Равноценный обмен

      Ярость сочится сквозь уже потную кожу и стекает к костяшкам пальцев, облачённых в тяжёлые боксёрские перчатки. Чуя прислушивается к громко играющей в спортзале музыке — что-то тяжёлое, злое, плотное, — которая идеально попадает в его настроение. Он лупит по боксёрской груше, сжимает челюсть и бьёт снова в такт брейкдауну гитарного риффа.       Хочется, чтобы ярость вместе с сочащимся по коже потом и ударами покинула тело как можно скорее. Он смертельно заебался на работе, а последняя допущенная ошибка в деле, что поручил недавно Мори-доно, ударила наотмашь по роже.       «Какой, сука, из тебя Исполнитель, если твои подчинённые вот уже неделю не могут найти ту тварь, что позарилась на поставку оружия?» — спрашивает себя он, снова и снова ударяя по несчастной груше.       Представляя, будто вместо кожаной штуки, набитой песком, — он сам.       Волосы лезут в лицо. Накахара предплечьем стирает мокрые пряди со лба, разворачивается и впечатывает удар ногой в центр груши. Та едва не трещит по швам, но упрямо продолжает колыхаться под потолком в центре домашнего спортзала. Одно из лучших вложений Чуи, между прочим. Он не любит тренироваться и выпускать пар в штабе — слишком много лишних глаз.       Чуя устало выдыхает и расстёгивает липучки на перчатках. Он измотал себя почти до изнеможения, но всё равно… чего-то не хватает. Не понимает, чего именно, и это изводит только больше. Перчатки летят на маты под ногами. Он зло пинает их, и те бьются о зеркальную стену зала. Рука, замотанная в бинт, тянется к бутылке.       Накахара остервенело глотает воду, едва не давясь, словно наказывает себя за блядский промах. Бросает взгляд в зеркальную стену и щурится. Пучок на затылке совсем растрепался, волосы торчат в разные стороны и завиваются у лба и висков от влажности. Даже спортивные шорты — и те пропитались потом. По голой груди, ровно от шеи до солнечного сплетения, стекает капля и щекочет кожу. Бесит.       Он выплёскивает остатки прохладной воды на лицо и грудь, чтобы хоть как-то себя отвлечь от неутихающей в груди злобы. Тщетно.       Сердито отскакивающая от стен музыка затихает, и Накахара вздрагивает. Оборачивается. Хмурый взгляд утыкается в Дазая на пороге: тот весь в домашнем, немного растрёпанный и сонный, словно только что выбрался из-под одеяла. Ну, или хочет казаться именно таким. Его брови лениво-насмешливо подскакивают вверх в немом вопросе.       — Разбудил? — сухо спрашивает Чуя. Он отбрасывает пустую пластиковую бутылку на пол и зачёсывает пальцами пряди у лица назад.       — Да не то чтобы, — хмыкает Дазай. — Если бы можно было в принципе уснуть под эти адские звуки, меня бы здесь не было. — Он отталкивается от дверного косяка и направляется к Чуе. — Ты не очень-то мудро распорядился той кучей денег, что отвалил за свой пентхаус, потому что звукоизоляция здесь, ну… — Осаму слегка морщится. — Скажем так, ни к чёрту.       — Тогда пиздуй спать в своё захудалое общежитие и не еби мне мозги, — шипит Накахара. Липучка на бинтах не поддаётся, и он гневно дёргает её вверх, пока холодные пальцы не накрывают его собственные. И эта прохлада необъяснимым образом совсем чуть-чуть остужает пыл. — Да чё…       — Дай мне, — спокойно прерывает поток ругательств Осаму. Он ловко расстегивает липучку и медленно разматывает бинт на ладони Чуи. Это непривычно. Будто они вдруг поменялись ролями. — Что, всё так плохо? — спрашивает Дазай.       Он как-то совершенно естественно утягивает Чую вниз, на маты. Накахара устраивается напротив, скрещивает лодыжки и вытягивает руки, чтобы Осаму было удобнее разматывать бинты. Упрямо поджимает губы.       — Не твоё дело.       — Конечно-конечно, мистер грозный шляпковый Исполнитель, — насмешливо бубнит Дазай, колдуя над ладонями. — Просто поинтересовался. Ну, знаешь, вдруг найдётся какой-нибудь новенький повод для издевательств…       Чуя скалится. Осаму стаскивает хлопковую полоску с руки и шумно вздыхает, когда его крепко хватают за ворот домашней футболки и притягивают ближе. Почти нос к носу.       Накахара тяжело дышит, разрываясь между желанием приложить эту лохматую башку о стену или трахнуть, заломив худые руки за спину, прямо на этих ебучих матах. Дазай, словно бы читая чужие мысли, облизывает сухие губы и плотоядно улыбается.       Сука, как же бесит, что ему хватает одного взгляда, чтобы понять, о чём думает Чуя. Он расцепляет хватку на вороте и отталкивает Осаму от себя, почти что брезгливо морщась. Но Дазай не покупается на дешёвую комедию. Эта хитрая скотина уже давно в курсе, как крепко Чуя на него подсел. Это тоже раздражает так, что скулы сводит: то ли от бешенства, то ли от желания впиться зубами в ямочку между плечом и шеей и разложить, стереть эту самодовольную ухмылку с рожи, заменить мягкие линии губ в полуулыбке на изломанные кайфом, измаранные в похоти.       Чуя морщится от собственных мыслей. Порой рядом с Дазаем он чувствует себя грязным животным и самое, сука, противное, что это никак не контролируется. Ни-как.       Лишь поощряется, как, например, сейчас, когда Осаму осторожно, словно перед ним не Накахара, а впрямь дикое животное, подбирает брошенные на пол боксёрские бинты. Мнёт их в ладони и решительно протягивает Чуе. Молча. Зная, что он поймёт чужое намерение без слов.       — Какая же ты блядь, — выплёвывает Накахара, но хватает бинты и пялится на них, пока Осаму разворачивается спиной к нему и скрещивает запястья у поясницы. Какое-то время он ждёт, нетерпеливо ёрзая на месте. А затем бросает тёмный взгляд через плечо, от которого Чую прошивает жаром. От закоротившего мозга прямо до поджавшихся в тесных шортах яиц. — Своих мало, теперь на мои позарился? — спрашивает он.       Чуя подползает ближе к Осаму, шипя от тесноты и давящей на вставший член плотной ткани. И слышит смешок.       — Марля легко рвётся, — говорит он, пожимая плечами. Дазай двигает руками, поторапливая действовать, и Чуя фиксирует их. Он продевает петлю сквозь большой палец Осаму и тесно заматывает запястья плотными бинтами. — Не люблю, когда что-то идёт не по плану.       — Заткнуть бы ими твой поганый рот, — шепчет Накахара.       Он скрепляет бинт липучкой и оценивает свою работу. Дазай проверяет прочность связки, дёргая предплечьями, но освободиться не выходит. Ещё бы. Чуя столько раз заматывал собственные ладони перед тем, как начать яростно пиздить грушу, что давно в этом поднаторел. Осаму вновь оборачивается и, кивая подбородком на лежащий на матах второй бинт, с блаженной улыбкой спрашивает:       — А это для кого оставил?       Бесит. Чуя приподнимается на коленях, крепко обхватывает заднюю часть шеи Дазая и с размаху давит вниз. Тот впечатывается щекой в спортивный мат и оказывается на коленях с откляченным кверху задом. Можно подумать, будто Осаму находится в крайне уязвимом положении, но он лишь задушенно посмеивается. Мало ему, блядь.       Накахара ведёт ладонью по ягодице, что скрыта только мягкими домашними штанами, и не чувствует под тканью больше ничего. Ясно. Значит, ублюдок припёрся сюда с определённой целью. Это подтверждает и то, как Дазай, слегка покачиваясь в столь неудобном положении, льнёт задницей к движущейся ладони Чуи.       — Какой же ты жалкий, — хмыкает Чуя.       — И это говорит мне правая рука босса мафии, — елейным голосом произносит Осаму, — что с треском провалила простейшую задачу — поймать шестёрку. — Он приторно усмехается. — Не удивлён, что мозгов не хватило. Так кто из нас жалкий?       Ярость хлещет по лицу. Чуя хватает валяющийся на полу бинт, наклоняется к лицу Дазая и, скомкав, грубо заталкивает в рот. Осаму, кажется, абсолютно довольным своим положением, судя по тому, как эйфорично закатываются его глаза. Словно он только что втянул носом дорожку.       — Больной ублюдок, — выплёвывает Чуя, чувствуя однако, как то самое грязное животное внутри довольно урчит.       Рука скользит по выгнувшейся спине, вновь устраиваясь на ягодице. В тишине спортзала раздаётся приглушенный тканью шлепок, Дазай тихо мычит. И от этого звука по телу скользят восторженные мурашки. Так вот чего ему не хватало.       И глаза Дазая, блестящие тихим ожиданием и тёмной клубящейся похотью, оглушительно кричат о том же самом. Они вновь закатываются, когда подцепленные кончиком пальца за пояс штаны с тихим шорохом скользят по бёдрам вниз, комкаясь у колен. Чуя касается голой кожи и ведёт вверх, ненадолго задержавшись на ямочке под ягодицей, отчего Осаму пробивает мелкая дрожь. А может быть, от того, что ему приходится удерживать равновесие лишь на собственных коленях и с помощью плеч, что неудобно упираются в маты.       Было бы хуже, реши Чуя трахнуть его на голом полу. Тогда без ссадин было бы не обойтись.       Но даже так Дазай нашёл бы повод пожаловаться, если бы не боксёрские бинты, что мешают внятно говорить.       Чуя напоследок проводит той же рукой по поджавшимся мышцам живота, которые оголила сползшая к груди футболка, и невесомо касается соска. Осаму шумно дышит и чернеющим взглядом сверлит Накахару. Чёлка спадает на глаза, и он даже не может сам её сдуть, так что Чуя приходит на помощь: неожиданно мягко отводит пряди с лица.       — Знаю, с этой штукой во рту не очень-то удобно стонать, — говорит он, — но ты уж постарайся.       Дазай издаёт сдавленный полусмешок-полуфырк, словно бы говоря: «Не дождёшься».       — Посмотрим, — отвечает на немую реплику Накахара и поднимается на ноги.       Вслед раздаётся раздражённое непонятное бормотание. Кажется, Дазая тоже бесит способность Чуи понимать без слов. Один-один, сука.       Он подходит к нему сзади и опускается на колени напротив вдёрнутого кверху зада. И — о, какой, блядь, приятный сюрприз — подмечает, что тот уже растянут. А на подрагивающих мышцах поблёскивает смазка.       — Развлекался без меня? — вопрос в пустоту. Чуя облизывает губы, когда большой палец легко проскальзывает внутрь и едва не хлюпает от обилия лубриканта. Остальные, оставшись без дела, слегка царапают правую ягодицу, и Дазай дёргается. — Наверняка лежал в спальне и представлял, как тебя ебут прямо посреди спортзала, так ведь? — Он прокручивает палец, касаясь внутренних стенок, и вытаскивает. Осаму копошится, то ли пытаясь устроиться поудобнее, то ли молчаливо возмущаясь возникшей пустоте. — Давно на бинты мои засматривался? — продолжает Чуя этот бессмысленный допрос.       Обычно он предпочитает молчать во время секса и тратить силы на дело, в отличие от Дазая, который даже с членом во рту умудряется о чём-то пиздеть, но не сегодня.       Тишина кажется инородной, а раздражение всё ещё плещется через край, и Осаму — единственный живой объект, на котором можно его выплеснуть. Чуя не часто так поступает, но сегодня… можно. Да и Дазай только этого и ждёт, как настоящий грёбаный извращуга. И всё-таки они друг друга стоят.       — Спорим, ты бы хотел оказаться на месте этой ёбаной боксёрской груши… — тихо говорит Чуя, абсолютно уверенный в том, что к каждому его слову жадно прислушиваются. Он вводит указательный палец, и Осаму давится вздохом. Следом свободно входит и второй. — Быть подвешенным за ноги к потолку, может быть, полностью связанным, абсолютно, блядь, неподвижным, — продолжает Накахара, двигая пальцами. Свободная ладонь ложится на ягодицу и поглаживает круговыми движениями: то спускается к задней поверхности бедра, то стекает к худым бокам. — И только мой член бы входил в твой раскрытый рот, трахал горло так быстро, что ты бы давился слюной, — шипит Чуя, вводя третий палец. — Как ты там говорил? Подавиться спермой — не самая плохая смерть?       Он жмурится, представляя эту картину, и слышит сдавленный стон. Чувствует, как Дазай шевелится, пытаясь насадиться на двигающиеся в нём пальцы. Будто эти разговоры заводят его ещё сильнее, чем быть полностью обездвиженным, на коленях и с кляпом во рту.       — Господи, ну и пиздец, — низко говорит Чуя. — Твои шлюшьи повадки с каждым годом становятся всё любопытнее.       Он впечатывает ладонь в ягодицу, а затем ещё и ещё, пока на коже не краснеет след. Прокручивает пальцы внутри и слегка задевает простату, отчего Осаму протяжно стонет. Колени едва не разъезжаются в стороны: мешает лишь резинка штанов, которые всё ещё болтаются где-то внизу. Чуя выходит из него, вытирает смазку, собравшуюся на пальцах, о ложбинку ягодиц. Стаскивает мешающие штаны и помогает Осаму встать устойчивее: так, чтобы его не распластало по полу от первого толчка.       Он выпрямляется. Шорты спадают к ногам вместе с бельём, всё ещё влажная от воды майка летит следом. Чуя перешагивает оставшуюся на полу ткань, плюёт на ладонь и растирает слюну по головке. Смотрит на Дазая, что едва шею не сворачивает в попытке углядеть, что там сзади происходит. Он растрёпанный, покрасневший, хмурится и сверкает своими невозможно тёмными глазищами, что практически полностью поглотили зрачки. Изредка двигает затёкшими запястьями и тяжело дышит.       Только кляп во рту белым пятном выделяется на фоне поалевшего лица.       — Смазку не мог притащить? — Чуя подходит к нему, встаёт на колени. — Гений, блядь.       Он шлёпает по бёдрам, и Дазай расставляет ноги шире. Головка члена пристраивается ко входу и мажет по ложбинке ягодиц, собирая прозрачные следы лубриканта.       Чуя намеренно медлит: видеть, как Осаму замирает в несдержанной дрожи, как пульсируют в ожидании мышцы входа — охуенно. Он наклоняется и ведёт ладонью по позвоночнику, что отзывается на каждое прикосновение мурашками по коже. Вверх, до лопаток — ногти оставляют алые следы, — и вниз, до по-идеальному выгнутой поясницы.       Всё в нем идеально, как бы ни было прискорбно это признавать. И белая бледная кожа, расчёрканная бугристой россыпью различных шрамов; и чёткие, острые изгибы напряжённой шеи; и эта чёртовая грация, что не покидает Осаму даже когда он в не самой выгодной позиции, полностью в чужой власти; и та уверенность, что считывается в расправленных плечах, упирающихся в пол; и даже вот эта грань между уязвимостью и чувством абсолютного превосходства, по которой он балансирует с умением профессионального гимнаста. От этого ведёт. Всегда.       Накахара не сдерживается: собственнически кусает за поясницу, обдавая жаром рта, и до побелевших кончиков пальцев впивается в тазовые косточки. Дазай жадно подаётся ягодицами назад и мычит, следом получая больной щипок за талию.       