Save me this cold night

Текст перед глазами плывёт, голова раскалывается уже неизвестно какой день, синяя ручка, измученная зубами Минхо, отказывается писать, а замены ей не находится. Он прикладывает костяшки пальцев к скуле, будто это поможет снять боль, и морщится. Появляется удушающее желание скинуть все учебники со стола и громко разрыдаться. В комнате душно, но сил, чтобы открыть окно, совершенно нет. Настольная лампа противным ярким светом разъедает глаза, словно яд. Умыться бы сейчас холодной водой, упасть в прохладную кровать, выключить телефон и надолго уснуть. Но, уже ставшие ненавистными, родительские голоса за дверью напоминают, что такой возможности у него нет. У него есть лишь очередной параграф по истории, тетрадь с недописанным конспектом и отсутствие свободного времени. — Это твоя вина, в кого ещё он такой?! "Такой". Минхо хотел спросить, какой это такой? Неблагодарный? Испорченный? Или что там она ещë сегодня кричала. Может, если бы он промолчал этим вечером, выслушал все обвинения матери, стерпел звонкий удар, послушно ушёл к себе в комнату, не "испортил ей настроение", то сейчас бы не вздрагивал от криков за дверью. — Сама виновата, распустила сына, нечего теперь срываться на мне. "Распустила". Говорит так, словно не должен заниматься воспитанием ребёнка, словно он и не отец ему вовсе. Лицемер. Способен лишь обвинять других. А ведь Минхо лишь впервые попытался отстоять себя. Что ж, это была заранее провальная идея. — Я, по-твоему, мало делаю? — Звук битого стекла звучит в этой квартире не впервые, но он всё равно невольно сжимается, закусывая губу и сильнее стискивая несчастную ручку пальцами. — Мог бы хоть немного помогать, а не пропадать чëрт знает где целыми днями! — Не закатывай мне истерик! Минхо не ребёнок, уже нет, но всё равно руками пробегается по столу в поисках наушников, хватает их с судорожным вздохом и, с охватившим его отчаянием, обнаруживает, что те разряжены. Грудь мгновенно сжимается, он трясущимися руками открывает и закрывает коробочку, хотя отлично знает, что это не поможет. Из глаз грозятся пойти такие непрошеные слëзы, тогда он точно не сможет доделать домашнее задание. И что с ним только? За столько лет привык же, а эмоции накрывают так, словно впервые. В последние недели он стал слишком сентиментальным. Или это просто усталость? Когда в ушах набатом раздаётся звук удара с последующим криком, наушники падают на пол, и Минхо лопается. Слезы падают на белоснежный лист, а грудь дёргается в хаотичном ритме, пока он судорожно пытается зажать уши. Звёзды рассыпаются перед глазами, превращаясь в быстро проносящиеся непонятные фигуры. Хочется сделать вдох, но рыдания, сорвавшиеся с потрескавшихся губ, не позволяют. Как же он ненавидит. Этот дом, эту комнату, этих двух людей за стенкой, синяки на теле, этот невыносимый двор за окном, школу, одноклассников, учителей, знакомых. Спустя несколько долгих секунд, а может, и минут, рука тянется к настольной лампе, и та с громким треском слетает на пол, погружая комнату в темноту. За ней вниз летит тетрадь на пару с учебником, та самая ручка, стопка книг, бутылка с водой, а когда пальцы почти касаются телефона, Минхо резко замирает и шмыгает носом, разглядывая засветившийся экран. Чтобы распознать знакомое имя, приходится несколько раз провести ладонями по векам, стирая пелену слез. Прижав к груди устройство, он отходит от стола и сползает по стене, утыкаясь в согнутые колени. В ладони продолжает вибрировать телефон, но отвечать он не спешит, как и сбрасывать звонок. Крики за стеной не смолкают, но уже не душат, лишь фоновым звучанием откладываются в голове. Он больше не может этого выносить. Он терпел слишком долго, чтобы сейчас вновь собрать себя и заставить идти дальше, будто ничего не происходит. Поэтому, когда вибрация в руке прекращается, зажав рот одной рукой, второй он открывает чат. Он не перезванивает Джисону, знает, что сейчас не сможет вытащить из себя хоть слово. Лишь пишет ему короткое "приди", которое моментально отмечается, как прочитанное, и заставляет себя подняться