Потерянный во лжи

Утро пахло кофе и кондиционером для белья с лавандой. Ханыль стоял у окна, босиком, в его футболке. Солнце мягко ложилось на плечи, делая кожу ещё светлее. Хёнун снимал его со спины, но уже не ради искусства. Ради себя. Чтобы помнить это утро. Это тело. Эту жизнь. — Ты снова крадёшь кадры? — лениво спросил Ханыль, не оборачиваясь. — Я фиксирую чудо, — отозвался Хёнун. — Ты ведь не всегда понимаешь, как ты выглядишь, когда абсолютно безмятежен. Ханыль усмехнулся. — Потому что рядом с тобой я и могу быть таким.

***

У них было: — одно общее расписание в телефоне, — два бокала, всегда стоящих в раковине, — три наброска новой фотосерии (с участием Ханыля), — и один огромный плед, под которым они засыпали вдвоём, даже в жару. Иногда они ссорились. Иногда не говорили сутки. Но всегда возвращались. Не потому что «так надо», а потому что иначе — невозможно.

***

На полке — чёрно-белая фотография. Та самая. Где Ханыль полуобнажён, глаза прикрыты, губы чуть раскрыты, словно во сне. Никто, кроме них, не знал, как много значит этот снимок. Это была точка невозврата. И точка начала.

***

Они не обещали друг другу вечность. Но каждое утро начинали с одного и того же: — Проснись, я скучал, — шептал Хёнун, целуя ему плечо. — Ты видел меня весь вечер, — смеялся Ханыль, откидываясь на подушку. — И всё равно скучал. Любовь — не вспышка. Она — свет. Постоянный. Мягкий. Терпеливый. Хёнун это знал. Ханыль — учился.