Звёзды из фосфора

Пить на голодный желудок — тупейшая идея. Особенно когда вливаешь в себя бутылку пива после трех лонг-айлендов. Даже не знаю, что нашло на меня сегодня. Знаю только одно. Я щас ёбнусь. С этого барного стула, в смысле. А-а-а…! Меня спасает шустрый бармен. Хватает за плечо и тянет обратно. А затем трясет шейкером как ни в чем не бывало. Профессионал. Так вот. Что на меня нашло. Может, разыгралось любопытство в стиле «посмотрю-ка я, на сколько меня хватит». А может… я устал притворяться, что не влюблён в своего соседа по квартире. Будь Чанбин натуралом, я бы давно успокоился. Да вот только еще в день знакомства мой гей-радар завибрировал в глупеньком предвкушении. А потом Чанбин мельком упомянул «бывшего», и радар феерично потрескался. Когда я шел смотреть комнату по объявлению из универского холла, то не ждал буквально ничего. Мне хотелось уже где-то сбросить свои шмотки и улечься спать. А потом дверь в квартиру открыл ОН. Я вмиг пожалел, что приперся в старой толстовке и мешковатых штанах, с кривым пучком на башке. Стоял тогда, расправлял волосы пальцами, пока этот обаятельный симпатяга рассказывал мне про неработающую духовку и заедающую дверцу ванной. Подтянутая фигура, уверенный голос, вайб добряка с сильным характером. Я пялился на него, кивал и все для себя решил. Это мой будущий парень. Мы будем встречаться. И какая ж романтичная получится история. Двое соседей по квартире оказались соулмейтами. Как я понял спустя всего десять минут, что мы соулмейты? Понятия не имею. Почувствовал своим сентиментальным сердцем, и все тут. Самое смешное, что я угадал. Мы так быстро подружились. Сошлись на общих вкусах в кино и музыке, болтали на кухне до утра обо всем на свете, смеялись так, что у меня болел живот. Вот только для меня Чанбин с первого дня был кем-то большим, чем просто друг и сосед. А я для него нет. И вот прошло два года. Я сижу на высоком стуле и уныло оглядываю мужика перед собой — бармена с нелепой тату осьминога на шее. Сегодня он мой лучший друг. Меня распирает. Я вывалю на беднягу все. — Я ему не нравлюсь. — Кому? — Моему другу Чанбину, — я икаю, — Почему он не делает первый шаг? — Кто? — Чанбин. Он не зовет меня на свидание… Не подкатывает. — Так подкати сам. Бармен за весь наш разговор на меня даже не взглянул. Стоит, кивая башкой под музыку из динамика, нарезает лаймы для очередного коктейля. Наверное, ему привычны такие, как я — пиздливые пьяные посетители, льющие в его уши свое нытье. Так подкати сам. Об этом я как-то не подумал. Обычно всегда подкатывают ко мне. Это что-то само собой разумеющееся уже. В моей голове просто все: если подкатили, значит нравлюсь. А если не подкатили… ну, не нужен я, значит! Как еще-то?! — А почему всё-таки Чанбин не делает первый шаг? — на всякий случай уточняю я, доставая из кармана мятую купюру. Надо расплатиться… Мужик быстро и равнодушно оглядывает меня. Плечами пожимает. Как же ему похуй… — Ну, ты красивый. Даже слишком. Может, он отказа боится. Что для вас? Все, для бармена я перестал существовать. Красивый… Ну, и толку с того? Счастья красота мне как-то не завезла. Ладно, до свидания. Сползаю со стула и плетусь в глубину зала… надо найти Чанбина. Хотя, стоп! Парень мне вроде как помог. Возвращаюсь к стойке, беру салфетку и выуживаю из сумки карандаш. Рождается быстрый пьяненький набросок. — На, держи. Бармен резко отталкивает мою ладонь, мотая головой. Смотрит на меня, как на бомжа грязного. Да как он смеет… Я же исправил для него этого убогого осьминога! Тьфу, ну и ходи со своим партаком. Теперь точно пора идти. Так подкати сам… Так подкати сам… Самый умный, что ли, блять?! А вот и мой возлюбленный соулмейт. Сидит в компании наших