Раздаётся обиженный скулёж.       — Хватит делать вид, что тебя что-то не устраивает, — говорит Чуя, выпрямляясь. — Заебало.       Головка легко входит в зад. Накахара замирает, выравнивая ритм дыхания. Он мог бы войти на всю длину: уверен, что Дазай не только пальцами развлекался перед тем, как прийти сюда и затеять свою блядскую игру, но, как бы сильно ни бурлила в крови неутихающая злость, не может позволить себе сделать ему по-настоящему больно. Только если Осаму сам не попросит.       Чуя втягивает носом воздух, крепко обхватывает чужие бёдра и толкается дальше, когда Дазай начинает непослушно дёргать связанными запястьями, поторапливая. В нём так блядски хорошо, что Накахара мог бы кончить и от пары толчков. Потому что каждый, сука, раз рядом с ним ощущает себя собакой Павлова, чей рефлекс — возбуждаться от одного присутствия и отлетать лишь от прикосновений. Чуе хочется верить, что Дазай чувствует себя так же, иначе он бы прекратил раз за разом возвращаться и в своей привычной перекрученной манере беззвучно просить остаться.       Нет, просьбы не в стиле Осаму. А вот выводить из себя, чтобы потом оказаться оттраханным на любой поверхности пентхауса, а затем сворачиваться под боком у Чуи, как бездомный кошак, который знает, что его не посмеют прогнать — это уже ближе к его методам. Граничащая с безусловной уверенностью наглость. И эти методы, как бы ни было стыдно признавать, работают, потому что Чуя позволяет. Подсаживается, осознанно допускает привыкание. Как и к его чёртовому присутствию, от которого совершенно невозможно отказаться.       Когда Чуя входит до конца, с губ слетает тихий стон, и ему вторит второй, более громкий, принадлежащий Дазаю. Осаму хищно сверлит взглядом зеркальную стену.       Накахара поворачивает голову и видит в отражении их двоих. Дазай — в одной лишь скомканной на груди футболке, раскрасневшийся, еле держащий равновесие, дышащий так тяжело, что кажется, будто вздымается не только грудная клетка, но и он весь. И Чуя. Резинка, держащая небрежно завязанный пучок, куда-то исчезла. Волосы растрепались, стекли по плечам, под кожей которых перекатываются твёрдые, ещё не остывшие после тренировки мышцы. Бледная кожа поблёскивает от выступившего пота.       — Нравится? — хрипло спрашивает Чуя, слегка отклоняясь назад и вновь толкаясь внутрь.       Сам не отводит взгляд от зеркала, правда, всё, что он там видит — только Дазай. Тот жмурится от толчка и спустя мгновение кивает, не раскрывая глаз. Будто бы ему стыдно признаваться в том, что может быть так хорошо. Хотя, нет. Стыд — это тоже не про Дазая. Банальное, но столь раздражающее упрямство.       — Тогда раскрой свои блядские глаза и смотри внимательнее.       Чуя резко выходит из него, чтобы размашисто войти вновь и постепенно набрать подходящий темп. Он крепко держит Осаму за таз, одновременно следя за тем, чтобы тот не потерял равновесие, и сохраняет ритмичность резких толчков. Потому что знает: Дазай любит именно так. Жёстко, с напором, чтобы его втрахивали в любую подходящую (ну, или нет) поверхность, чтобы мышцы сводило от желания получить разрядку, чтобы вело, чтобы он хотя бы на эти мгновения переставал думать и отдавался своей пожирающей изнутри тяге к простым человеческим чувствам и желаниям.       И Чуя даёт ему это: раз за разом. Входит в податливый жар, кусает губы, чтобы сдержать рвущееся наружу мычание, гуляет ладонями по телу, что изучил уже десятками разных способов, и сам обречённо в нём тонет.       