Жертва искусства

– Миссис Драгонс? – раздался мужской голос на другом конце провода. – Мисс Драгонс, – с лёгкой усмешкой поправила Руби, – но могу передать, что вы звонили. – Она бросила взгляд в сторону ванной, куда ушла её мать. – Отлично. Передайте, пожалуйста, что мистер Харриган отправил ей несколько писем на почту и уже не может дождаться ответа. Мы понимаем, что она в отпуске, но дело срочное. – Понимаю, – хитро улыбнулась Руби. – А вы знаете, что? Передайте мистеру Харригану, что маленькая Руби его прекрасно помнит. И беспокоить Миссис Драгонс во время отпуска очень плохая идея. В этот момент из-за линии донёсся тихий, почти подавленный кашель. Мужчина на том конце провода внезапно понял, что разговаривает не с кем-то обычным, а с дочерью Кэтрин – той самой Руби, которая, как известно, умела держать в страхе не только своих родителей, но и их начальников. Сначала мужчина не придавал этому внимания, но увидев своего закашлявшегося начальника стал осознавать с кем имеет честь говорить. – Всего хорошего, – спокойно произнесла Руби и положила трубку. Она не могла сдержать улыбку - ведь прекрасно знала: начальник её матери дрожит при одном упоминании её имени, а начальник отца и вовсе предпочитает обходить её стороной. Маленькая Руби была куда страшнее любых рабочих вопросов. Воспоминание: Руби пришла с отцом на работу. Он был высоким и худощавым, кожа загорела от долгих часов под палящим солнцем, а вечно усталые глаза выдавали человека, который не привык сдаваться. Отец оставил её играть с щенком у забора, а сам направился к кому-то. Начальник – лысый, упитанный мужчина с красным лицом и явным жаргоном в речи – уже начинал срываться: – Эндрю! Ещё одна ошибка - и я уволю тебя! – Сначала зарплату хоть раз вовремя дай! – ответил отец, не скрывая раздражения. Руби услышала разговор и подошла ближе, внимательно глядя на толстого лысого начальника. – Ты не дал папе денег? – строго спросила она, словно маленький прокурор. – Твой папаша работать не умеет. Руби нахмурилась, и в её глазах заискрилась серьёзность, которую редко можно было встретить у ребёнка. – Не обзывай моего папу. Это только маме и мне можно. Начальник рассмеялся и ласково потрепал девочку по голове, а Эндрю закатил глаза. Руби с отвращением оттолкнула руку мужчины и обняла руку отца. – Если не отдашь ему зарплату, я ударю тебя по яйцам, – холодно и решительно произнесла Руби, не отводя взгляда. Первой реакцией мужчин был смех, но потом Эндрю смутился и извинился за слова дочери. Руби же не чувствовала ни капли смущения и сделала шаг вперёд. – Чего? – усмехнулся начальник, пытаясь сохранить серьёзность. – Деньги. Или останешься без детей. – Откуда она вообще это знает!? Эндрю, чтоб тебя! – начальник вздохнул, явно не ожидая такой напористости. Эндрю пожал плечами – по пьяни он рассказывал дочери больше, чем следовало. Руби снова сделала шаг к мужчине. Тот не выдержал и, вытащив из кармана деньги, пробормотал: – Подавись, только уведи этого маленького демона. Девушка спокойно прошла мимо комнаты матери, направляясь в свою, но вдруг услышала знакомый звук уведомления на её ноутбуке. Руби остановилась, убедилась, что мать в душе, и тихо заглянула в комнату. Экран ноутбука светился новыми сообщениями – от её отца. Руки Руби сжались в кулаки, сердце забилось быстрее. Она молча удалила каждое его сообщение, каждое слово, словно пытаясь стереть и саму память о нём. Внутри её бушевала тайная обида, которую она никогда не высказывала вслух никому кроме отца. Когда Кэтрин вышла из ванной, она тихо ушла к себе в комнату, а Руби не сказала ни слова. Вечером они сидели молча, словно между ними висела невидимая стена. Девушка не могла встретиться взглядом с матерью – в её душе бушевала буря, которую она не знала, как выразить. Наконец, не выдержав напряжения, Руби вышла на улицу – прогуляться перед сном. Она шла быстрее обычного, пытаясь выбросить из головы все мысли, которые не давали