общих универских друзей. У одного из них сегодня день рождения. Ноги плохо держат меня. Я вдруг спотыкаюсь об ровное место, валюсь Чанбину на колени, обвивая руками шею. Ой. Сам не знаю, случайно или… Мою талию тактично окольцовывают теплые ладони. — Хёнджин, тебе нехорошо? Как же ему идет этот черный джемпер с высоким горлом. Мой подарок, между прочим. — Мне отлично, — ик, — Пойдем отсюда. Меня жестко укачивает всю поездку до дома. Так подкати сам… Я, блин, не умею. Смотрю на Чанбина — тот спокойно сидит в телефоне, листая ленту. Что мне ему сказать? Как люди вообще делают первый шаг? Вспоминаю все подкаты в мою сторону от других людей. Это всегда лютый кринж. Я позориться не хочу. Господи, ну почему я ему не нравлюсь?! Мрак. После машины такси какой-то провал. Под затылком мягкое облачко, нос чует аромат пряного бергамота… В моей комнате как раз такой диффузор, на тумбе у кровати. Значит, я каким-то чудом оказался дома. — Тебе принести воды? Чанбин очень заботливый друг. — Не уходи. Моргаю несколько раз, хмурюсь… перед глазами плывет россыпь созвездий. Фосфорные звездочки на потолке, мы с Чанбином приклеивали их вместе. Светятся в темноте, гипнотизируют бедного пьяного меня. Кое-как поворачиваю голову. Чанбин сторожит, сидя на краю моей кровати. Так подкати сам… — Ты еще здесь? — Да, дурашка, — он мягко смеется. Я обожаю его смех… Когда услышал первый раз, пополам согнулся. Так подкати сам… Боже мой, зачем во мне столько алкоголя. Хорошо, я попробую! — Чанбин, поцелуй меня. Мои глаза трусливо зажмурены. Страшно увидеть его отказ. Молчание тянется кошмарно долго, я уже начинаю думать, что никакого Чанбина тут нет. Может, он не расслышал? Господи, ну где он там. Боязливо приоткрываю один глаз и вижу какое-то остолбенение. — Чего? — Поцелуй… меня. — Наверное, тебе лучше поспать. А-ай, чёрт, я так больше не выдержу! Сажусь, хватаю Чанбина за плечи, пока тот не ушел. Впечатываюсь в его удивленный нос своим носом. Мы близко, как никогда раньше. Его дыхание пахнет фиш-энд-чипс. Вкусно. Он не отталкивает меня. — Пожалуйста, Чанбин. Как в доказательство серьезных намерений касаюсь его нижней губы языком. Какой же я охреневший… ой! Перед глазами снова желто-зелёные звездочки, затылку мягко… Я упал на подушку сам или меня уронили? Ответ получаю быстро. Звездочек больше нет. Есть нахмуренное лицо Чанбина, склонившееся над моим. — Хёнджин, что ты творишь, скажи мне? — шепот проходится теплом по моему лицу. — Пожалуйста… Повторяю шепотом, потому что моя фантазия сдулась. Звучит тихое «блять». Облизываю пересохшие губы и чуть не теряю сознание. В мой приоткрытый рот скользит язык. Чанбин целуется именно так, как я представлял. С нежностью, которую заслуживают самые хрупкие создания на свете. И в то же время… Чанбин уверенно забирает свое. Будто я давно принадлежу только ему. Мои губы его, мои маленькие стоны его, мои волосы, которые он гладит пальцами, тоже его. Весь я — его. Получилось. Хватаюсь за него руками и ногами, обвиваюсь крепко, чтоб не сбежал. — Не отпущу. — Хёнджин, я сейчас свихнусь. Нежный язык обласкивает мой рот, а я таю от счастья. Получилось. — Чего ты хочешь, Хёнджин? — его глаза пьянее моих, наверное. — Тебя. Умоляюще толкаюсь бедрами, не думая, тормозов нет. Я так возбужден от его поцелуев, что готов заскулить. Чанбин лежит прямо на мне, я знаю, он все почувствовал. — Блять, Джинни. Блять… — Не уходи… Пожалуйста, — мои пьяные пальцы против тугих пуговиц на джинсах, — Помоги. Клянусь, мне прямо слышно, как дымятся шестеренки в его голове. Он колеблется, не может решить. Иду напролом — томно кусаю губу и поднимаю брови вверх. Это выражение невинной феи работает безотказно даже на нем, когда я хочу урвать