на ноги, придерживаясь за стену. Дойти до входной двери было бы невероятно просто, учитывая громящих всë в их квартире родителей, не обращающих сейчас внимания на сына, но тело ощущается таким тяжёлым, что приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы просто выйти на лестничную площадку. Голова кружится, и Минхо останавливается, прижимаясь лбом к стене. Как спустился и открыл дверь подъезда, он не запомнил. Звуки и цвета смешались в одно, мир вокруг плыл, заставляя опускаться на дно. Как только его щёк коснулся прохладный воздух, дышать стало чуть легче. Глубоко вдохнув запах недавно прошедшего дождя, Минхо пошатнулся и зажмурился, стараясь прийти в себя, но ноги едва держали его. Усевшись на ещё мокрую скамейку, он надавил пальцами на виски. Больно. Чëрт, если он умрёт прямо здесь, на этой скамейке около своего дома от отчаяния, то это, наверное, будет самая глупая смерть из всех, что он когда-либо представлял для себя. Интересно, какой будет реакция родителей? Будут ли они сожалеть или вновь накинутся друг на друга с обвинениями? Разве так должны проходить подростковые годы? У всех вокруг жизнь течёт яркими красками, они тусуются с друзьями, сбегают по ночам из дома, нарушают все правила и не загоняются из-за каждой оценки, пока Минхо разрывается на части. Будь у него чуть больше смелости, он бы мог украсть родительские деньги, сбежать из дома, уехать в другой город к тёте и начать новую жизнь, как обычно поступают герои фильмов и сериалов, но он не в фильме, а жизнь – слишком сложная штука. Когда на плечи внезапно упала какая-то ткань, а чужая рука легла на колено, Минхо лишь слегка дёрнулся, но не поднял голову. Он не видел этого человека, не слышал шагов, голоса, шуршания одежды, но ему это было не нужно. Он и так знал кто это был. — Пойдём ко мне, ты так замëрзнешь, — голос Хана тихо прозвучал над ухом, а его пальцы слегка сжались. Но Минхо не ответил, а лишь отнял руки от головы, уткнулся лбом в чужую грудь и вдохнул такой знакомый запах. Когда они только познакомились, он смеялся, что от Джисона всегда пахнет, как от девчонки, а тот громко возмущался, мол, это не так. А Минхо ведь не любил громких людей. Не любил, но этот парень, несмотря на свой шумный характер, почему-то никогда не раздражал его, с самой первой встречи. Руки сами сжали рукава кофты Хана в немой просьбе, и младший обхватил Минхо за талию, крепко прижимая к себе. Неизвестно сколько времени прошло, но, по ощущениям, просидели они в таком положении много часов, пока обоим не стало слишком холодно. Джисон ничего не спрашивал и ничего не говорил, хотя обычно заткнуть его неимоверно сложно. Может, именно поэтому Минхо полюбил его? Ведь только он мог понимать его так, лишь он слушал и слышал не только слова, но и чувства. Он безрассудный и неловкий, никогда не может найти правильных слов поддержки, но пробирается в душу так глубоко лишь взглядами и касаниями, что большего и не нужно. Он молча помогает подняться и, придерживая, ведёт в сторону от треклятой многоэтажки. Только сейчас, спустя несколько долгих-долгих минут, Минхо начинает приходить в себя, и тело наконец ощущает стоящий на улице холод. На плечи накинута куртка Джисона, но ноги в лёгких пижамных штанах покрываются мурашками. Однако, это всё же лучше душной комнаты. Порыв ветра проходится по тёмным волосам, раскидывая их в разные стороны, и Ли невольно переводит взгляд на младшего. Тот смешно щурится, пытаясь встряхиванием головы поправить упавшую на глаза рыжую чёлку. У Джисона дома не душно, свет от лампочек не выжигает глаза, стоит приятный запах выпечки, и в каждом шорохе слышится уют. Они живут в соседних домах, их квартиры устроены одинаково, но при этом кажется, что квартира Хана намного больше. Стены, окрашенные в пастельные цвета, не сдавливают и дышать намного легче. У самого Минхо интерьер квартиры в синих и чёрных оттенках, ведь это мамины любимые цвета, но как же за семнадцать лет они стали ему ненавистны. Родители Джисона дома. Это слышно с самого порога, но не из-за того, что взрослые ругаются. Просто с