там, где страх, места нет любви.

он стойко держал оборону, сражался из последних сил, ощущая соленую влагу, обретающую привкус железа, но вот в чём правда — ни один даже самый стойкий воин не может вечность топтать поле битвы. сигарета докуривает сама себя до фильтра, оставаясь в прохладных пальцах потухшим огоньком. ветрено сегодня. закутаться бы в плед, а то так и простыть недалеко. за звоном клинков не осознаёшь наступление момента, когда от бессилия перестаёшь понимать, за что же на самом деле борешься, и ориентиры кажутся туманными и размытыми, а искренний запал в груди сменяется чистой яростью, не имеющей ничего общего с настоящими ценностями. стоишь один посреди залитого кровью поля и думаешь — для чего это всё? наверное, в эту самую секунду нужно сложить уставшее оружие, опуститься на колени и почувствовать оплетающие в объятиях руки. антон проклинает себя за переплетения противоречий внутри. ему отчаянно мечтается о близости, зрелой и спокойной, от которой сердце не набирает бешеный темп, а наоборот — выравнивает ритм, чувствуя по ту сторону грудной клетки прижимающуюся ладонь.  и вот незадача — человек, пылко желающий того же, сопит сейчас за стенкой, уставший после концерта. заводной, красивый, стреляющий прицельным взглядом по поводу и без, соединяющий точки глаза-губы-глаза, как в детских заданиях, по несколько раз на дню и не оставляющий шанса на случайности, потому что он сам не случайный. и пьяный со сверкающими зрачками, и совершенно трезвый, он всегда один и тот же в отношении к антону, просто где-то… чуть более осторожный, смотрящий по сторонам, как на пешеходном переходе с летающими туда-сюда на полной скорости машинами, будто бы опасающийся споткнуться взглядом о чужих людей и лишних наблюдателей на пути к цели.  от этих детальных осознаний становится только хуже. арсений бы не боялся,  если бы ничего не было. даже мысленно имя звучит дымчатым светом солнца сквозь кроны деревьев, простором балтийских пляжей, парящими над водой чайками. антон шепчет в тишину пустынного балкона: — арсений. по телу прокатывается раскаленный шар, и он обессилено жмурится, закрывая лицо руками от ненужной, такой искренней нежности, вложенной в семь букв. ни для кого ведь не надо было играть, а он все равно… господи, какой он жалкий, какой… антон понятия не имеет, зачем позволил слову сорваться с пересохших губ. не было ровно ни единой причины его произносить, но загруженный мозг находит среди прочего хлама более-менее подходящие слова для объяснительной записки: антон не готов однажды пережить публичное унижение, позволив кому-то кроме себя услышать, почувствовать, увидеть то, что отчаянно вырвалось наружу этим пыльным московским вечером. всего лишь имя,  всего лишь буквы,  всего лишь арсений. и казалось бы, тебе же так хочется, у тебя сердце горит вырывающейся из вулкана лавой, что тебе ещё надо?  бери же, ну! вставай с этого просиженного кресла, иди в коридор, стучись в номер, пока не откроют, и плевать, что разбудишь, хватай своё счастье! антон не может. антон вцепляется влажными ладонями в заусенчатое дерево. антону страшно. ирония судьбы. он горько усмехается, доставая из пачки новую сигарету, и мелкими движениями мнёт её в пальцах. потанцевать с девчонкой под дурацкий клубняк нулевых? на спор поцеловаться с едва знакомой мисс? переспать с однокурсницей после списывания лекции?  легко, потому что у него к ним — симпатия, азарт, влечение. к арсению у него — всё. можно было бы сказать, что осознание бьет током по оголённым нервам, но на самом деле оно давно улеглось внутри мягким пластом, до которого антон просто-напросто опасался дотронуться даже кончиком пальца. почему решил сейчас? настроенная на определеную волну память подкидывает в огонь дров в виде необъяснимых воспоминаний.  