Дазай издаёт прерывистые стоны, что приглушены кляпом, и толкается навстречу бёдрам Чуи — слегка невпопад и не так ритмично из-за своего положения, но так же рвано и резко, и это выглядит так развратно, что Накахара понимает: долго не протянет.       Он выходит из Дазая и, даже не дав тому опомниться, переворачивает на спину. Краем глаза замечает всё же покрасневшие колени: ссадин нет, но синяки точно будут, несмотря на мягкость поверхности в спортзале. Правая щека тоже покраснела, на ней даже отпечатался шов от мата. Чуя раздвигает колени шире и толкается внутрь, упираясь ладонью в пол. Вторая рука скользит по груди вверх, ныряет в ярёмную впадинку, царапает оголённый кадык, что тут же дёргается, и обхватывает подбородок. Накахара склоняется над Дазаем, смотрит в поблёскивающие — уже не от похоти, а скорее, от собравшейся в уголках влаги — глаза.       Осаму смотрит в ответ. И молчит. Так непривычно, что от этого тошно. Чуя тянется к его рту и достаёт несчастный кляп, уже пропитанный чуть ли не насквозь слюной.       — Успокоился? — спрашивает он.       — Встречный вопрос к тебе, — бормочет Дазай и жмурится, когда Чуя резко толкается в него. Рот приоткрывается в немом стоне. — Неужели… всё же соскучился… по моей…       Вместо ответа Накахара целует его губы и вбивается в зад, возобновляя темп. Осаму, кажется, только этого и ждал: льнёт к груди, едва ли не хнычет в рот из-за перевязанных запястий, потому что не может трогать Чую как следует.       Чуя наощупь находит сочащийся член Дазая, что всё это время оставался без внимания, и ясно ощущает, как тело под ним крупно вздрагивает. Осаму бьётся затылком об мат под собой и вскидывает искажённое кайфом лицо к потолку. Накахара большим пальцем обводит головку, собирает смазку и начинает быстро надрачивать, не сбавляя скорости толчков.       Трахать Осаму, удерживая равновесие на одной лишь руке, тяжело — почти как вторая тренировка, но будь он проклят, если провалит эту задачу. Дазай под ним мечется, как в бреду, закидывает ноги на талию Чуи, пытается вырвать запястья из связки. Накахара только и успевает, что оставлять кусачие поцелуи где попадётся: на подбородке, на челюсти, в уголке рта, что так красиво и пошло стонет.       Да. Всё в нём по-дьявольски красиво.       Когда на запястье брызгает горячая сперма, Чуя наконец-то отпускает себя и спустя пару толчков кончает следом, от остроты ощущений вцепившись зубами в ключицу Осаму. Пару мгновений кажется, будто уши забило ватой, а спортивный зал вообще перестал существовать, превратившись в блядское облако или абсолютнейшее ничто.       Но затем чувства, запахи и слух возвращаются. Возвращается всё, кроме отравляющей и мешающей дышать злости.       Первое, что слышит Накахара, это бубнёж под собой:       — …связал, завалился! Пёрышком себя возомнил? Тяжело, вообще-то, и руки затекли…       — Кончай жаловаться, — выдыхает он, оторвавшись от груди Осаму, в которую беспамятно уткнулся лбом. — Сам это начал, вот и не выёбывайся.       Дазай не находит ответа, однако надувается и шепчет что-то язвительное, судя по гримасе на его лице, а затем морщит нос, когда Чуя медленно выходит из него. Едва член успел вытащить, а этот ублюдок уже начал вредничать.       Чуя поднимается на ноги и потягивается, чувствуя, как приятно ноют мышцы в теле.       — Долго будешь там копаться? — ворчит Осаму, ёрзая по полу как червь. Он дёргает связанными запястьями и приподнимает брови. — Развязать не хочешь?       — Не хочу, — хмыкает Накахара. Он пожимает плечами и поднимает с пола брошенное бельё с шортами. — Если бы я не так сильно заебался, сфотографировал бы тебя в таком виде и заплатил за то, чтобы кто-нибудь расклеил эти фотки на каждому шагу по всему городу.       