кухни доносится весёлый смех. В своём доме звук телевизора заставляет недовольно хмуриться и запираться в комнате, ведь это значит, что отец дома. Но здесь всë иначе: какая-то комедийная программа вызывает слабое желание улыбнуться и засмеяться вместе с жителями квартиры. Рыжий кот первым замечает присутствие гостя, подбегает, обнюхивает и трётся мягкой шерстью. Минхо опускает взгляд и видит свои босые ноги в одних тапочках, которые не помнит как натянул, выползая в подъезд. Неловко. Наверное, со стороны он выглядит, как какой-то нищий: лохматый, в потëртых штанах и резиновых тапках. Яркая куртка Джисона, правда, выглядит совсем неуместно. — Давай в комнату, — подталкивает мягкий голос сзади, и приходится сглотнуть. — А твои родители... — впервые за вечер он обращается к Джисону, слегка поворачивая голову. Слова тихие и хриплые. — Не переживай об этом, — в успокаивающей интонации слышится лёгкая улыбка. Слушаясь, Минхо скидывает с ног обувь, возвращает куртку владельцу и медленно, по привычке стараясь не шуметь, по светлому коридору проходит в небольшую комнату. У Джисона вся его обитель в светодиодных лентах, горящих тёплым оранжевым, основной свет тут никогда не включается. Стены в плакатах музыкальных групп, любимых актёров, каких-то аниме и манг. На полках множество фигурок, некоторых персонажей Минхо даже узнаёт, вспоминая рассказы младшего. В углу стоит большой шкаф, весь в наклейках, но почти вся одежда всё равно покоится кучей на стуле. А на заправленной кровати лежит старая гитара, которую Джисон сразу же убирает, освобождая место. Руки у обоих ещë дрожат от холода, поэтому, усадив старшего на кровать, первым делом Хан предлагает горячий чай. Но чай сейчас совсем не хочется, как не хочется отпускать Хана из комнаты и снова оставаться одному. Он качает головой из стороны в сторону и спиной падает на мягкие подушки, не сводя усталого взгляда с Джисона. Тот кивает и, еле найдя пульт на заставленном всяким хламом столе, выключает освещение. Гореть остаётся лишь ночник, который Минхо жестом головы просит не выключать. Остаться одному на какое-то время всë-таки приходится: Джисон выходит к родителям и о чём-то с ними коротко переговаривается, но суть их диалога из-за шумящего телевизора не слышно. Плотно закрыв за собой дверь, Хан под изучающим взглядом скидывает с себя джинсы и кофту, переодеваясь в домашнюю одежду. Он быстро залезает в зелёную, с принтом черепашек ниндзя, футболку на пару размеров больше и длинные шорты. А затем ложится рядом, позволяя прижаться к себе. Минхо утыкается носом ему в шею, чувствуя рядом горячее дыхание. Тонкие пальцы приятно очерчивают на спине узоры, а сердце наконец-то начинает стучать в более привычном ритме. И снова хочется заплакать, высказать всю несправедливость, которая тяжёлым грузом висит на душе, не давая нормально жить. Джисон ведь поймёт, обязательно поймёт. Но мысли превращаются в кашу, не связываются в предложения и остаётся лишь сжимать губы и прижиматься ближе к тёплому телу. — Я люблю тебя, — слова, произнесённые шёпотом в висок, становятся спусковым крючком. Ли коротко всхлипывает и расслабляется, не пытается зажать себе рот, сжаться в комок, закрыться от Джисона. Он громко рыдает ему в плечо, ногтями впиваясь в открытые участки кожи. А Хан не возражает, продолжая водить пальцами по спине и волосам. Минхо страшно, что всë это окажется лишь сном, что сейчас он проснётся в своей комнате совсем один, что Джисон – лишь выдумка его сломанного мозга. Он хочет остаться здесь навсегда, среди разноцветных фигурок, ярких плакатов, в объятиях самого близкого человека, никогда не выходить в серый мир за окном, никогда больше не слышать чужих гневных криков. Минхо чувствует себя маленьким ребёнком, но стыдиться этого не получается. Слишком долго он держал всë в себе. Возможно, родители, если ещё не убили друг друга к чертям, уже заметили его пропажу, может нашли телефон с открытой перепиской и узнали самую сокровенную тайну, ищут его или придумывают наказание. Пойти завтра в школу он уже не сможет, а значит, впервые