне бедер Ханбина. Каждый поцелуй вызывает у него дрожь. Когда Хао проводит ладонью по передней части его боксеров, пальцы разжимаются, и Ханбин закрывает глаза рукой, почти теряя сознание от возбуждения. Это идеально, потому что Хао уже знает все его знаки, все его потребности лишь простым движением бедер, одним единственным стоном. Ханбин лежит податливый, извивающийся – и Хао знает, что сегодня он сдается. Хао стягивает с него боксеры, затем футболку, и младший уже лежит, обнаженный и открытый перед Хао, а его член, налитый кровью, покоится на животе. Когда язык Хао, наконец, прижимается к его члену, стон, который вырывается изо рта Ханбина, хриплый, тут же растворяется в воздухе. Хао действует медленно, двигаясь от низа к верху, пока не захватывает лишь кончик. Ханбин выгибается, желая слишком много и получая слишком мало одновременно. Кончик языка скользит по члену Ханбина, целенаправленно дразня. Почему то это ощущение отличается от всего, что он чувствовал ранее. Это ощущается лучше. Ханбин запускает пальцы в волосы Хао, наблюдая, как этот мужчина, словно спустившийся с небес, отсасывает ему так, словно был послан сюда лишь ради этого. Он чувствует, как кончик его члена упирается в заднюю стенку горла мужчины, и откидывает голову на подушку, переполненный блаженным удовольствием. Но этого недостаточно. Он жадный – он позволяет себе быть таким. С мучительной неохотой Ханбин отрывает от себя дрожащего Хао. – Подожди, мне нужно.. - он смотрит на блестящие, покрасневшие губы Хао, поднимая взгляд на его потемневшие глаза. – Мне нужно, чтобы ты вошел в меня. Он видит, как зрачки Хао расширяются до невозможности. – Повтори? - спрашивает Хао на одном дыхании, тяжело дыша. Он приподнимается на локтях, обхватывая Ханбина руками. Ханбин знает, что тот дразнится, но, – Я сказал. Мне нужно, чтобы ты трахнул меня. – Господи, - выдыхает Хао, его глаза поблескивают, когда он смотрит на Ханбина сверху вниз. – ты меня до могилы доведешь. – Я же уже говорил, - отвечает Ханбин, перегибаясь через кровать, чтобы достать бутылек смазки из карманов сумки. – хорошая догадка, но не совсем. Меня зовут Ханбин. Хао закатывает глаза, уголок его губ приподнимается. Он одним движением стягивает с себя рубашку, отбрасывая ее в сторону, забирая у него баночку, открывая крышку зубами. – Как скажешь, принцесса. И Ханбин не успевает ответить ничего, кроме вздоха, когда палец Хао проникает внутрь него, и он дрожит, чувствуя, как он массирует напряженную мышцу. Он хватается за другую руку Хао, почти впиваясь в его выступающие вены. Один палец превращается в два; Хао сгибает их, медленно и испытующе, и Ханбин чувствует, как расслабляется, когда с его рта слетает легкое дыхание. Как только он добавляет третий палец, задевая простату, надавливая на нее так, что Ханбин начинает трястись, а рот приоткрывается в немом стоне. Это восхитительно – то, как Хао сгибает свои пальцы под нужным углом, как он наблюдает за Ханбином, распускающимся под ним, томящийся от наслаждения. – Я готов, - выдыхает Ханбин. Хао шепчет в ответ. – Ты такой красивый. - его пальцы все еще движутся внутри Ханбина, когда свободной рукой он проводит по его бледной груди, проводя пальцами по чернилам на ключицах, по всем местам, которые покраснели только ради него. – Только сейчас? - бормочет Ханбин, наблюдая, как Хао исследует линии его тела из под полуприкрытых век. Хао улыбается, одаривая его мягким взглядом. – Ты всегда красивый. Это сумасшествие, и Хао сумасшедший, и он нуждается в нем так сильно, до того как он осмелится сделать более решительный шаг. Словно услышав его мысли, Хао убирает пальцы, и ненадолго поднимается с кровати, чтобы раздеться. Ханбин жадно