mon cher comte, vous avez la tête blanche.
Стрелять иду я из ружья,
Уверен, не паду.
И загорится та свеча,
Что другу к моему пришла!
И я поклялся - не паду.
Ни ссоры, ни пули не страшны мне разом,
Я не отойду, стреляться буду, Дантес!
Ты взял мое. Отнял святое,
И ты знал, к чему это приведет.
Я упаду как Ленский в поэме же моей упал,
От рук знакомого, которого другом он считал.
Но ты то? Нет,
И слышен тихий смех,
Не друг ты мне, и не приятель,
И что, что в бок ты ранил взглядом!
Я не паду. Хоть ты - моя кончина.
Я не паду, мой род, мой век не будет мертв!
А если я умру, умрет и вся планета,
Умрут и те, кого когда-то я любил.
Умрут и последователи мои!
Те кто восхитился мной, Дышал и воздухом со мной!
Падут они, если умру я духом,
Но никогда, ты слышишь? Никогда ты это не получишь!
Да, возможно я в гробу,
Но последователи мои, веками жить готовы!
Да, возможно, я умру,
Века пройдут, но жить я буду словом.
***
Холодный воздух неприятно обжигал оголенные участки кожи, ветер обдувал лицо, а снежинки, будто вальсируя, спускались на его кудри. Вытянутая рука непоколебимо зависла напротив его заклятого врага — его отражения в худшем свете. — Саша... — раздался голос Данзаса. Самого близкого друга после Ивана. Но он не слушал. Сердце колотилось как бешеное; он должен был выжить. Ради детей. Ради друзей. Ради людей. Ради императора. Ради России. Ради Бенкендорфа. Сердце екнуло. Вторая рука дрожала, в горле стал ком.***
Ах, ʍᴏй ᴦᴩᴀɸ, ᴄᴋᴀжиᴛᴇ, ᴦдᴇ я быᴧ нᴇᴨᴩᴀʙ?
Зᴀ чᴛᴏ ʙы ɜᴧиᴛᴇᴄь, ʍиᴧый ʍᴏй?
Зᴀ ᴛᴏ чᴛᴏ нᴀ ду϶ᴧь ʙᴄᴛуᴨиᴧᴄя ʙнᴏʙь?
Пᴏʙᴇᴩьᴛᴇ, ʙы ʍᴏй идᴇᴀᴧ,
И ʍуɜᴀ, и бᴇᴄᴋᴏнᴇчный, ᴄᴧᴀдᴏᴄᴛный ɸинᴀᴧ.
Гдᴇ я ᴨᴏᴦиб - ᴛᴀʍ ʙᴏɜᴩᴏдиᴧᴄя,
Нᴇ ᴨᴇчᴀᴧьᴛᴇᴄь, я ᴩядᴏʍ,
Тᴏᴧьᴋᴏ ᴄʙиᴄᴛни,
И ᴀнᴦᴇᴧ ᴨᴏяʙиᴛᴄя ʙ ᴏбᴧичии ʍᴏᴇʍ.
Он ᴏхᴩᴀняᴧ ʙᴀɯи ᴄны ᴏᴛ бᴀᴋу,
Чᴛᴏ ʙᴏᴄᴨᴧᴀʍᴇниᴛь ᴋᴏɯʍᴀᴩный ᴄᴏн ᴨыᴛᴀᴧᴄя.
Гдᴇ ᴨᴏᴦиб ᴨᴏ϶ᴛ ʙᴀɯ нᴇнᴀᴩᴏᴋᴏʍ,
И ᴋᴀжᴇᴛᴄя: ᴏбᴏйдᴇᴛᴄя ᴧиɯь уᴩᴏᴋᴏʍ.
Нᴏ нᴇᴛ, ᴨᴏᴦиб ᴨᴏ϶ᴛ,
Нᴇʙᴏᴧьниᴋ ᴄʍᴇᴩᴛи,
Нᴏ ʙ ᴄЕᴩдцᴀх ᴏᴛдᴀᴇᴛᴄя ᴧᴇᴄᴛнᴏ.
