Heir Apparent (Бесспорный наследник)

Волдеморт проснулся в пять утра с одной навязчивой мыслью: могут ли другие люди видеть патронусов-фестралов? Он мысленно пролистал книги, которые Гарри вчера заставил его прочитать, но нет, в них почти не упоминались Патронусы, которые были бы волшебными существами, не говоря уже о тех, которые могли быть невидимыми. Фестралов могли видеть только те, кто был свидетелем смерти; были ли фестральные Патронусы такими же? Если так, то они могли бы стать ценными тайными посланниками или шпионами, если бы он или Гарри когда-нибудь разделились или если бы им нужно было общаться на людях, среди волшебников, среди детей в Хогвартсе, которые в большинстве своём не видели смерти, или среди волшебников и ведьм, ориентированных на Свет, которые не были в гуще войны. Хм. Интересное тактическое соображение. Ему придётся испытать его на практике. Второе соображение, привлекшее внимание Волдеморта, было связано с пророческой книгой Катулла Спэнгла «Защитные и сдерживающие чары», в которой Спэнгл писал: «Патронус — это пробуждённое тайное «я», которое дремлет до тех пор, пока не понадобится, но которое теперь должно быть выведено на явь…» Или, в случае Волдеморта, выведено на Свет. Захватывающе. Это означало то, о чём Волдеморт уже подозревал: его магия Света была в спящем состоянии, но присутствовала все эти годы, являясь частью его «тайного я», которое пробудил Гарри. Волдеморт поразмыслит об этом, когда в следующий раз вызовет Патронуса. Он также был заинтригован возможностью существования темного эквивалента Патронуса. Что, если гнев или ненависть волшебника можно было бы придать его собственному телесному проявлению, негативному зеркальному отражению традиционного Патронуса, подпитываемого Светом? Волдеморту часто казалось, что его магия приобретает свойства, подобные Обскуру, или Смертоносности, когда он был в ярости, и хотя он считал это сходство скорее метафорическим, чем реальным, теперь он задавался вопросом, могла ли бы его Темная магия на самом деле принять любую из этих форм, если бы он вызвал ее телесно. Насколько Волдеморту было известно, что в волшебных науках никогда не пытались создать Темного Патронуса, но он был уверен, что смог бы справиться с этим, если бы только представил себе ненавистное, злобное, туповатое лицо Мальсибера. Волдеморт нахмурился, натягивая мантию. Возможно, ему не стоит думать о Мальсибере так рано утром; это испортит ему день. Вместо этого он будет думать о том, как назовёт своё новое тёмное заклинание, своего нового тёмного Патронуса. Может быть, Сикариус, от латинского «убийца». Это будет не защитная, оборонительная проекция магии заклинателя, а агрессивная, наступательная. Точно так же, как Патронус был призван защищать, быть «покровителем» заклинателя, Сикариус был призван уничтожать, быть «убийцей» заклинателя. Волдеморт содрогнулся при мысли о том, что Гарри может использовать Сикариус, и на несколько минут забылся в образе василиска, которого он видел в магазине Гаррика. О. О, да. Что нужно сделать, чтобы пробудить Тёмную магию в Гарри, который, казалось, был к этому неспособен? Он проявил удивительную жестокость, защищая своего крёстного — этого проклятого самозванца, — и, возможно, его удастся убедить окунуть свою прекрасную, сияющую, незапятнанную душу во тьму, как перо, обмакнутое в чернила. Это скорее намёк, чем завершение, потому что Волдеморт не обманывал себя, думая, что Гарри когда-нибудь станет по-настоящему Тёмным или хотя бы немного Тёмным. Но… но Волдеморт мог позволить себе предаваться фантазиям, не так ли? Совсем немного, представляя, как вспыхивает искренняя ярость Гарри… Она не была бы холодной, как у Волдеморта, а обжигающе горячей, ураганом адского пламени, всепоглощающим, всеразрушающим. Ей даже не нужно было бы быть тёмной, чтобы быть смертоносной, разрушительной. Светлая магия была бы такой же разрушительной, если бы её не сдерживали. Даже в таком состоянии Гарри уже был полностью способен уничтожить своих врагов. Он был бы яростным, диким, больше клыков и когтей, чем клыков и яда. Великолепное рвение и ярость, зверь Света, которого Гарри контролировал с таким изяществом и деликатностью, наконец-то вырвался на свободу и набросился на толпу Пожирателей