опаляет его взглядом – стройные, подтянутые углы талии, плеч и ног. – Можем ли мы.. - Ханбин уже достаточно чувствует себя сумасшедшим, так чего ему терять? – попробовать без защиты? Хао выдыхает, уставившись на него в удивлении. – Ты…? – Да, - отвечает Ханбин, поняв его с полуслова. – Это всего лишь ты. Со мной. В контексте ситуации это звучит правильно. Но Хао и не подозревает, что все что связано с ним – правильно для Ханбина не только здесь, но и всегда. Что то вспыхивает в глазах напротив. – Хорошо. Для меня тоже. Это всегда был только ты. Подтверждение того, что Ханбин был единственным человеком, который получал такого Хао с тех пор, как они начали все это… очевидно, но все так же невыносимо приятно. Ханбин чувствует что то теплое, разливающееся глубоко внутри. – Так чего ты ждешь? И когда Хао, наконец, устраивается между его ног, прижимаясь к влажному проходу, Ханбин вздыхает от растяжения, сменяющегося постепенным расслаблением и медленными толчками Хао. – Пожалуйста, - говорит он в воздух, не уверенный, о чем вообще просит. Но Хао, очевидно, понимает это каким то образом, толкаясь в него до конца – из Ханбина вырывается несдержанный стон. Электризующее скольжение внутри стенок его тела, опьяняющие выдохи Хао в его шею – все это было ошеломляющим. – Ханбин, - хриплый, низкий стон, который издает Хао. – ты такой… боже мой, с тобой так хорошо. Ханбин впивается ногтями в спину Хао, абстрагируясь от всего вокруг – остается только лишь размеренный темп, горячее трение и дуновений воздуха, который Хао выдыхает в его кожу. Это словно купание в ихоре, крови богов — слишком насыщенной, слишком могущественной для простого смертного. Ханбин скулит, и Хао тоже понимает. Он разворачивает его, обхватывая талию, чтобы снова толкнуться в него, прямо туда, где скулеж Ханбина становится еще громче. Воздух наполняется непристойными звуками шлепанья кожи о кожу, и ускоряющимся темпом бедер Хао. Краем сознания он понимает, что ему следует вести себя тише – знает, что это далеко не подходящее место для этого постыдного осквернения его старой спальни. Он правда пытается думать об этом. Он зарывается лицом в матрас, его стоны расплываются по мягкой обивке. Пальцы впиваются в подушку, нащупывая хоть что нибудь, за что можно зацепиться, когда Хао наваливается на него сзади. Грубые пальцы обхватывают член, и Ханбину хватает сделать лишь один вдох, прежде чем он подается вперед, содрогаясь от оргазма так сильно, что перед глазами почти белеет. Хао удерживает его, прижимаясь грудью к спине, не двигаясь. Когда он пытается отстраниться, Ханбин останавливает его дрожащей рукой. – Продолжай, - тяжело дышит он через плечо. – Ты уверен? Это не слишком? - бормочет Хао в затылок, его пальцы нежно приглаживают волосы Ханбина за уши. – Я хочу этого. Хао переворачивает его обратно, и они оказываются лицом к лицу – он снова толкается в Ханбина, и они вместе выдыхают, смотря друг другу в глаза. Это слишком возбуждает Ханбина; он сжимает зубы от переполняющих ощущений. И это то, именно то, что он хочет ощущать, что он должен ощущать. Потому что Хао слишком великолепен сверху него, его темные пряди прилипли ко лбу, а грудь покрылась сладким блеском, и он смотрит на Ханбина так, словно нуждается в нем – нуждается в том, чтобы он протянул к нему руку, почувствовал его, встретился с ним взглядом. Хао, всегда неприкасаемый – просит, чтобы к нему прикоснулись. Что Ханбин и делает, притягивая его ладонью к губам, соединяя их в отчаянной гармонии. Когда Хао кончает, изливаясь глубоко в него, он стонет прямо в поцелуй, прерывисто дыша, произнося его имя по слогам. Ханбин чувствует на губах его выдох, его мягкость. И он хочет, очень хочет.