Пᴏᴦиб ᴨᴏ϶ᴛ,
Лиɯь дᴧя ᴛᴏᴦᴏ,
Чᴛᴏб ᴄᴏхᴩᴀниᴛь чᴇᴄᴛь ʙᴀɯу.
И нᴀ ᴏбᴏᴩᴏᴛ.
***
Бенкендорф сходил с ума. — Глупый писака! Упрямый поэт! — Его конь мчался быстро. Быстрее, чем у его стражи и подчиненных, которые плелись сзади. Животное будто понимало, что происходит, и выкладывалось в полную силу и быстроту. — Только подумай покинуть этот мир, болван безмозглый! — немецкий акцент сам вырывался из его рта. Осталось всего несколько верст, и он остановит сие происшествие. — Дрянной мальчишка! Было страшно. Каменное сердце и сдержанность треснуло и обрушилось, как лавина, спускаясь с огромной горы и разбиваясь на мелкие камешки. Ему было страшно. Ему — человеку, повидавшему множество смертей и неудач — было страшно. Он убьет этого писаку собственноручно. По-другому не сможет. Он просто задушит проклятого поэта. В голове все крутились строки, посвященные ему на клочке бумаги. Предсмертная записка. Предсмертный стих. Он клялся в нем, что не умрет. Что будет рядом. Бенкендорф напряг лошадь; та поскакала еще быстрее.***
Все что осталось — просто выстрелить — и все. Все будет кончено. На звук голоса о вопросе готовности он кивнул. Один. Два. Три. — Пушкин, остановитесь! Было слышно, как подчиненные Бенкендорфа скрутили руки его другу. Выстрел. — Пушкин!***
Снег неприятно намочил белую рубаху. Холод обжег полностью все его тело, заставляя дрожать. Кожа стала бледнее обычного; обычно розовые губы были белыми, а рука с оружием пала, как и сам поэт. — Саша! — панический голос. Отдаленно знакомый. Писатель никогда не слышал такого тона, но звук голоса был знаком. Кто-то подхватил его, пытаясь поднять и опереть на себя. — Не смейте терять сознание, Пушкин! Вы слышите меня!? Не смейте! — голос перешел в крик, а тон стал почти приказывающим. Перед глазами все расплывалось, но он смог прийти в себя, когда ему дали две добрых пощечины. — Он мертв? — хриплым голосом прошептал Александр. Надежда пылала в его глазах. — Вы ранили его в ногу, Пушкин. Рука поэта вцепилась в его мундир. Вокруг них ходила стража, утаскивая преступников с поля боя. Александр Сергеевич криво улыбнулся. — Я вынужден потребовать... — начал он. — Остановлю вас! — ядовитым тоном ответил граф. — Пушкин, прошу, закройте рот и дышите; не засыпайте, прошу вас. Скоро придет помощь. Пальцы поэта сжались на мундире генерала. Бенкендорф снял с себя шинель и постелил ее на снег, положив на нее Пушкина. — Прошу вас... —Ich sagte, schließen Sie den Mund von Puschkin! - не выдержал граф. Он разорвал кусок рубашки, торчащий из-под мундира. Его рука проскользнула по пропитанному кровью краю рубашки и прижала тряпку к зияющей ране. — Вы идиот, Пушкин! Баран упертый! Вы смерти своей хотите? Вы идиот! Разная брань лилась потоком из рта Бенкендорфа. Редко можно было его так вывести из себя, если вообще возможно. Но поэт лишь