последнюю порцию хлопьев, например. Срабатывает и сейчас. Чанбин выругивается и сдается. Он расстегивает мои джинсы так легко, будто это наш сотый раз. Тянет их вниз и… зависает. Что дальше? А дальше я распадаюсь на части. Чанбин наклоняется, оставляя моему голому бедру поцелуй. Вместо того, чтобы броситься на меня, воспользоваться, растерзать, он ластится. Так робко, что глаза застилает слезами. Я смахиваю их. Чанбин медленно стягивает мои трусы… Это всегда должен был быть он, не хочу помнить никого до него. Наши взгляды встречаются. Слышу немой вопрос — ты уверен? Быстро киваю. Он дрочит мне так же, как целуется. Нежно. Я, блять, не знал, что дрочить можно с нежностью. Дрочка — это что-то про быстрое удовольствие, про погоню за оргазмом в ладони. Какая тут может быть нежность. А она есть. В его внимательном взгляде, направленном на мое лицо. В осторожном касании пальца к головке. В хриплом шепоте «вот так хорошо?». Никто не был таким чутким со мной. Я знал… я влюбился в его доброе сердце. Губы Чанбина сминают мои, он шепчет давай, малыш, давай. Этого мало. Мне нужно еще. Прошу его мысленно, знаю, услышит… Вокруг члена смыкается узкий и влажный рот. Мой стон наслаждения, наверное, слышат соседи. Боже, да, да, да… Сжимаю мягкие кудри ладонью, поверить не могу в то, что вижу. Чанбин держит меня за бедра так крепко, что я не смог бы шевельнуться. Двигается быстро, берет до самого горла. Он наконец-то дал себе разогнаться. А я схожу с ума. Всхлипываю, умоляю не останавливаться и жалобно хнычу его имя. Я еще никогда не кончал кому-то в рот. Никто не предлагал. Как и Чанбин. Он просто позволяет мне. Сглатывает, облизывает головку и оставляет еще один поцелуй на моем голом бедре, поверх первого. Затем одевает меня… с нежностью. Перед глазами волшебным зеленым маревом разливается северное сияние. Боже, как хорошо. Слышу собственный довольный смех. Лежу счастливой лужицей и жду поцелуя. Жду крепких объятий. Признаний в пламенной любви тоже жду… Но их почему-то нет. Ищу Чанбина в темноте, нахожу его широкую спину и взгляд, направленный в пол. — Чанбин… Все хорошо? Он медленно мотает головой. Что-то не так. — Я себе это иначе представлял, знаешь. — А как ты представлял? — ладонь тянется к его плечу. Чанбин вздрагивает от моего прикосновения, как ошпаренный. Встает и подходит к окну. А я ничего не понимаю. Приподнимаюсь на локтях, растерянно глядя на него. — Скажи, тебе правда нужно было напиться вусмерть, чтобы обратить на меня внимание? — Чанбин, что ты такое говоришь? Все не так. — А как? — он резко разворачивается ко мне, складывая руки на груди, — Ты наутро хоть что-то вспомнишь? С барменом не перепало, решил об меня утешиться? Я видел, ты пытался дать ему свой номер. Господи, что он такое несет?! — Чанбин, нет! Умоляю тебя, замолчи. Неужели ты правда думаешь так про меня? Думаешь, я… — А что мне думать, Хёнджин? Мы два года живем в одной квартире, от тебя не было ни одного знака. Скажешь, все волшебным образом изменилось? К горлу подступает мерзкая тошнота. Мне нужно объяснить Чанбину про дурацкого осьминога, про мои влюбленные мысли на нашей первой встрече, про смех, который я хочу нарисовать… Голову мутит болезненными вспышками, скручивает живот, будто я траванулся. Он что, не видит, что мне плохо?! Как он может наезжать на меня? Он ведь должен обнимать меня прямо сейчас, а вместо этого… Жгучая обида накрывает до трясучки. — Ну и пожалуйста, вали отсюда тогда. Кто это сейчас сказал? — О, как, — Чанбин натянуто смеется, — Какой же я идиот, почти поверил. Спасибо тебе за урок, Джинни. Одиночество холодком ползет по коже. Я падаю обратно на подушку, глотая слёзы. Северного сияния больше нет. Потухли мои звёзды.