***

На следующее утро места под елкой стало заметно меньше. – Хао-хао, ты такой хитрец, - подшучивает мама Ханбина, строго глядя на аккуратно завернутый подарок с подписью “госпоже Сон” в ее руках. – Когда ты успел положить это? Хао входит в гостиную, зевая, затем улыбается и говорит: – Прошлой ночью, когда все легли спать. Должно быть, он выскользнул сразу же после того, как они привели себя в порядок прошлой ночью и после того, как Ханбин провалился в сон, потому что не помнит, чтобы слышал, как Хао выходил из комнаты. Наконец они собрались вокруг елки с четырьмя кучками подарков, разложенных по полу отцом Ханбина этим утром. – Хао… - Ханбин замолкает, чувствуя себя странно сентиментальным, когда смотрит на все подарки, что тайком принес Хао. – поэтому ты тащил сюда столько сумок? – Твоя семья позволила мне погостить у них на праздники. Было бы некрасиво, если бы только я получил подарок, - говорит Хао с довольной улыбкой на лице. По правде говоря, Ханбин чуть не словил сердечный приступ, когда проснулся голый в своей старой спальне на Рождество, рядом с самым горячим мужчиной, которого он когда либо знал. Следующая мысль – страх о том, что шум, который они создали, достиг ушей его родителей ночью, и он закрыл лицо руками, желая никогда в жизни не узнавать об этом. Но, учитывая то, как его родители все еще смотрят на него этим утром, будто он все еще их самый дорогой, любимый и замечательный сын, Ханбин думает, не все так уж и плохо. Этим утром у него не было времени отдышаться и разобрать все свои мысли, связанные с Хао. Не сейчас – только не в день Рождества. Они начинают разворачивать свои подарки, возгласы восторга и радостные вздохи наполняют воздух, когда оберточная бумага летит в сторону, являя желанный подарок. Ханбин получает от мамы новое шерстяное пальто, а от отца хороший ручной массажер, за что благодарно обнимает маму, а отец целует его в макушку. Он позволяет своим пальцам задержаться на последнем подарке – Ханбину от Хао, – когда он наблюдает, как тот разрывает бумагу, открывая один из его подарков. Затем глаза Ханбина нервно расширились, потому что Хао уставился – но не на него, а на картину в рамке у себя в руках. – Нравится? - спрашивает Ханбин, слегка встревоженный затянувшимся молчанием старшего. – Это.. Сент-Хеленс. Но ты итак знаешь. Хао поднимает голову. Его взгляд нежный и трепетный. Ханбин думает, что еще чуть чуть, и он сломается. – Нравится. – застекленная гора Сент-Хеленс переливается голубыми, оранжевыми и розовыми мазками, представляя собой истинное произведение искусства, одновременно уникальное и понятное. Ханбин сразу распознал ее, когда зашел на художественную ярмарку на прошлой неделе, когда еще был в городе. – Это потрясающе, Ханбин. Спасибо. – Конечно. - чувствуя себя, возможно, немного неловко теперь, когда Хао не переставал смотреть на него с тех пор, как открыл свой подарок, Ханбин наконец делает свой решительный шаг, открывая подарок от Хао. У него нет никаких предположений относительно того, что старший мог подарить; оно лежит в довольно легкой, плоской коробке, шириной с его плечи. Избавившись от упаковки, он разрезает коробку, вытаскивая тонны пузырчатой пленки, прежде чем увидеть, что подарил ему Хао. Они оба сидят на полу, но это не останавливает Ханбина от того, чтобы тут же накинуться на Хао, обхватывая его руками и почти опрокидывая на спину. – О боже мой, спасибо, спасибо, - шепчет Ханбин прямо на ухо. Хао хихикает, одной рукой держась за Ханбина для равновесия, когда пытается отвернуться. – Щекотно, - говорит он сквозь смех. Ханбин позволяет ему отдышаться, прежде чем берет в руки пластинку – лимитированное издание первого сольного альбома Джэхена. – Серьезно, я готов зацеловать тебя. Краем глаза он наконец замечает своих родителей, молча наблюдающих за этой сценой с понимающим выражением лица. О боже. Боже. Ханбин слишком хорошо знает своих родителей; он знает и понимает каждое их малейшее действие, выражение лица, позу, даже каждое моргание. Это люди, которые вырастили его, вложили в него частички своих личностей и мягкого характера, которые поддерживали его во всех его лучших и худших проявлениях. Он узнает в них все, как и они в нем, и с первого же взгляда он внезапно понимает, что они уже знают все, что он знал сам о себе с самого начала. Он выпрямляется так быстро, что спина издает хруст. – Эм… - неловко улыбается, возможно, чересчур натянуто, – кто нибудь хочет синнабоны? Наконец, Ханбин и Хао входят на кухню, прежде чем им доверяют самое простое дело, которое может быть в готовке. Они раскладывают синнабоны по противне, кухня наполняется запахом сливочной глазури и масла, к которому прибавляется заедающая праздничная песня, которую ужасающе пытается напевать отец Ханбина. Когда родители отворачиваются, Хао игриво мажет глазурью по подбородку младшего, и Ханбин, особо не стараясь, но уворачивается от него. Когда они включают свет в духовке, заглядывая через стекло, чтобы проверить, как готовятся их булки, Ханбин замечает в отражении только себя и Хао, сидящих плечом к плечу, одетых в одинаковые фартуки. И он думает, что Хао, должно быть, тоже смотрит на их отражение, потому что в этот момент его фартук чуть спадает, и он тут же тянется, чтобы поправить его. Синнабоны приятно выпекаются, покрываясь сияющей корочкой. Ханбин думает, что примерно так же он чувствует себя, находясь рядом с Хао. – Ладно, возможно вы двое все таки не так безнадежны на кухне, - говорит отец Ханбина, откусывая синнабон. После они надевают свои теплые вещи, натягивают ботинки и выходят на улицу. Для них стало своего рода традицией – совершать подобные прогулки на Рождество, просто ради того чтобы посмотреть