смерти — влиятельных ведьм и волшебников, превратившихся в липкие алые пятна, с вырванными глотками и вспоротыми животами. Волдеморт представлял себе это. Он не мог перестать представлять это. Гарри, опустошающий. Гарри, уничтожающий. Гарри, завоевывающий. Гарри, забрызганный кровью, раскрасневшийся от напряжения и блестящий от пота, с зелеными, дикими глазами. Волдеморт беспокойно пошевелился, и материал его мантии, соприкасающийся с кожей, показался ему каким-то более реальным, более ощутимым. Больше похожим на прикосновение, чем на ткань. В замешательстве он поправил пояс мантии и спустился по лестнице на кухню. Нет, ему не нужно было насилие со стороны Гарри, чтобы видеть в нём красоту. Он ценил принципы Гарри и его непоколебимую совесть и знал, что Гарри никогда, ни при каких обстоятельствах не потеряет контроль над огромным зверем внутри себя, даже если его спровоцировать, потому что в этом и заключалась сила Гарри. Это была не просто магическая сила, а сила над самим собой, которой он ежедневно пользовался с большей дисциплиной, чем Волдеморт когда-либо пользовался в чём-либо, несмотря на то, что в юности считал себя одним из самых дисциплинированных людей в истории. И снова от осознания масштабов силы Гарри у него по спине побежали мурашки, потому что увидеть, как она вырывается на свободу, было бы зрелищно, но увидеть, как она сдерживается вопреки всему, было бы проявлением силы, не имеющей аналогов во всём мире. Когда Волдеморт вошёл на кухню, там было жарче, чем обычно; ему придётся приказать Флопси ослабить согревающие чары. Странно, что сегодня всё, начиная с его мантии и заканчивая температурой в доме, казалось ему неподходящим. Возможно, дело было в том, что вчера вечером, призвав собственного Патронуса, он претерпел значительные внутренние изменения; ему, несомненно, потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что он Тёмный Лорд и светлый волшебник. Его телу и разуму придётся приспосабливаться. Увидев Гарри у плиты, как он и ожидал, Волдеморт подкрался к нему сзади и поцеловал в затылок. Если Волдеморт слегка приоткрыл губы, чтобы почувствовать солёный вкус пота Гарри, что ж, его нельзя в этом винить. Вряд ли Гарри это заметил. Тем не менее Гарри дёрнулся и выругался, чуть не опрокинув кипящий чайник. — Ч-чёрт возьми! — Он развернулся и слегка толкнул Волдеморта в плечо, но тут же отдёрнул руку, когда она соскользнула с шёлковой полурасстёгнутой мантии Волдеморта и легла на его обнажённую грудь. — Не мог бы ты немного отойти, Том? А то ошпаришь нас обоих. И что, чёрт возьми, случилось с твоим лицом? — Что? — Волдеморт внимательно посмотрел на него. Он гораздо хуже понимал, что он делает в присутствии Гарри, чем в компании других людей, возможно, потому, что с сыном он был менее осторожен. — Ты выглядишь как… — Гарри покраснел и сглотнул. — Неважно, ты, наверное, просто… э-э-э… умираешь с голоду. От голода! Я позову Флопси, потому что, если я осмелюсь вломиться в кладовую, которую, я уверен, она уже заперла на замок, она привяжет меня к стулу, пока я не позволю ей приготовить нам на завтрак целого фаршированного фазана. Волдеморт отступил, но образ Гарри, привязанного к стулу — или вообще связанного, — отказывался покидать его сознание. — Конечно, — безучастно сказал он и сел, сам того не осознавая. — Никакой реакции на фаршированного фазана? — пошутил Гарри, наливая им чай и ставя чашки на стол. — Я подумал, что тебе понравится такой экстравагантный чистокровный завтрак. Слово «завтрак» было настолько нелепым, что вывело Волдеморта из оцепенения. — Насколько я слышал, Гарри, юный Люциус Малфой не завтракает ничем более экстравагантным, чем бельгийские вафли, политые молочным шоколадом и посыпанные свежей уэксфордской клубникой. В животе у Гарри заурчало. — Да, — раздражённо пробормотал он, — как будто это не экстравагантно. Раньше мне везло, если на завтрак мне доставалась апельсиновая корка. Или на обед. Или на ужин. Или всё вместе. — У твоих маггловских опекунов? — небрежно спросил Волдеморт, как будто не собирался убить их всех, причём не во сне. Гарри прищурился, глядя на него. — Не думай, что я не замечаю твоих убийственных порывов только потому, что ты скрываешь их за этой странной улыбкой «я