Лицо Дазая в этот миг отражает вселенскую скорбь. Но затем его губы растягиваются в ехидной улыбке. Чуя хочет возразить, что какую бы хуйню ни предложил взамен Осаму, он ни за что его не развяжет и оставит барахтаться тут в одиночестве — сам справится. Но тот делает ход конём и говорит:       — А я знаю, кто сорвал мафии поставку оружия.       Чуя, уже одевшись, замирает на полпути к выходу из спортзала и разворачивается.       — Чего?       Дазай, всё ещё лежа на боку со связанными за спиной руками, хитро лыбится. Если бы мог — подпёр бы ладонью щёку и ещё для верности накрутил прядку со своей тупой башки на палец. Вот настолько он чувствовал себя сейчас хозяином положения, блядь.       Да как это вообще возможно?       — Ну, вот если Чуя побудет лапочкой и развяжет…       Накахара недослушивает. Фыркает, тяжёлым шагом подходит к Осаму и опускается на колени. Как будто, блядь, этот придурок сам бы не справился. Он может вскрыть любой замок в мире, подобрать отмычку для всех наручников. Завязанные руки для него — пустяк. Просто хочет побесить. И у него это отлично, сука, получается.       Дазай послушно подставляет запястья, ждёт, пока Накахара расправится с липучкой и распутает бинты. А затем потягивается, разминает свободные пальцы и закидывает руки за голову с блаженной улыбкой. Собственная нагота его ни капли не смущает, и если бы Чуя только что не трахнул его и не был занят вновь возникшими мыслями о работе, нашёл бы это крайне привлекательным зрелищем. Чёртов дьявол во плоти.       — Ну? — с нажимом говорит Чуя.              — Ну-у-у… — тянет Дазай и искренне забавляется от того, как на лице Накахары со скоростью света сменяется диапазон эмоций: от неверия до тихой ярости. — Не смотри так на меня, нано-мафия. Агентство расследует одно дело о пропаже государственной собственности, там замешана небольшая организация эсперов. В общем, это жутко скучно, так что я особо не вдавался в подробности, но, кажется, шестёрка, которую ищет вся Портовая мафия, найдётся именно там.       — С чего ты взял? — хмуро спрашивает Накахара.       — Связал все ниточки. — Дазай стучит указательным пальцем по нижней губе и улыбается. — Ты не особо-то шифровался, пока орал по телефону в своём кабинете, а Куникида зачем-то накануне прислал мне материалы дела. Чуя был в очередной раз очень занят, так что я их почитал…       — Как давно ты понял? — шипит Чуя, не веря своим ушам.       — Дня два… три… или четыре назад… — Осаму машет рукой. — Да какая разница?       Накахара смотрит на его безмятежно-расслабленное лицо и не может поверить, что этот придурок намеренно забавлялся, пока он доводил себя и подчинённых до ручки. И раскололся только тогда, когда получил своё. Полное, блядь, безумие. Впрочем, вполне в его стиле.       — Ты! — рычит Чуя, тыча пальцем в довольного Дазая. — Ты, блядь, за это ответишь. — Он шарит по карманам шорт в поисках телефона, который всегда под рукой — мало ли что. — Но не сегодня… — Накахара набирает второй по важности номер в телефонной книге и вылетает из спортзала, оставив хихикающего Осаму, безмятежно покачивающего пяткой, за спиной. Хлопает дверь, на том конце провода раздаётся сухое «Да» Акутагавы. — Из-под земли вытащи Тигра и узнай всё, что у агентства есть по делу о пропаже государственной собственности! Немедленно.       — Есть, Накахара-сан, — отвечает Рюноске и кладёт трубку.       Чуя сжимает телефон в ладони, испытывая желание раскрошить либо несчастный аппарат, либо кое-чью лохматую башку. Ёбаный Дазай.