слегка улыбнулся. — Чего вы улыбаетесь? — возмущенно прошипел Бенкендорф. — Бойся белой головы... — прохрипел Пушкин, наблюдая, как ветер растрепал обычно прилежно уложенные седые волосы. — У вас начинается бред; это плохо, очень плохо. Он нажал на рану, пытаясь приостановить поток крови. Но она всё продолжала и продолжала лить, и казалось, что было ещё больше крови. Господи, его руки в крови. Он теряет его. Он видит, как адреналин выветривается из тела молодого поэта. Как жизнь выходит из него красными волнами, пачкая их двоих. Где носит медиков!? Генерал-адьютант и не замечает, как солёные слёзы струятся по его красным от холода щекам, не замечает колющего ветра. У него болит сердце, разрывается в самые мелкие ошмётки, рубится в самые маленькие осколки. Ему больно, также как и Пушкину. Если не сильнее. Слабеющий, но такой умиротворённый голос раздался под ним. -И строки мои все читая, Всплакнешь ты горестными слезами. Но граф мой, не стоит плакать, Я всё ещё живой, вот тут, В твоём я сердце. Я жить там буду вечно. - на этих строках дрожащий палец коснулся левой стороны мундира, где было его сердце. Строки были не складными, но такими правильными... -Не плачь, мой поединок не напрасен, Да, ранили меня, да, ужасно. Но я пошёл ради того, Чтобы любимого защитить, а не себя самого. - Александр Сергеевич закашлял, слегка трясясь от холода. Ему больно, но он продолжает. -Ах, мой граф, к сожалению, Осознание не пришло, И озорная улыбка увянет на мгновенье, Как жаль, расстаться нам с тобой пришлось. Прошли часы, прошли и годы, Я под землёй, а ты на работе, Больше не любишь никого, Кроме поэта своего. Ты остаёшься верен и лучист, Но больше никогда не станешь кого-то любить. Слёзы падали прямо на белую рубаху поэта, Александр Христофорович на секунду зажмурился и покачал головой. Это был конец. -Замолчите, Пушкин! Это приказ! -Ведь мёртв поэт твой, Пал он духом, И сердце не стучит так быстро, как летает муха. Рука Пушкина зависла над его лицом, после мягко обхватила рукой его щеку, слегка поглаживая большим пальцем – такой непривычный для них, интимный жест, но такой... Такой правильный... -Застыло бледное лицо, С улыбкой на устах, Он признает, Что был неправ. Глаза цвета самого прозрачного синего моря глубиной в неизвестность смотрели в его, посеревшие от старости и нервов, очи. Он ненавидел этот взгляд. Взгляд смирения. Принятия. Но не жалеет. Рука упала, а последнюю строку поэт прошептал обессиленным хриплым голосом. Он ваш поэт.***
Ах ʍᴏй ᴦᴩᴀɸ, ʍᴏй ʍиᴧый ᴦᴩᴀɸ,
И ʙ ᴄᴏн и ʙ яʙь я ᴩядᴏʍ. Знᴀй,
Вᴏɜʍᴏжнᴏ ᴩᴀɜдᴇᴧяюᴛ ᴋиᴧᴏʍᴇᴛᴩы,
И ʙ ᴛᴇᴧᴇɸᴏннᴏй ᴋниᴦᴇ я ᴄᴛᴩᴏчу ʙᴄᴇ: "ᴦдᴇ ᴛы?"
Однᴀжды будᴇʍ ᴩядᴏʍ ʍы,
Ты ᴄᴛᴀнᴇɯь ʍᴏᴇй ʍуɜᴏй ᴋᴩᴀᴄᴏᴛы,
Однᴀжды ʍы ᴄᴏйдёʍᴄя ʙʍᴇᴄᴛᴇ,
Сцᴇᴨиʍᴄя, и ᴄчᴀᴄᴛᴧиʙы ʍы будᴇʍ ʙʍᴇᴄᴛᴇ.
Мᴏй ᴦᴩᴀɸ, ᴛы ᴨᴏдᴏжди и ᴄбудᴇᴛᴄя ʍᴇчᴛᴀ,
И ʙᴏᴄᴨᴩянᴇʍ ʍы, ᴏᴛ ᴩᴀдᴏᴄᴛнᴏᴦᴏ ᴄнᴀ.