и оценить украшения остальных, что то вроде обычного и безобидного увлечения родителей Ханбина. – Не забудь наушники, Хао-хао! - говорит его мама, надевая ошейники на собак. – Они должны висеть у входа. И действительно, с одного крючка у двери свисает пара пушистых наушников, и Хао надевает их на голову. – Спасибо, миссис Сон! – Она вообще точно моя мама, если демонстрирует явное отсутствие интереса к моим замерзшим ушам? - Ханбин фыркает, когда они плетутся вслед за его родителями через заснеженный двор, выходя на тротуар. В руке он держит поводок с Бори, и собака в своем маленьком свитере с эльфом возбужденно гавкает. – Она тебя слишком хорошо знает. Ты всегда теплый, - отвечает Хао, довольно улыбаясь. Каким то образом он добился и того, что наушники смотрелись на нем эффектно, и ярко красный цвет контрастировал с его темными волосами. Улыбка, приподнявшая его щеки, словно яблочки, выделялись на фоне пушистости по обе стороны головы. Он представляет собой сочетание утонченной элегантности и невозможного очарования. Ханбину требуется все его самообладание, чтобы не сжать его в крепких объятиях прямо здесь и сейчас. Его родители уже прилично отстают от них, ссылаясь на “больные спины”. Теперь, когда Ханбин заметил их взгляды, он так же и подмечает все их способы, чтобы оставить их вдвоем наедине. Он качает головой и улыбается самому себе, зная, что родителям наверняка было весело играть в купидонов последние несколько дней. Ханбин идет рядом с Хао, предупреждая о ледяных участках, чтобы тот не упал. В какой то момент Хао останавливает его, снимая одну из перчаток, чтобы аккуратно смахнуть что то с лица Ханбина. – Ресничка, - объясняет он, нежно проводя пальцем по скуле. – У тебя такие длинные ресницы, это красиво. Ханбин краснеет, и воспоминания о прошлой ночи сами по себе пронзают его разум, когда он надеется, что ресничка упадет еще раз. Некоторые дома по соседству были украшены по настоящему рождественским декором. Они потратили много времени на то, чтобы рассмотреть каждый дом, пока не дождались родителей Ханбина, чтобы поделиться этим и с ними. Один из их соседей украсил свой грузовик – обмотал его гирляндами, наполнил коробками подарков, пристроил надувного санту за руль, а Рудольфа на пассажирское сиденье. В другом доме деревья были полностью обвешанные деревья – украшениями, бантиками, шарами и прочими безделушками. Кто то установил себе на крышу целые сани с северными оленями. Позади себя Ханбин слышит, как щелкает затвор камеры, а его отец позирует рядом с каждым красиво украшенным домом, улыбаясь. К тому времени, как они возвращаются домой, нос Ханбина уже красный, и Хао смеется, смотря на него: – Прямо как Рудольф. Так мило. Мама Ханбина громко цокает, когда видит, как Ханбин отмахивается в ответ на это. Остаток дня они провели за марафоном фильмов – от смешных до душераздирающих драм и сомнительных боевиков, связанных с Рождеством. После пары фильмов они делают перерыв, и мама Ханбина готовит всем домашний гоголь-моголь, в то время как Ханбин пытается научить Хао и своего отца хореографии к песне одной из женских групп в гостиной. Его отец пытается повторять за Хао, но в итоге у него получается исполнить что то почти похожее на нужный танец, когда его мама возвращается в гостиную с четырьмя кружками, чуть не спотыкаясь от смеха при виде этого зрелища. К счастью, рядом тут же оказался Хао, который забрал две кружки из ее рук, все это время едва сдерживая свой собственный смех. Небо уже темнело, бордовый закат окрашивал горизонт, заливаясь в комнату, когда Хао делает глоток из своей кружки, и его глаза горят, пока он рассказывает матери Ханбина о том, насколько же это вкусно. Он неземной в этом золотом сиянии, пропитанный им, будто лично вырезан из пламени. Ханбин замирает, осознав. Его мысли о Хао не нуждаются в дополнительном пространстве. Они всегда были его частью, здесь, всегда. После гоголь-моголя, тихо потрескивающего огня на фоне и чертовой песни Kiss Of Life Ханбин наконец то видит Хао в том пространстве, которое он вырастил в своем сердце. Хао, чистящий мандарин, делясь с его отцом; Хао, который улыбается своей редкой улыбкой, с приподнятыми острыми щеками и обнажив зубы; Хао, смешно выставляющий ногу вперед, чтобы продемонстрировать свою новую сумку; Хао, указывающий на красно-оранжевые листья, раскинутые по тротуару; Хао с торчащей изо рта зубной щеткой, пока он взъерошивает свои мокрые волосы полотенцем, направляясь в постель, чтобы попросить Ханбина о массаже; Хао, просто Хао – упрямый, страстный, уверенный и внимательный. Ханбин никогда и не пытался романтизировать этого человека, совсем не так, как он боялся. Он просто всегда видел его именно таким, какой он есть: любимым, и предназначенным быть любимым. Всё это время Ханбин чувствовал себя в безопасности, но — он должен был догадаться, что его погубит не лава. А смертельная суть всего остального, всего, что за пределами лихорадочных объятий и кожи, прижатой к коже: моменты, когда Хао перестает быть неуловимой загадкой и становится живым лучом света, смех, истории, нежные касания и слова поддержки. Всё это, мельчайшие частицы, завихряющиеся и складывающиеся в нечто, подобное пирокластическому потоку — губительному и неумолимому. Хао улыбается ему, не имея ни малейшего представления о том, что творится в его голове, и спрашивает. – Что это вообще за песня? Музыка в телефоне Ханбина смешалась, внезапно включив что то необычное. Все, что может сделать Ханбин, это рассмеяться, стараясь не выкашлять свое бьющееся сердце, потому что он из тех людей, которые, узнав его направление, не могут не последовать за ним, словно за Полярной Звездой. – Sticker. Хочешь научу?