совершенно нормальный человек, правда-правда». Жаль. На остальных это сработало. — Значит, ты не скажешь мне их имена. — Нет, — Гарри выпалил «д». — Даже если ты подкупишь меня настоящими улыбками. Волдеморт приподнял бровь. — Мои улыбки стоят денег? Гарри теребил ручку своей чашки. Он покраснел до корней волос, что было очаровательно. — Да, э-э-э. Я имею в виду. Только настоящие. Как те, что были у тебя вчера… —После Патронуса или до? — Ты имеешь в виду после того, как мы травмировали Флопси, или до этого? — внезапно Гарри выпрямился. — Кстати, о Флопси, где она? Мы ведь не отправили её на заслуженный отдых, не так ли? — Возможно, она боится показаться, потому что понимает: если бы не ты, я бы очень хотел наказать её за то, что она прервала наш вчерашний разговор. — Разговор, — повторил Гарри так же безучастно, как ранее Волдеморт. — ты думаешь, что она травмирована тем, что ты мог её расчленить, а не... не чем-то ещё? Волдеморт отпил свой чай, наслаждаясь его простотой и сладостью, так похожими на вкус чая Гарри. — Что ещё? Гарри смотрел на Волдеморта почти целую минуту, прежде чем застонал и ударился головой о стол. — Чёрт возьми, — сказал Гарри, что было бессмысленно, а затем тихо и жалобно добавил: — Флопси, ты здесь? Прости, ладно? Флопси? Раздался тихий хлопок. — Хозяин Гарри, — сказала Флопси из-за спины Гарри, заставив его вздрогнуть и снова выругаться. Флопси выпрямилась, насколько позволяли её скрюченные артритом конечности, и посмотрела прямо на стену напротив, старательно избегая взгляда Гарри. Гарри поник. На столе перед Гарри появилось множество тарелок, заставленных — даже переполненных — картофельными оладьями, ломтиками бекона, тостами и кленовым сиропом. И впервые в жизни Флопси подошла к Волдеморту, чтобы лично разложить его блюда. Заинтригованный, Волдеморт наблюдал, как она проводит эту непонятную церемонию, очевидно, только для него. Когда на тарелку Волдеморта положили аккуратно сложенную салфетку, вилку и нож, Флопси произнесла таким звонким и ясным голосом, что он был похож на голос Морганы Малфой, когда она запугивала: —Если господин Волдеморт будет прикасаться к господину Гарри, когда господин Гарри этого не захочет, сэр, я напомню господину Волдеморту, что Флопси сто девяносто лет и она знает, где спрятаны все яды. И оказалось, что Флопси не смотрела Гарри в глаза не потому, что он смущал её, а потому, что она не хотела смущать его, потому что взгляд, который она устремила на Волдеморта, был настолько полон материнской злобы, что было странно, что Волдеморт не вспыхнул на месте. Затем Флопси улыбнулась — сморщенной, беззубой, безупречно подобострастной улыбкой, — и Волдеморт в полном замешательстве подумал, что, возможно, домовых эльфов тоже можно было бы распределить на Слизерин. Без лишних слов Флопси исчезла со своим фирменным хлопком. — Твое бесстрашие заразно? — ошеломлённо спросил Волдеморт у Гарри. — Потому что я почти уверен, что мой домовой эльф только что угрожал убить меня за моим же обеденным столом. Гарри не ответил. Волдеморт прищурился, глядя на Гарри, который рухнул на стол, уткнувшись головой в руки и дрожа всем телом. — Гарри? Гарри взмахнул рукой, как будто умирал. Он издал хриплый звук. Флопси не стала бы травить Гарри, ведь Гарри был её хрупким золотым ребёнком, которого она защищала от ужасного тирана, которому, что, нельзя даже прикасаться к собственному наследнику? Волдеморт встал, начиная беспокоиться. —Гарри— — Я просто, — Гарри захрипел, как расстроенный аккордеон, — я просто… я никогда в жизни не был так унижен, но в то же время это было самое крутое, что я когда-либо видел, и я бы дорого заплатил, чтобы увидеть это снова.— А потом Гарри разразился безудержным смехом, который прерывался хрипами, а по его щекам текли слёзы. Волдеморт сел обратно и вздохнул. Он не мог наказывать Флопси за то, что она рассмешила Гарри, а это всегда было желанным результатом. Он наложил на еду заклинание обнаружения, как и собирался делать в обозримом будущем, и принялся за картофельные оладьи, когда убедился, что в них нет известных ему ядов. Хотя он был невосприимчив ко многим из них, не было смысла рисковать. — Крутое — неподходящее слово, Гарри. Гарри вытер слёзы с глаз. — Это не в твоём лексиконе.