⋆⭒˚.⋆

Когда темнота рассеивается, самое отвратное утро в моей жизни бросается на меня. Горло сковала сухость, в желудке вчерашняя тошнота, грудь раздирает от сожаления. Поднимаюсь кое-как, обхватываю чугунную голову руками. Так подкати сам. Боже мой, какой трэш. Полдня провожу в ванной, пытаясь вернуться обратно в подобие человека. Чанбина нет дома, и слава богам. Не представляю, как посмотрел бы сейчас ему в глаза. Как назло, мы встречаемся в тот самый момент, когда я, мокрый и несуразный, выползаю из душа. Чанбин пришел домой не один. Рядом с ним в прихожей разувается его миловидный одногруппник Уён. Вдруг совершенно рандомно понимаю, что мы с Уёном похожи — у него ухоженные волосы до плеч, розовый блеск для губ, как у меня, он тоже танцор… — Привет, Хёнджин, — парень показывает мне знак «пис», и мой рот непроизвольно кривится в ответ. Грубо, по-мудацки, знаю. Мне плевать. Какого хрена он приперся? А вот закадычный сосед не здоровается со мной. Бросает быстрый взгляд и исчезает за порогом своей комнаты. Его смазливая свита вместе с ним. Я еще долго стою в коридоре, прожигая взглядом дверь, захлопнувшуюся перед моим носом. Чанбин однажды насмешливо заметил, что я сначала делаю, а потом думаю. Мол, это бывает очаровательно. Он прав, иногда меня накрывает. С такой силой, что отшибает мозг, контроль забирают чистые оголенные эмоции. Как сейчас, например. Это что у них там, свидание, что ли? Назло мне? Ну уж нет, я этого так не оставлю! Топаю ногой, врываюсь в чужую комнату, с порога тычу пальцем в темноволосую нимфу. Встречаю ошалевший взгляд и поднятые брови. — Просто чтоб ты знал, прошлую ночь Чанбин провел со мной! И да, я имею в виду именно это! Важно складываю руки на груди. Повисает странная тишина. Краем дергающегося глаза замечаю, как Чанбин потирает лицо ладонью. — Рад… за вас? — Уён давит неловкую лыбу, растерянно глядя на Чанбина. Только сейчас обращаю внимание на декорации сцены, где я устроил свое громкое представление. Выложенные на пол учебники, раскрытые тетради, два стаканчика с именами черным маркером. Эти двое занимаются учебой. Боже… со стыда можно сгореть, да? Потому что я уже готов развеяться по ветру. Выдавливая из себя жалкое «извините», убегаю из комнаты. Нет, этого мало, аура моего позора теперь слишком сильна в этой квартире. Наспех зашнуровываю кеды, хватаю куртку и несусь вниз по лестнице. Если повезет, на улице меня украдут инопланетяне. Мрак. Под ногами хрустят красно-желтые листья, я бегу, куда глаза глядят, проклиная все на свете. Бармена с его дурацкими советами, расфуфыренного Уёна, своего соседа-игнорщика тоже. Господи, весь мир против меня! Ай! Я столкнулся с какой-то неуклюжей женщиной, чуть в грязь из-за нее не упал. Сейчас бы испачкал свои новые джинсы. Ну вот за что?! Уже открываю рот, чтобы высказать… — Больно, — она потирает плечо, — Будьте осторожней, пожалуйста. Вы же тут не одни. Об мой нос бьется тугая капля дождя. — … П-простите. Незнакомка слабо улыбается и уходит, исчезая в стене из ливня. Рядом со мной — приглашающе свободная скамейка. От предложения не отказываюсь. Сажусь, глядя