***

Позже той же ночью, после того, как Хао уже уснул, а Ханбин целый час ворочался с боку на бок, не в силах найти покой в хаосе своих мыслей и горящем расстоянии между ним и сопящим рядом мужчиной, он выходит на кухню за стаканом воды, надеясь хотя бы немного передохнуть. К его удивлению, в гостиной все еще горит единственная лампочка; его мама сидит на диване, сложив ноги по турецки и листает телефон. – Мам? Чего не спишь? Его мать, вздрогнув, поднимает глаза, и улыбается. – Бин. Я тут балуюсь заказами в интернете, скоро у твоего папы день рождения. А ты почему не спишь? Тебе нужно отдохнуть перед завтрашней дорогой. Ханбин втискивается на диван рядом со своей мамой и кладет голову ей на плечо, наблюдая, как она листает статью “101 Идея Подарка Для Мужа, У Которого Все Есть”. – Не могу уснуть. Но все нормально, нам не обязательно вставать рано. Его мать что то напевает в ответ, после чего они какое то время сидят в тишине, читая описание массажеров для ног и печей для пиццы. Затем, она вдруг говорит: – Я рада, что ты привез Хао в этом году. Он очень милый. Он мне понравился. Ханбин замирает, пару секунд ничего не говоря. Но он знает, что нет смысла пытаться уклониться от этого сейчас, не тогда, когда он понимает, что его мама – женщина, вырастившая его, может прочесть каждую его мысль, как книгу, и дает ему возможность самому поделиться своими чувствами. Все это время она знала даже больше, чем он. — Я знал, что он тебе понравится, - наконец отвечает Ханбин. – Трудно чувствовать иначе. - пауза. – Да. – Да, - соглашается его мама, искоса поглядывая на него. – Значит, он тебе… нравится? И потому что он всё ещё, в каком-то смысле, тот робкий маленький ребенок, рыдающий в объятиях матери, когда мальчик, которого он любил, мягко сказал ему, что не чувствует того же самого, но и потому, что он больше не тот мальчик, который не осмеливался даже сказать ей причину, по которой тонул в слезах, Ханбин смотрит на неё и тихо произносит: – Нравится. Несмотря на то, что он уже знает, что его мать любит Хао так же сильно, словно собственного сына, ему кажется, что его мир разлетается на миллионы осколков, когда он видит широкую улыбку, которой она одаривает его, явно готовая подарить еще больше любви только потому, что ее сын в ней нуждался. Без колебаний Ханбин заключает ее в объятия. Каждый день Ханбин благодарен, что эта замечательная женщина – его мать, не только из за тепла и искреннего сочувствия, которые она дарит, но и потому, что она сделала все возможное, чтобы передать эти черты своим детям, сделав их открытыми для такой большой, чистой любви. Он ощущает, как ее руки крепко держат его, ладони нежно поглаживают поясницу, и ему становится легче. Он надеется, что когда нибудь сможет вернуть ей столько же, сколько она отдала ему, хоть и знает, что это невозможно. – Что ты будешь делать? - спрашивает она, когда они отрываются друг от друга. – Что еще мне остается делать, кроме того как просто рассказать ему все как есть? - говорит Ханбин прямо, потому что он больше не думает, что ему есть что скрывать. – Но я не знаю когда. Мы уезжаем завтра, и я не знаю, когда увижу его в следующий раз. Возможно не скоро. Она кивает. – Знаешь ли ты, чувствует ли он тоже самое? Вот он. Вопрос на миллион долларов. Ханбин резко выдыхает. – Нет. Не знаю. Совсем. Его мама снова кивает. – Кажется, что он относится к тем людям, которые очень заботятся о том, что им небезразлично. Знаешь, когда мы впервые начали расспрашивать его о вулканах, его глаза загорелись, слова будто бежали вперед мыслей. Сразу было видно, что он действительно любит то, что он изучает. – Да, я тоже заметил это. - Ханбин не совсем понимает, к чему она клонит. – На это забавно смотреть. – Это и правда очаровательно, - соглашается она. – Бин, он ведет себя точно так же, когда говорит о тебе. – Что? - его мысли сбиваются. – О чем ты? Его мать пожимает плечами, но продолжает слегка улыбаться. – Просто наблюдение. Спроси папу, он подтвердит. – О боже, пожалуйста, только не говори мне, что вы обсуждали это. – А как же? Это происходило прямо у нас под носом, каждый божий день. И ты знаешь как папа любит посплетничать. – Мам, - мученически стонет Ханбин, смущенно утыкаясь лицом в диванную подушку. – Если тебе станет от этого легче, то он тоже обожает Хао. И он на самом деле даже думает, что ты нравишься Хао больше, чем он тебе. – При всем уважении, пожалуйста, прекрати, - умоляет Ханбин. – Я знаю, ты пытаешься помочь, но это так неловко. Всю поездку мы просто пытались выдать себя за нормальных друзей перед вами, а вы с папой уже заведомо все знали без слов. – Конечно, я не хотела вмешиваться и ставить тебя в неловкое положение, - она делает паузу, прежде чем продолжить. – Но что ты подразумеваешь под “нормальными” друзьями? Я думала вы итак просто друзья? Ханбину действительно стоит научиться следить за тем, что вылетает из его рта. – Э-э, нет, мы просто друзья. Просто.. я имею в виду, все сложно. - это худшее объяснение, которое он когда либо произносил в своей жизни, и оно исходит от хронически ужасного лжеца. Но, к его счастью, мама не настаивает дальше. – В любом случае, я просто хочу, чтобы ты знал, что мы доверяем всему, что ты решишь сделать. – Спасибо, мам, - Ханбин берет ее за руку, и она слегка сжимает его ладонь. Его сердце переполняет любовь. – Кстати, думаю папе понравилась бы блютуз-колонка. Я слышал одну хорошую марку.