осознанно прогуляет, за что ему закатят истерику, хотя прогул — это самая маленькая из всех его проблем. И Минхо знает, что позже ему придётся разобраться со всем этим, но сейчас он позволяет себе разбиться на маленькие осколки в тёплых руках Хана. — Я тоже, — спустя несколько бесконечно долгих минут на выдохе одними губами шепчет Минхо. — Люблю тебя. Он засыпает, чувствуя горячие ладони на талии, спокойное дыхание и мягкие губы на макушке. Тишину разрезают только проезжающие за окном машины и редкие порывы ветра. Всë ещё больно и страшно, но больше он не чувствует себя одиноким и потерянным. У него, оказывается, всегда рядом находился тот, с кем можно побыть слабым, с кем можно разделить свою боль. А он, дурак, верил, что справится со всем сам. В эту ночь Минхо впервые снятся сны. Он долго ходит по обрыву, а затем резко оступается и падает вниз. Его тело летит быстро, однако он ничего не чувствует. Глаза рассматривают пролетающие мимо предметы, но ничего из них узнать не получается. А потом удар. По звукам — как об асфальт, по ощущениям — словно в воду с двух метров. К нему тянутся руки, медленно скользят по нагому телу и подталкивают ко дну. Сопротивляться не получается, да и не хочется. В уши, рот, глаза заливается тёмная жидкость. А когда спина касается ледяной поверхности, всë исчезает. Раньше Минхо никогда не запоминал сны, но этот не отпускал, создавая ощущение твёрдого кокона. Будильник не режет по ушам, как это бывает обычно, и лёгкая паника накрывает мозг, пока глаза не видят перед собой незнакомый потолок. Не такой, как дома — чисто белый, а со звёздочками. Пока осознание медленно накрывало Ли, со стороны кухни доносились тихие разговоры. Голоса сменяли друг друга, иногда посмеивались, иногда вздыхали, но причины этих вздохов уловить никак не выходило. Из тумана вывел скрип. — Доброе утро, — Хан махнул рукой, распахивая дверь и входя в комнату. — Уже полдень, ты долго проспал. Как себя чувствуешь? Полдень? Обычно вставать в такое время для него непозволительно. Да и неужели родители ещё не начали искать его? — Сойдёт, — даже не соврал, голова ощущалась ватной, но чувствовал он себя действительно лучше, чем в любое другое утро. — Думаю, мне нужно домой... В глазах Джисона сверкнуло неодобрение, он сложил руки на груди, а губы сжались в плотную линию. Минхо уже заранее знал, что собирается сказать младший и мог бы остановить, но не стал. Возможно, в этот раз ему действительно хотелось не только выслушать его, но и прислушаться. На несколько секунд возникла тишина, а затем Хан подошёл ближе и сел на угол кровати, поджав одну ногу под себя. — Ты не пойдёшь домой, не сейчас. Не хочу, чтобы потом ты пришёл ко мне ещё более убитым. Не хочу больше находить тебя рыдающим у подъезда, — Минхо отвёл взгляд, но Джисон сжал пальцы на его бедре, заставив смотреть на себя. — Ты игнорируешь проблему, как и всегда. Ты говоришь, что можешь справиться сам, но ничего не делаешь. Я предлагаю тебе помощь, но ты лишь отстраняешься. Приходишь ко мне, чтобы сразу уйти, — Джисон полностью залез на кровать и откинулся на стену, не разрывая зрительного контакта. Его губы тронула вымученная улыбка. — И что же мне делать? Ли едва открыл рот, чтобы произнести тихое "прости", но Хан покачал головой, останавливая. Джисон облизал губу, словно думал: "говорить или нет?" И когда спустя несколько секунд он все-таки заговорил вновь, тон изменился, а голос стал тише. — Мои родители догадываются. И мама утром заходила в комнату, — когда Минхо вопросительно нахмурился, Хан пальцем ткнул себе в скулу, и до Ли дошел смысл. Налившийся синяк ведь всë ещë красовался на лице. — Они хотят поговорить с тобой. Но я знаю, что ты не согласишься. Поэтому заранее доношу тебе их мысли. Они собираются обратиться в органы опеки. И я с ними согласен. Вчера бы Минхо закатил глаза и сказал Джисону не лезть в это. Выслушал бы очередную нотацию, а затем отшутился, меняя тему. Но сейчас шутить не хочется, а боль в скуле в моменте ощущается особо остро. — Я не знаю. Это... — в конце концов Минхо отводит взгляд и слабо