кажется, это был концерт в калининграде, и они дружной командой привычно ехали на минивэне от аэропорта до зала. димка на переднем сидении, за ним натянувший кепку по самое не хочу, чтоб мир белый не видеть, стас, следом успевший уснуть серёжа, а уже за ним, собственно, сам антон. заднее, самое просторное место, занимал, конечно, арсений. так уж повелось. антон привык утыкаться макушкой в дребезжащее от кочек на дороге окно и пялить в него, даже если на улице глубокая ночь.  и поездка была бы самой обыкновенной, как сотни других до и после, если бы не нечто, коснувшееся макушки. мимолётно, едва заметно, но у антона уже тогда на максимум были выкручены показатели чувствительности. нечто повторилось. если откинуть из больной головы теорию о призраках, то вариант оставался только один. этот вариант должен был мирно посапывать после перелёта, как делает всегда, но… теперь его кудрявых отросших волос и кожи головы точно касались такие знакомые пальцы, и антон замер, будто тяжеленный корабль на пике громадной океанической волны. вот-вот полетит вниз. сердце не стучало, оно колотилось, вырываясь из тесной грудной клетки.  его гладили по голове. в тот момент одинаково сильно хотелось вжаться в чертово сидение и не двигаться, лишь бы не спугнуть, и развернуться, посмотреть в тёмно-синие глаза, пересесть назад и… антон трёт лицо, пытаясь физически сбросить пережитые заново эмоции. затяжку делать не хочется, и рука даже не тянется к губам, он просто наблюдает за тлеющий бумагой и улетающим в открытое нараспашку окно дымом. давно ещё, во времена бурной молодости с прыжками по койкам, антон теплил надежду, что на его странноватые наклонности будут закрывать глаза, списывая откровенный флирт на степень опьянения, и оставят лицо нетронутым, по-дружески похлопав по плечу в понимающем жесте. так они и поступали. взять того же эда. друг с большой буквы. не стал рассекать бровь или прикладывать мордой о барную стойку, просто с мягкой улыбкой объяснил, что не того он поля ягода, и они продолжили бухать, а после по-человечески корешиться. налаженный механизм работал исправно долгие годы, пока один взъерошенный, заряженный нарастающей популярностью тогда ещё только вышедшего шоу, свободный арсений не ворвался в зимнюю пору разогретым от скорости ураганом. у антона к тому моменту уже было множество первых разов в разных плоскостях, всё ж не маленький мальчик, но арсений, привыкший занимать высочайшие места везде, где мог, и тут выбил себе первенство, не подозревая об этом. он смотрел — и не закрывал глаз.  можете себе представить? он никогда не закрывал глаз. как магнитом, антона, ожидаемо и предсказуемо, тянуло навстречу, но зарождающуюся робкую улыбку обрубало этим липким, противным, детским чувством страха, который окутывает прочной паутиной. вселенная умеет юморить похлеще комиков. хотел близости? держи. только ты окажешься решительно не готов к появившейся из ниоткуда уязвимости. арсений разглядит тебя, и ты не будешь иметь ни малейшего понятия, как придать новому ощущению видимости форму, как уместить его в огромное дурацкое сердце, как, в конце концов, справиться с этим противным червячком, упорно твердящим, что такого не может быть. весь этот армагеддон длится изнурительные… пять лет, а любая новая стратегия внутренней борьбы рушится похлеще предыдущей, разбиваясь спичечным корабликом о встречный бурный поток. антон в этих чувствах с головой, со всей непотопляемой нежностью, с невосполнимой жаждой.  полностью.  весь. и ведь арсению ничего не предъявишь; он по тонким границам ходит на цыпочках, нежно задевая некоторые из них плечом, мягким касанием рук на сцене, взглядом сквозь толпу на корпоративе с фирменным наклоном головы, но никогда не переступая окончательно.  