***

– Все взял? - отец спрашивает Ханбина, наверное, десятый раз за утро. Ханбин закидывает последнюю сумку в багажник. – Да, все взяли, пап. Но поскольку он знает, что его отец спрашивает только из беспокойства, он закрывает багажник, после заключая его в объятия. – Спасибо. – Конечно, Бин, - он смеется, потрепав его по голове. Позади них он слышит, как мама дает указания Хао насчет всех своих блюд, которые она упаковала для него, чтобы отвезти домой. – Храни в пластиковом контейнере в холодильнике, кимчи будет храниться долго, а вот остальное обязательно съешь на неделе, пока свежее. – Обязательно. Большое вам спасибо, миссис Сон, - Хао говорит, забирая пакет с кучей еды, держа его обеими руками. – Мне этого точно хватит на неделю. – Хорошо, - теперь она смотрит на Ханбина. – Бин, не забудь поделиться с Хао-хао, если у него закончится еда. Ханбин закатывает глаза, но улыбается. – Так точно, мэм. - она последний раз целует его в щеку, прежде чем сделать тоже самое Хао. Прежде чем он успевает осознать это, они выезжают со двора, и затем его родители становятся лишь двумя размытыми фигурами в зеркале заднего вида, а их руки машут вдалеке. Хао рядом с ним опускает стекло, чтобы высунуть руку, и машет в ответ, пока они не сворачивают на угол. Сегодня не идет снег. Каким то чудом дороги остались мокрыми, а не обледенелыми из за вчерашнего снегопада, и ехать обратно в город оказалось намного проще, чем сюда. Ханбин снова позволяет Хао взять на себя управление колонками; в слабом свете позднего утра из динамиков доносится плейлист с китайскими балладами, убаюкивая их приятной тишиной. Ханбин чувствует, как Хао время от времени поглядывает на него со своего сиденья на протяжении всей дороги, но он не знает, что может сказать на это – он не знает, что чувствовать. Поэтому он ничего не делает. Во всяком случае, пока.

***

Ханбин знает, что ему нужно делать. Он знает, что он должен сделать. И все же, ничего так и не происходит. Проходит неделя, и Хао доедает всю домашнюю еду, переданную ему мамой Ханбина, и тот приносит часть своих ему в квартиру, как и обещал ранее. Как обычно, они спят вместе, но Ханбин больше не может коснуться Хао так, как раньше – не решается. Поэтому он демонстративно смотрит на часы, и говорит, что рано утром у него занятия. Застегивает штаны и уходит домой. Ничего не изменилось, и одновременно изменилось все – потому что он видит по выражению лица Хао, что той ночью ему хотелось не только того, что было, но и услышать от Ханбина что-то ещё. Он сам не знает, чего именно, но читать Хао стало немного проще, теперь, когда он научился замечать, как тот выглядит, когда готов защищать Ханбина, или как выглядит после поцелуя — просто обычного поцелуя. Это что то другое; что то, с чем Ханбин пока сам не знает, как справиться. Проходит еще неделя. Хао отправляется в очередную экспедицию, на этот раз на Гавайи. Его нет пять дней; Ханбин скучает по нему каждую минуту. Они безостановочно переписываются, каждый раз, когда Хао ловит связь, и каждый раз, когда Ханбин делает перерыв между занятиями на фоне запотевших зеркал. Когда Ханбин возвращается домой, он ставит в проигрыватель подаренную Хао пластинку, и думает о нем каждую секунду текущей мелодии. Все это становится невыносимым для Ханбина — этот застой, эта безопасная гавань, где ничего не происходит.

