– Письма, которые не возвращаются

Say my name, say my name

Say my stupid name

It's stupid how we always seem to do it again, oh-whoa

You're so stupid and perfect

And stupid and perfect

I hate you, I want you

I hate you, I hate you

Whoa-oh, again, again, again

Помещение морга. От ламп исходит глухое жужжание и изредка моргание, к которому глаз со временем привыкает, не замечая. Как и навязчивые звуки вокруг, коих и так немного. Он стоит посреди комнаты, где стены пахнут химией и присутствием смерти. Сложил руки перед собой, как школьник, забывший домашнее задание. А дышит так, будто боится — вдохнёт лишнего и отправится в мир иной. Светлые короткие волосы слегка растрепаны и локонами беспорядочно обрамляют его лицо. Виктор стоял молча, замерев, в нерешительности пробегаясь глазами по всей комнате. Бальзамировщик смотрит на него, не моргая. Он всегда угадывает, кто пришёл по ошибке, а кто — не совсем. Большинство отсюда уже не уходят, но эти визиты в последнее время стали слишком частыми, что заставило Карла обратить внимание на мелькавшую худощавую фигуру почтальона. — Вы не туда, — Произносит он сухо, собираясь возвращаться к работе. — Здесь.. не ждут писем. — Я знаю, — Тихо отвечает Гранц. — Но я принёс одно. Оно.. без адреса. Молчит. Протягивает маленький конверт. На нём — ничего. Ни имени, ни штампа. Бальзамировщик берёт его не сразу. Он вглядывается в лицо почтальона, только сейчас замечая на нём усталость. Во время разговоров Эзоп не считал нужным смотреть в глаза собеседника, больше слушал чужой голос — не слишком раздражающий, тихий, похожий на шуршание ветра. Изредка бальзамировщик кивал на слова Виктора, добавляя короткие фразы. Но парня это никогда не отталкивало. Холодные серые глаза сверлили в нём сквозные дыры, на что тот слегка слегка улыбался кончиками губ и продолжал рассказывать о содержании писем, которые вскрыл, ведь Карл никогда не осуждал его за это. Он вообще ничего не говорил. — Ты уже выбрал день? — Спрашивает негромко. — Нет, — Пожимает плечами тот. — Всё время неудобно. Пауза. Бальзамировщик кладёт конверт на стол. Осторожно, как тело, с которым предстоит долгая работа. — Но ты всё равно приходишь сюда. Почтальон кивает. Как будто извиняется. — Это привычка. Письма доставляются даже тем, кто их не ждёт. Эзоп смотрит, как тот делает шаг ближе к столику с инструментами. Его лицо по прежнему ничего не выражает, лишь на мгновение в его глазах мелькнул вопрос и непонимание. — Ты не боишься? — Боюсь. Но не этого. Боюсь, что ты исчезнешь раньше, чем я решусь. Тонкая, кривоватая полуулыбка в уголке его рта. Карл, наконец, полностью отвлекся от своей работы, внимательно смотря Гранцу в глаза. Он не умеет улыбаться в ответ, да и это не нужно, его пальцы в белых перчатках касаются запястья почтальона, легко, почти антисептически, от чего у Виктора идут лёгкие мурашки по коже. И там, где должен быть страх, появляется только странное пустое ощущение, как перед вскрытием. Парень не отдёрнул руку, застыв, как статуя. В холодном свете его кожа стала ещё бледнее, делая его похожим на мертвеца, что всегда нравилось бальзамировщику. Ему, в целом, импонировало всё, что было связано с почтальоном. Даже собака Виктора, которая являлась для него лишь дополнительным источником шума, вызывала чужое ему чувство, которое обычный человек назвал бы скорее радостью, но это не про Эзопа. Гранц всматривался в его лицо, будто искал в нём подтверждение собственной боли. Он был не спасением. – Что будет потом? – Блондин поднял бровь. Его здесь ничего не держит, но вопрос оставался открытым. — Я позабочусь о об этом. Сердце билось медленно. Или, наоборот, быстро. Он не знал. Они тянулись друг к другу. Болью. Страхом. Плотью. Точкой, в которой всё рушится — и ничего не нужно чинить, иначе будет только хуже. Он не должен был наклоняться ближе. Но наклонился. На долю секунды Виктор подумал, что это ошибка. Что Эзоп вновь отступит, как всегда. Натянет на лицо маску и скроется за вечной выверенной серой отстранённостью. Но он не отступил, нарушая застывший воздух медленным, но уверенным движением касаясь своей маски и снимая её. Перед почтальоном открылось лицо парня напротив, белая кожа, впалые глаза с тёмными кругами под ними от недосыпа. Сероватые волосы, собранные в хвост и спадающие пряди на лоб. Губы были холодные. Мягкие, но чужие. Никакой жажды. Только осторожное, почти болезненное касание, будто бальзамировщик целует куклу, боясь повредить свою работу. В мозг въелось ощущение горечи или то, что никогда не имел права чувствовать. А потом — медленнее, всё глубже. Будто руки Карла вспомнили, как прикасаться не к мертвецу, а к реальному человеку. Как будто он разрешил себе на секунду быть живым. Один вдох между ними, и Виктор почти задохнулся в этом нежданном тепле. Рука крепко, но бережно держала его за запястье. Пальцы дрожали, хоть лицо оставалось всё тем же — спокойным, отрешённым. Но в этом прикосновении была вся его суть. Глубже. Ноги держали худое тело блондина ненадёжно, поэтому он схватил свободной рукой плечо Эзопа, сминая между пальцев его одежду. Когда воздух закончился у обоих, они отстранившись. Молчание начинало давить даже на Карла. Он еле слышно вздохнул, возвращая маску обратно на лицо, и отошёл от парня, отвернувшись. – Но ты пришёл сюда не только за этим, верно? Парень на мгновение замялся, отводя взор. – Я уезжаю завтра. Скорее всего ты меня больше не увидишь. – Ясно. – Хмыкнул Карл, пожав плечами. – Мне пора. Виктор направился к выходу из морга, обернувшись на пороге с мягкой улыбкой. Эзоп молча смотрел на него, под маской невозможно было прочитать, что было на лице бальзамировщика, однако ему не было необходимости что-либо говорить, так как Виктор мог понимать его и без лишних слов. Короткий кивок на прощание и их пути разойдутся. Когда шаги стихли, внимание парня привлек нераспечатанный конверт. Он открыл его, вскользь пробегаясь глазами по тексту. В углу подпись, адресованная какой-то неизвестной даме. Кажется, он уже видел это имя в отчётах о недавних смертях.. Приглашение в поместье. Оно датировалось выездом завтра, чтобы успеть в срок. Эзоп прищурился, снисходительно улыбаясь, и ещё раз прочитал письмо, убеждаясь в своей прав оте. Похоже, Виктор Гранц, наши пути имеют возможность пересечься вновь.