антон шумно вдыхает. он, одетый в приталенный костюм и галстук-бабочку, под сверкающими цепкими зрачками ощущает себя обнажённым до самых внутренностей — не до тех, которые кишки и почки, а до… до всего, что умело скрывал, а арсений взял и одним собой подковырнул и вытащил на свет. и шумно выдыхает. нельзя же так, антон.  так поступают трусы и глупцы. «а как поступают смельчаки?» просится наружу вызывающей ухмылкой. антону всегда было страшно выкидывать заветный ключ, поэтому он просто помещал его в нагрудный кармашек, поближе к сердцу, и зашивал, чтобы создавать иллюзию, что тот все ещё есть, но при этом быть железобетонно уверенным, что никто его не достанет. слишком близко надо подойти. слишком. у них даже не было ничего, господи, блять, ровным счётом ничего, и антон злится — страдать надо по утерянному, по тому, что ушло, по безвозвратно утраченному, а он — по тому, чего ещё даже не было. ещё. похоже, это конечная. тушите свет, бросайте гранаты, у нас тут безнадежный пациент. включить бы сопливую песню о… о том самом, что нельзя называть, но антон неожиданно громко смеётся, во весь голос, не сдерживаясь, закрывая глаза руками от того, какой он идиот, слепой идиот! на часах два ночи, и рука тормозит на полпути к телефону, но он и так слишком долго сомневался, топтался на месте и сдерживал любые порывы, чтобы остановить себя теперь — и пальцы открывают до боли знакомый чат. ладонь не дрожит, не в том он ещё возрасте. дрожит, пульсирует и вибрирует всё внутри, взмывая ввысь мелкими искорками.   страх никуда не исчезает по щелчку, но страшно было и будет всегда — начинать, продолжать, менять, заканчивать.  если бы тогда, в далеком шестнадцатом, ещё юный и зеленый антон запрятался в свою уютную норку и трясся там — не было бы ничего.  ни арсения, ни популярности, ни касаний, ни гастролей, ни огня, ни номеров по соседству.  а жизнь всё это время кричала: держи, вот же, я дарю тебе то, что ты так сильно хочешь, только возьми! антон смеётся, откидывается на кресле и натягивает ворот футболки до самых глаз.  кажется, то самое жаркое сердце, которое он нёс в грубой холщовой сумке, безжалостно царапающей торчащими нитками нежную кожу, можно наконец бережно положить в знакомые протянутые ладони — тёплые и всегда сухие. палочка, подсказывающая начинать писать, ритмично мелькает на экране. кому: арс заходи? экран устало гаснет, и антон прикрывает глаза, едва не проваливаясь в сон от переизбытка кипящего варева внутри. почти неслышный стук в дверь.  чуть громче. веки разлепляются с трудом, и осознание, где он и что он, накатывает постепенно, как позднее опьянение, когда закрываешься в ванной посреди тусовки и непривычная тишина мажет похлеще битов. между балконом и темной дверью гостиничного номера четыре шага в приглушенном свете лампы, а кажется, что целая пропасть. пропасть из привычных эмоций, тянущих назад, во вроде как безопасное и понятное, но назад не хочется, хочется к арсению. шаг. тебе ничего не угрожает, тебя ждут. шаг. прекращай бороться.  шаг. сложить уставшее оружие, опуститься на колени и почувствовать оплетающие в объятиях руки, антон. шаг. ручка щёлкает с глухим звуком, дверь плавно отъезжает, как и антон, наверное, потому что арсений: взъерошенный после валяния, сонный, с торчащим в одну сторону завитком волос. до неприличия красивый. его губы мягко расплываются в ночной улыбке, а от давно знакомого взгляда приходится вязко сглотнуть — это вам не через весь зал, не через сцену, не через гримёрку, а вот так — на расстоянии одного шага. никакого безопасного метра между. — пустишь? — куда-то исчезает присущая ему обычно напористость, и в тишине отеля арсений предстаёт перед глазами хрупкой уверенностью.  