хао: ты свободен на выходных? я приеду завтра и если ты хочешь мы можем пойти в то кафе которое сейчас популярно в тиктоке

ханбин: Вау я буквально только что собирался спросить тебя тоже самое

ханбин: Я за :)

хао: океей сталкер

хао: ты таааак хочешь меня

Ханбину требуется приложить все усилия, чтобы не ответить ДА Я ХОЧУ И ЧТО С ТОГО. Поэтому он просто бросает телефон на кровать и терпеливо ждет выходных. В воскресенье, они тридцать минут стоят в очередь на снегу, только чтобы взять матча-латте. Это недавно открывшееся кафе уже несколько недель мелькало в социальных сетях, так что Ханбин не особо удивился, увидев очередь в целый квартал. Пока они ждут, Хао рассказывает ему о своей последней экспедиции. Он был на горе Килауэа, где произошло уже пятое извержение за этот месяц. Пока Хао рассказывает о взрывах высотой в двадцать футов и о том, как лава скопилась на дне кратера, Ханбина слушает, улавливая каждую эмоцию в его голове, наблюдая за тем, как ползут вверх его скулы. Как только они наконец получают свой заказ, они радостно стукаются стаканчиками друг о друга. – Очень даже неплохо. - говорит Ханбин, сделав глоток. Хао пробует, не отвечая сразу. – Да, довольно, - говорит он, проводя языком по верхней губе. – Стоит ли это ожидания в полчаса? – Скорее, максимум пятнадцати минут, - соглашается Ханбин, разглядывая рисунок внутри своего стакана. Снег мягко ложится на тротуары. День был тихим; в нескольких кварталах от кафе находится большой парк с площадками для собак, детей и большим полем, покрытым слоем снега, на котором несколько людей лепят снеговиков. Они подходят, присаживаясь на одну из скамеек, потягивая горячие напитки и наблюдая за группой подростков, которые визжат, забрасывая друг друга снежками. Ханбин делает глубокий вдох, поворачиваясь к Хао. Тот сидит, закутанный, и его лицо едва выглядывает из складок шарфа. На голове у него пара пушистых наушников – мамы Ханбина. Он чувствует, как сжимается грудь, и вместо слов, которые он репетировал снова и снова в течении этих недель, он выпаливает лишь: – Слушай, можешь прислать мне фотографии, которые мы делали на Сент-Хеленс? Я только что понял, что так и не видел их. Хао смотрит на него с приятным удивлением, затем достает телефон из кармана. – Точно! Сейчас, подожди. Ханбин молча проклинает себя за то, что не сказал то, что хотел, когда Хао протягивает свой телефон ему в руки, и экран пестрит множеством фотографий из его галереи. – Не стесняйся, можешь посмотреть и отправить себе те, которые понравятся. – Хорошо, - Ханбин улыбается и начинает листать фотографии. Захватывающие снимки озера, силуэт вулкана вдалеке, Ханбина на фоне пейзажа, их совместные фото. Затем – детские фотографии Ханбина, те, что его мама показывала Хао на праздниках. Семилетний Ханбин с грамотой, недовольный маленький Ханбин, который стоит, уперев руки в бока; Ханбин во время средней школы, с ужасной стрижкой и не особо улыбчивый. И после – вулканы. Так много вулканов, одни величественные и широкие, другие небольшие и приземистые. Извергающиеся и спящие; Длинная паутина лавы, темные, блестящие потоки, и толстые глыбы, похожие на затвердевший мед. Это избранная папка Хао. Ханбин поднимает взгляд, и его прошибает осознанием. Хао смотрит на него в ответ так, будто… – Помнишь.. - внезапно начинает Ханбин. – помнишь, ты сказал, что извержения необходимы нашей планете для того, чтобы она развивалась? Разрушение, как неизбежный этап на пути к возрождению, верно? – А, да, - он отвечает, моргая. – И что? – Хочу сообщить тебе – я собираюсь разрушить кое что между нами. Затем Ханбин наклоняется вперед, накрывая приоткрытые губы Хао своими, оставляя на них нежный, целомудренный поцелуй. Его щеки замерзли, но он тут же чувствует, как ладони Хао в перчатках обхватывают его лицо, удерживая его, когда он снова прижимается к нему – его губы — нектарный очаг невысказанных начал и обещаний следующего, следующего, следующего. Вокруг них кружится снег, щекоча их носы. Когда они отстраняются, их дыхание сплетается между ними, образуя молочный туман, остаток бури. Он не думает, что способен когда нибудь забыть о том, как Хао смотрит на него прямо сейчас – так, словно он единственное, что горит в этом неподвижном, холодном мире. И он не может поверить, что когда-то думал, что Хао сложно понять, потому что вот оно, то выражение, которое он всегда принимал за похоть, но теперь видит так ясно, просто, однозначно — любовь, и любовь, и любовь. – Тебе потребовалось достаточно, чтобы наконец сказать это, - отвечает Хао, и его щеки приподнимаются в своей очаровательной манере. – Я не думаю, что тебе понадобится вулканолог, чтобы ответить на этот вопрос для тебя. Все, что может сделать Ханбин, — это улыбнуться в ответ, как влюбленный дурак, которым он и является, а затем Хао снова тянется к нему, словно выброшенные из пепла семена, находящие солнце, готовые расцвести — и они расцветают.