покоя. Мимо проходили семьи с детьми, счастливые пары – и все они вызывали в ней горькую ненависть. В её сознании всплывал образ отца – того самого, кто разбил её мать и причинил ей боль, которую Руби никогда не простит. Она свернула в парк и села на скамью, откинув голову назад. Листья медленно падали рядом, а её глаза устремились в ночное небо, словно ища там ответы. В голове всплывали тёплые воспоминания о вечерних посиделках у костра в деревне, когда мама уже спала. Эти моменты были светлыми островками в её памяти – но теперь они казались горькой иронией. Именно в такие моменты она могла быть рядом только с отцом... Внутри Руби разрывалась борьба: с одной стороны – любовь и ностальгия по отцу, с другой – глубокая обида и злость за ту боль, что он причинил матери. Она знала, что не сможет простить его никогда, но и отпустить эти чувства было невозможно. Вдруг руки девушки опустились, и она психанула – закрыла глаза, крепко сжала ладони, а потом провела ими по лицу, пытаясь унять внутренний шторм. В этот момент рядом тихо прошёл голос: – Иногда самые тяжёлые раны – те, что мы прячем внутри… Руби вздрогнула и открыла глаза. Это был Лектер, который проходил мимо, словно прочитав её мысли. Его спокойный, почти загадочный голос заставил её замереть на месте, напомнив, что даже в самых сложных чувствах можно найти понимание. Она обомлела и не отрывала взгляда от него. Внутри Руби бушевала настоящая буря – одновременно желание вцепиться в этого человека и обнять его, выплеснуть все накопившиеся воспоминания и чувства, которые роились в её голове, и страх, что это разрушит защитную стену, которую она выстроила вокруг себя. Но её излишняя сдержанность, привычка держать всё под контролем, не позволяла сделать этот шаг. Ганнибал присел рядом, поправляя пиджак, и его спокойное присутствие словно накрыло её теплом и одновременно вызвало ещё больше вопросов. Руби глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она понимала, что не знает, зачем не ушла, когда он появился, почему осталась и ждёт – будто невидимая сила удерживала её рядом. Внутри неё разгоралась борьба: с одной стороны – страх открыться, показать слабость, с другой – отчаянное желание быть услышанной и понятым. Она хотела рассказать ему обо всех тенях прошлого, о боли и предательстве, о том, как воспоминания о отце сковывают её душу. Но слова застревали в горле, а молчание становилось громче любых признаний. – Мне стоит беспокоиться, что юная девушка в такой поздний час вышла одна на улицу? – с лёгкой улыбкой произнёс Лектер. – Если только беспокоиться о всех маньяках, которые могут навлечь на себя неприятности, если попробуют меня преследовать, – грустно улыбнулась Руби и отшутилась, отводя взгляд в сторону. Лектер слегка наклонил голову, изучая её взгляд. – Ты умеешь шутить, чтобы скрыть то, что на самом деле чувствуешь, – тихо сказал он. – Но иногда даже самые крепкие маски трещат по швам. – Я сейчас просто не в форме, – попыталась отшутиться Руби, но голос предательски дрогнул. Лектер внимательно посмотрел на неё, его взгляд был мягким, но проницательным. – Бывает, что усталость – это не только про тело, но и про душу, – произнёс он. – Иногда мы устаём держать всё внутри. – А если я отпущу всё наружу, вдруг станет только хуже? – прошептала она, не поднимая взгляда. – Иногда, чтобы стало легче, нужно позволить себе быть слабой, – спокойно ответил Лектер. – Ты не обязана всё время быть сильной. Даже самые сильные люди иногда нуждаются в том, чтобы их просто выслушали. Но в этот самый миг она пристально посмотрела ему в глаза. Взгляд Руби зацепился за странную деталь – у Лектера не было галстука, как обычно. Он заметил её пристальный взгляд и улыбнулся, чуть приподняв уголки губ – улыбка была одновременно загадочной и вызывающей. – Может, всё же выскажешься? – мягко спросил он, словно приглашая её раскрыться. – Да, но... – Руби замялась, голос дрогнул, – лучше сделаю это с настоящим