перед собой, как в другое измерение. Что же я творю. Щеки нездорово пылают, боже, мне еще никогда, никогда в жизни не было так стыдно. Женщина совсем не виновата, это я бежал по парку, как угорелый. Теперь у нее болит плечо. Уён пришел к нам заниматься учебой, и получил от меня… ни за что. А Чанбин… Мой самый лучший друг. Он заботился обо мне последние два года, терпел тупые выкидоны, всегда был рядом. Вчера вечером тоже. Донес пьяное чучело (меня) до кровати, уложил, предложил воды. А потом… Сделал все, чего мне хотелось. И ничего не попросил взамен. Господи. Неужели я был настолько слепым. Что же со мной не так? Я ведь… никому не хочу делать больно. Я хочу лежать с Чанбином на диване в обнимку, засыпая под романтический фильм. Хочу сходить на свидание в музей. Или в боулинг, нам так весело играть вместе. Да неважно, куда… Хочу рисовать его лицо, лежа на траве в парке. Мне просто хочется быть с ним. Нужно было открыть рот и сказать ему. Нужно было быть честным. А я все испортил. Темно-серое небо плачет вместе со мной. Домой возвращаюсь только под ночь. Еще с улицы вижу, что свет на кухне горит. Захожу весь промокший и виновато прячу взгляд. Чанбин сидит за столом, поджав губы, крутит в руках телефон. На нем, как и вчера, теплый джемпер с высоким горлом, мой подарок ему на годовщину знакомства... В углу щелкает вскипевший чайник. — Я звонил, Хёнджин. Раз двадцать. Думал идти тебя искать уже. Сердце сейчас раскрошится на части от его беспокойства. Меня прорывает. — Чанбин, у бармена была татуировка тупого осьминога на шее. Я нарисовал ему эскиз получше. Там… восемь лап должно быть, а у него было почему-то пять, — закрываю лицо ладонью, стискивая зубы, — Моего номера не было на рисунке, Чанбин. Я не подкатывал. Сидел пьяный и плакался ему про свой краш на тебя. Все, горькие рыдания уже на подходе. Нужно уйти поскорей, привести себя в чувства. — Хёнджин, подожди. Застываю на пороге, съежившись. — Я вспылил и хочу попросить прощения, — Чанбин тяжело вздыхает, — Ты меня ведь не заставлял… ничего делать. Это произошло, потому что я хотел. Мог и отказаться. Нет, этот человек не должен мне никаких извинений. — Чанбин… Это ты прости, я накинулся на тебя, а потом выгнал так грубо. Я тоже представлял, что наш первый раз будет другим. Я был пьяным идиотом. Думал только о себе, ты… не заслужил такого. Мне очень жаль. Мы молчим какое-то время, не глядя друг на друга. Капли дождя стучат по стеклу. Я снова поворачиваюсь, чтобы уйти. — Пойдем в кино завтра вечером, хорёк ты мокрый? Ой. Что? Нет, ЧТО? Поднимаю на Чанбина округленные глаза. Меня, эгоиста такого, почему-то греет его ласковая улыбка. Перестаю дышать. Вдруг спугну… — Пойдем. Чур с меня билеты тогда. — Я их уже купил, Джинни. На следующий день мы идем смотреть фильм. Пялимся друг на друга весь сеанс и сбегаем раньше, не дождавшись титров. В прихожей Бинни поднимает меня на руки, я смеюсь от счастья, выцеловывая его лицо. Ты знаешь, что я влюблен в тебя? Знаю. А я — в тебя. Ночевать будем в моей комнате. Нас ждет северное сияние, разлитое по потолку волшебным зеленым маревом.