***

Одиннадцать месяцев спустя

Чжан Хао до ужаса боится вулканов. Конечно — он изучает их, построил вокруг них дело всей своей жизни, одержимо читает научные работы, получает уведомления об извержениях на телефон и может часами говорить о них, если вовремя не остановится. И всё это прекрасно, но не отменяет того, что вулканы пугали его больше всего на свете с тех пор, как он узнал о них в шестилетнем возрасте. Сокрушительная мощь и необъятный масштаб извержения — это нечто непостижимое для любого, будь то простой смертный или даже самый заядлый эксперт по вулканам. Ведь мы всего лишь люди, которым отведено место, чтобы задуматься о смысле жизни и, возможно, немного поэкспериментировать, чтобы узнать мир. И те, кто решается на это — смелые, отчаянные люди — могут оказаться на краю кратера, вглядываясь в километры кипящей лавы, с обгорающим от жара лицом, и думать: это слишком для меня, маленького и беспомощного. Это суровая правда. Человек веками беззащитен перед гневом природы, и яркие звёзды жизней гаснут, оставляя лишь слабый след в необъятной пустоте времени. Именно поэтому Хао отдал свою жизнь служению этим стихиям – чтобы спасать жизни, не только сейчас, но и в будущем. И все равно, сердце его замирает от восторга, когда эта стихия являет свою силу. Он думает об удушающем пепле, о яростных струях лавы, о бешеных пирокластических потоках, бушующих на многие километры. Они такие огромные и великие, а он — всего лишь Хао. Чем больше он узнает, тем сильнее его страх, и тем безграничнее его любовь. Ханбин спит на его кровати, одной рукой обвив Баобао, в то время, как другая покоится у него на животе, где Ниуниу свернулась, прижавшись к нему. Обе собаки тоже крепко спят, и их дыхание прерывается легким сопением Ханбина. Хао некоторое время смотрит на эту сцену, прежде чем взять телефон, чтобы запечатлеть ее. На задней стороне чехла красуется наклейка с Дитто; Ханбин приклеил ее туда несколько месяцев назад, и она до сих пор крепко держится. Внизу он слышит приглушенный диалог, состоящий из какого то сериала и воркований его мамы, а также звук швейной машинки, когда она кропотливо пришивает пуговицу, отлетевшую от рубашки Ханбина. Густой аромат лотоса и свиного супа доносится через открытую дверь спальни. Когда телефон издает щелчок, Ханбин медленно поднимает голову, моргая, и его волосы взъерошены ото сна. Хао сдерживает смех и убирает телефон в карман. Позже он обязательно постарается не забыть отправить эту фотографию в групповой чат, где общается с родителями и сестрой Ханбина. Он забирается на кровать, устраиваясь рядом с ним и его собаками. – Ты хоть помнишь, какой сейчас год? Ханбин лениво хлопает себя по груди, все еще не в состоянии открыть полностью глаза. — Я не настолько долго спал. - это движение заставляет проснуться и Баобао рядом с ним. Хао перегибается через Ханбина, чтобы поприветствовать ее почесываниями за ушами. – К твоему счастью, все еще канун Рождества. - Хао смотрит на него, и не может удержаться от вида порозовевших щек, тут же осыпая его поцелуями, заставляя покраснеть еще сильнее. – Что это было? - Ханбин смеется, расплываясь в самой ослепительной улыбке, а на щеках образуются ямочки. И у Хао нет слов, чтобы выразить всю ту любовь, которую он испытывает к Ханбину — любовь, которая переполняет его, и человеческая сущность не способна вместить всю ее силу, рано или поздно она затопит все вокруг. Она вырывается огненными вспышками и непрерывными потоками расплавленной лавы, извергаемым пеплом и обломками — она всепоглощающая и необратимая, словно неудержимый поток. Ужасающая, вот что это такое; Хао уверен, что это чувство способно его убить. Он всегда любил то, чего боялся. Поэтому Хао отвечает довольно легко, но слова исходят прямо из его сердца: – Это твой ранний рождественский подарок – моя любовь. – Ужасно слащаво, - отвечает Ханбин, счастливо улыбаясь, утыкаясь лицом в шею Хао. Настанет день, когда мир окажется слишком тесен, чтобы вместить весь этот поток. Газы отравят атмосферу, камни заполнят океаны, и Хао будет стоять посреди этого хаоса — всего лишь один в бушующем океане выплеснутой любви — и позволит ей поглотить его. Но сейчас он прижимает к себе Ханбина — своего Ханбина, всегда цветущего — и улыбается, уткнувшись в его волосы. И этого уже больше, чем достаточно для счастья.