антон кивает, прижимаясь к стенке, и он вплывает в полутёмное помещение не то призраком, не то ведьмой. есть в нём что-то чарующее и магическое: в плавности движений, в скользящих по воздуху руках, чтобы поправить тот самый завиток, в каком-то необъяснимом очаровании, не выглядящем вычурным и напускным. домашние свободные штаны, футболка, тапочки — конечно, куда без них. антон залипает. и арсений, наверняка улавливающий то незримое, что происходит сейчас, неловко переминается с ноги на ногу, стоя посреди номера, и оглядывается по сторонам, чтобы хоть как-то занять тело движениями — штора на балконе продолжает шуршать, и это, пожалуй, единственный осязаемый внешний звук. у антона проклятое сердце: бам-бам-бам. кажется, стоит сказать уже хоть что-нибудь, самое нелепое и дурацкое, но слов не находится. антон дышит квадратом, как учили, вдох-пауза-выдох-пауза, чтобы успокоить скрученные в тугой узел где-то в горле ощущения. мысленно на поверхность всплывает благодарность за то, что арсений не разрезает повисшую дымку острыми вопросами. он только едва слышно вдыхает и выдыхает, а потом, будто собравшись с духом, — делает шаг. господи, знал бы антон, насколько ему самому боязливо, но не приобрести, а потерять, даже не успев прикоснуться. расстояние стремительно сокращается. двадцать сантиметров. десять. пять. между ними было пять чёртовых лет недоговорок, неслучайных случайностей, наполненных неуловимой в будних днях нежностью касаний, а теперь —  теперь антон не находит сил поднять взгляд, он стремительно вдыхает и выдыхает, наполняя лёгкие до предела: так, что рёбра проступают через одежду, а если набрать побольше воздуха, то они с арсением соприкоснутся грудными клетками.  боже. он жмурится до белых всполохов перед глазами, пытаясь допустить мысль, что с ними действительно это происходит.  арсений совсем близко — и антон пялится на хлопковую ткань его футболки, на слегка растянутый ворот, на белоснежную кожу шеи, покрытую мелкими родинками. впервые так близко. — чего хочется, шаст? — такой искренний шёпот выкручивает и без того пляшущие хороводом ощущения до космических, невозможных в земных условиях значений, и падает в самый низ живота мелкими покалываниями.  кажется, что мысли дребезжат, как окно минивэна в тот самый вечер. антон, закрыв глаза, обрушивается лбом на плечо напротив, чуть повернув голову и вжимаясь теперь кожей в кожу.  он жмётся плотнее, вдыхая почти незаметный и выветрившийся аромат парфюма, какие-то дубовые нотки и… запах самого арсения. терпко. в тёплое тело хочется врасти плотными корнями, обвить его, и антон наконец не отказывает тому порыву, появившемуся много лет назад и не остывшему сейчас, — руки ложатся на плотную ткань в районе талии, и он шумно выпускает воздух. арсений жаркий. он прижимается щекой с едва отросшей щетиной к макушке, и от одного этого тянет взвыть волком — они соприкасаются бёдрами, поймавшими единый ритм грудными клетками, а теперь ещё и головами-лицами. и если в жизни каждого человека должен однажды наступить момент, когда часы ломаются, переставая показывать время и начиная бесконечно вращать стрелки по кругу, чтобы зациклить ту самую секунду, то это — он. арсений раздувает воспоминания мягким пухом, вплетая длинные пальцы в чуть влажные кудряшки, и ничего не остаётся, кроме как вжаться крепче, зажмурившись. так долго антон трясся, сидя бок о бок с противным страхом, что казалось, нет этому конца и края, но сейчас, слившийся в единое нечто с таким же открытым и до безумия уязвимым объектом всех известных науке гамм чувств, он не может представить себе большей безопасности. его место здесь — между арсением и остальным миром. очертания ладони горят на коже,  прожигая ткань-преграду. маршрут глаза-губы-глаза. остановка посередине.