взмахивает руками, пытаясь подобрать слова. — Серьёзных причин ведь нет, у некоторых и похуже. А меня кормят, обеспечивают, деньги у нас есть, живём в хорошей квартире. — Минхо. — Да и мне до совершеннолетия всего ничего, в универ поступлю, а там что-нибудь придумаю. Несколько лет продержаться осталось, — он заламывает пальцы на руках, а взгляд беспомощно бегает по комнате. — Хëн, — Ли закрывает глаза и несколько раз вздыхает. Когда веки поднимаются, он подползает ближе к Джисону и ложится ему на плечо. — Ты ведь так и будешь зависить от них. Ты даже поступаешь туда, куда хотят они. Пора что-то менять, да? — к концу предложения Хан уже шепчет. А Минхо впервые серьёзно задумывается. Не так, как перед сном, когда различные нереальные фантазии скачут в голове, ты чувствуешь себя всесильным и в моменте готов перевернуть свою жизнь с ног на голову, а потом встаёшь утром и продолжаешь монотонно существовать. Сейчас он задумывается и чувствует, как дрожь холодом проходит по телу, ведь это больше не фантазия и не мимолётное желание. За стенкой сидят два человека, разговор с которыми может изменить всë, а сердце сжимается в неуверенности. Джисон прав, как и всегда, но рациональный страх изменений и нерациональный страх родителей не дают согласиться сразу. Что если всë получится и у родителей заберут родительские права? Если он разорвёт с ними все связи? У Минхо есть лишь тётя в километрах отсюда, которую он толком не знает. А если не она, то кто ему поможет? И если ему придётся уехать в другой город, а Джисон останется здесь, то как он справится один? Тревога разъедала на части. И всë же нежелание возвращаться домой немного отрезвляло. Он ведь больше не маленький мальчик и больше не один. Он ведь сможет справиться? Это ведь не сложнее, чем все те годы, через которые он прошёл, да? Минхо всегда всë пускал на самотёк, а сейчас ему предлагают перестать быть жертвой. Ему предлагают сопротивляться, а он продолжает сомневаться. Всë-таки быть слабым действительно легче. Но хочет ли он оставаться там же, где находится? Он столько раз думал над тем, как родители исчезнут в один момент, и испытывал удовольствие. Но сейчас на душе только неопределённость, к которой медленно подкрадывается твёрдое желание начать менять. Себя в первую очередь, свою жизнь во вторую. Ли слабо кивает Хану, ничего не произнося. Может он пожалеет, а может и нет. Мир не останавливается, время не замирает, всë вокруг идёт своим чередом, птицы всë так же поют за стеклом, а в голове Минхо уже рушится его жизнь. Хотя Джисон бы сказал, что она только начинает строиться. Несколько месяцев для него не пролетают, как в тумане, нет. Каждый из этих дней тянется мучительно бесконечно. Врачи, сменяющиеся один за другим, психологи, взятия показаний, множество каких-то людей из органов, куча-куча документов, суд. И главное – встреча с тëтей, которая приехала, едва узнав обо всём. Они никогда не были близки, она ненавидела свою сестру и еë мужа, она никогда не пыталась наладить общение, но она приехала и была рядом. За это время он разговаривал больше, чем за всю жизнь. Рассказывать то, что происходило в стенах дома — больно, рассказывать это толпе незнакомых людей, от которых зависит твоя судьба — ещё хуже. Конечно, подготовка к выпускным экзаменам никуда не делась и от этого мозг кипел лишь сильнее. Джисон был рядом, его родители помогали держаться на ногах, следили за всем судебным процессом, но никто не мог залезть в его голову и избавить от сложных, душащих эмоций. Он жалел, по ночам, рыдая и не понимая, что делать дальше, и радовался, разговаривая с Джисоном о возможном счастливом будущем. Он не ожидал, но больнее всего оказалось стоять в суде и смотреть на мать. Он не мог оторваться от её лица, надеясь увидеть в нём хоть что-то: раскаяние, ненависть, боль. Но она лишь изредка кидала на него взгляд, будто ей было невыносимо смотреть на родного сына. В какой-то момент она сорвалась и начала кричать. На судью за несправедливость, на отца, мол, это он во всём виноват, на тëтю, раз она посмела вмешаться в её жизнь. Но