Ганнибалом... – махнула рукой, и галлюцинация растворилась в воздухе, оставив после себя холод и пустоту. Она проверила карманы и громко рассмеялась, словно пытаясь разрядить напряжение. – Опять забыла таблетки... Просто прелесть, – пробормотала она, но в её голосе звучала горечь и усталость. Уставшая и растерянная, Руби медленно пошла к Ганнибалу в поисках помощи – того настоящего, живого, а не призрачного образа в её голове. Каждый шаг давался с трудом, словно тяжёлый груз висел на плечах, а мысли путались и рвались на части. Но путь к нему не был простым. По дороге перед глазами начали всплывать галлюцинации – призраки прошлого, которые не давали покоя. Внезапно она увидела отца – высокого, загорелого, с усталым взглядом, который когда-то казался ей таким сильным и надёжным. Теперь же этот образ был искажён болью и обидой, словно тень, преследующая её. Воспоминания нахлынули волной: вечерние посиделки у костра, тихие разговоры, смех и тепло – и тут же резкие сцены ссоры родителей, слова, которые ранили глубже ножа, и чувство предательства, которое она скрывала в себе долгие годы. Но образ Лектера напоминал ей нечто более спокойное и комфортное. Руби сжала кулаки, пытаясь прогнать эти видения, но они становились всё ярче и навязчивее. Казалось, что прошлое хочет вырваться наружу и потребовать ответа. Каждый шаг к Ганнибалу был как борьба с самим собой – с болью, страхом и надеждой. Она знала, что только он может помочь ей разобраться в этом хаосе, но дорога к спасению была усеяна призраками, которые не позволяли ей идти легко. Ганнибал спокойно читал медицинскую статью, погружённый в сложные размышления о природе человеческой психики и тонкостях её исцеления. В его уме мелькали сложные теории и наблюдения, но внезапно его внимание прервали тихие стуки в дверь. На часах было около восьми вечера, и последний пациент ушёл совсем недавно. Лектер открыл дверь с привычной холодностью и сдержанностью, но перед ним стояла Руби – опустившая голову, руки глубоко в карманах, словно ребёнок, ожидающий наказания. В её позе читалась усталость и внутреннее напряжение, а глаза, спрятанные под опущенными веками, говорили о том, что она несёт тяжёлый груз. Он выдохнул, собираясь пригласить её войти, но неожиданно Руби обняла его. В этот момент Лектер понял – что-то случилось, и это было гораздо серьёзнее, чем он мог предположить. В её объятиях он почувствовал не просто страх или отчаяние, а глубокую внутреннюю борьбу, которую она скрывала от всех. Руби мгновенно отпустила его и тихо прошептала: – Извините... я... Но Лектер не дал ей договорить. Молча, с неожиданной для себя мягкостью, он снова обнял её, не позволяя отстраниться. Его движения были спокойными и уверенными, словно он инстинктивно понимал, что сейчас слова не нужны, а нужна поддержка. Для неё это было необычно. Руби почти никогда не обнимала других людей – только родителей в детстве, и то, скорее по необходимости, чем по внутренней потребности. От посторонних она всегда держалась настороженно, её тело напрягалось, словно ожидая угрозы или подвоха. Но сейчас, стоя в объятиях Лектера, она вдруг почувствовала что-то родное, почти забытое – ощущение, что кто-то действительно рядом и готов поддержать. В то же время, где-то на границе сознания, Руби понимала: эта реакция – не совсем здорова. Её доверие, её поиск помощи у Лектера рождались из той самой пустоты, что осталась после ухода отца. Она тянулась к тому, кто мог бы заменить эту фигуру, заполнить дыру, которую никто и ничто не мог затянуть за столько лет. И Лектер, с его сдержанностью и хищной заботой, невольно стал для неё тем самым якорем. Они оба это понимали – и потому в их молчании было больше смысла, чем в любом разговоре. Руби не пыталась вырваться, впервые позволив себе быть слабой рядом с другим человеком, а Лектер, не разжимая объятий, молча давал понять: сейчас ей не нужно ничего объяснять. Но он определённо узнает всё до самой мелочи...