ни разу так и не обратилась к Минхо, а он так и не смог испытать к ней жалости. Ему не верилось, что это когда-нибудь закончится, но когда тëтя обняла его, прижав к себе, а Джисон, рыдая, трепал его волосы, с души спала тяжёлая цепь. Несомненно, шрамы останутся, и на теле, и на сердце, но болеть уже не будут. Больше он не позволит родителям вмешиваться в свою жизнь, они никогда не поднимут на него руку, а он не будет в страхе зажиматься от их взглядов. Теперь нет. Будет сложно, но наконец приходит осознание, что справиться со всем реально. Он научится смотреть на мир по-новому, скинет с себя мешающие оковы, которыми сам себя и стянул, и со временем станет легче. Когда он в последний раз смотрит на свою комнату, в душе ничего не откликается. Голые стены, на которые никогда не разрешали вешать плакаты или картины, полки, на которых стоят лишь учебники и грамоты, шкаф, в котором висит одежда, выбранная не им. Это место никогда не было ему домом, и, прощаясь с ним, он особо чётко это осознаёт. Его домом был Джисон, редкие прогулки с ним, объятия и успокаивающий шёпот. И с этим домом прощаться намного больнее. Возможности остаться в этом городе нет, да и причин, помимо Джисона, тоже. Ему открыта дорога в Сеул, университет, в который он мечтал попасть, и работа, о которой он не будет жалеть. Сейчас у него есть право на всë это, но осознавать, что Хана не будет рядом, – страшно. Минхо был готов к этому, по крайней мере, так думал. Но реальность оказалась хуже любых мыслей. — Брось, мы же не расстаемся навсегда, — они вновь сидят в комнате Джисона, но в этот раз всë немного иначе. — Мне осталось учиться полтора года, а потом, если всë хорошо сдам, тоже уеду в Сеул. — Конечно сдашь, куда денешься, — пихает Минхо его в плечо и хмыкает. — Ты только дождись, — улыбается Джисон в ответ и падает головой к нему на колени. И как он может не дождаться? У них позади пять лет дружбы и три года отношений. Ради этого человека Минхо впервые пошёл против родителей, впервые начал им врать. С этим оболтусом он узнал, что отношения – это не только про обязательства перед друг другом. С ним он понял, почему герои в сериалах становятся такими глупыми, когда влюбляются. С Джисоном тёмные краски его жизни обрели яркий цвет. И только из-за Джисона он понял, что жизнь – это не одни страдания. Младший всегда был рядом в самые сложные моменты, терпел все неудобства, которые у них были из-за родителей Минхо, не бросил, зная, что шансов на счастливое будущее у них крайне мало. А сейчас лежал рядом такой родной и мягкий. Конечно, дождётся, не сможет иначе. Вместо ответа Минхо опускает руку на рыжие волосы и заглядывает в глаза. Джисон медленно поднимается на локтях и их губы, у обоих сухие, в ранках и трещинках, соприкасаются. Целовать Хана больше не страшно. Теперь у них нет весомых причин скрываться и прятаться, от этой мысли улыбка трогает щëки. Джисон отстраняется, горячо выдыхая, и сам начинает улыбаться, улавливая ход мыслей Ли. Когда спустя несколько дней рука сжимает лямку сумки на плече, а цифры на экране телефона показывают, что находиться в этом городе осталось совсем немного, он чувствует, как все эмоции разом отпускают. Недалеко стоит тётя, разговаривая с кем-то по телефону, люди мимо проходят толпами, у каждого из них своя причина находиться на вокзале, и Минхо сейчас один из них, со всех сторон раздаются прощания, кто-то даже плачет. А его самого больше ничего не душит. Ни страх, ни волнение, ни неопределённость, ни предвкушение. Наверное, за эти месяцы он так много думал, что сейчас сил на это не осталось. Рядом стоит Джисон и гладит его руку, в этот день они почти не разговаривают, но отойти друг от друга не могут. Женский голос объявляет подъезжающий поезд, и чужие пальцы на ладони сжимаются сильнее. Минхо прижимает к себе вздрагивающее тело и целует в макушку, усмехаясь. — Чего рыдаешь, дурак? Сам же говорил, что... — Заткнись, — удар падает на плечо и Минхо смеётся. Родной город остаётся за спиной, а впереди — только неизвестность. Но он больше не боится, впервые за много лет.