Что-то пошло не так

      Он родился с белыми крыльями.       Абсолютно белыми.       Так же, как и все.       Все такими рождаются — чистыми, невинными, непорочными. Дальше всё зависит от самого ангела.       С детства его учили: «светлый» значит «хороший». «Светлый» значит «достойный».       Однажды он спросил:       — Достойный чего?       Он надеялся получить ответ: «Достойный того, чтобы любили».       Или хотя бы: «Достойный того, чтобы относились с уважением».       (Или хотя бы просто ответ. Какой-нибудь.)       Но вместо этого получил по рукам железным циркулем, которым чертили карту мира на географии. И был отправлен мыть полы во всех кельях башни. И ответа так и не узнал.       Быть хорошим и достойным нельзя было просто так, ничего не делая. Быть хорошим и достойным нельзя было легко. Потому что праведность — это терпение и смирение. А чтобы проявлять терпение и смирение, нужно что-то трудное. Неприятное. Чтобы можно было его терпеть и смиряться с ним.       Цвет крыльев — в смысле перьев — напрямую зависел от праведности — в смысле от степени.       У самых кротких, скромных и самоотверженных крылья оставались чисто-белыми, такими же, как в начале. Но у тех, кому самоотречение и самопожертвование давались тяжелее, перья начинали темнеть. Чем меньше было самопожертвования — тем больше они темнели.       «Это ваша внутренняя скверна проступает наружу, — объясняли ему. — Чтобы все видели, кто из вас неспособен любить других как самого себя».       Однажды он спросил:       — Но если мы не должны любить себя, то выходит, любить кого-то как себя — это значит и его так же не любить?       И был отправлен на кухню чистить котлы. Вместо завтрака и обеда. Вместо ужина чистить котлы не получилось, потому что ужинать всё равно было не принято.       Когда ему исполнилось сто восемнадцать, он, как всякий взрослеющий юноша, начал интересоваться своими сверстниками.       Ну и сверстницами, бывало, тоже.       Ему нравилось, как они улыбаются, когда, дурачась, чуть-чуть взлетают над полом, взмахами широких крыльев поднимая вокруг облако пыли.       Нравилось, как они рисуют что-то своё на обрывке бумаги, прикрывшись большими древними книгами — такими скучными, что в них даже страницы позеленели.       Нравилось, как они изящно заправляют за ухо прядь волос, выбившуюся из строгой причёски.       Нравилось, как они открывают окна и кормят с ладони птиц, пролетавших мимо башни.       Всё это не одобрялось.       В смысле — тщательно отслеживалось, жёстко пресекалось и до явного разврата, вроде поцелуев, не доходило.       Однажды ему захотелось спросить, почему осторожно дотрагиваться до кого-то губами — это разврат.       И почему прикасаться губами к чужим губам — это обычный грех, средней тяжкости, а прикасаться ими ниже губ — страшнейший грех, от которого крылья уже даже не почернеют, а, очевидно, просто отпадут.       И почему рука, или, допустим, щека, чище, чем те порочные части тела, которые настолько порочны, что их нельзя называть вслух.       Но он хорошо подумал и спрашивать не стал.       Эти злополучные части вообще много в чём были виноваты. По сути, они были виноваты почти во всём. Он не видел их ни на ком, кроме себя, да и на себе-то никогда особо не разглядывал, но при этом точно знал: с ними в его жизни связано больше вещей, чем с чем-либо другим. Даже если на первый взгляд кажется, будто никакой связи нет — это ещё не означает, что её нет.       Обнаружившаяся в итоге связь порой оказывалась весьма неожиданной.       Например, распускать волосы и носить украшения запрещалось потому, что это каким-то образом заставляло вспомнить о тех самых частях.       Красивая нарядная одежда о них тоже как-то напоминала.       (Даже когда из-под неё ничего было не видно.)       Запрет думать, что правильное мнение может быть не единственным мнением, также произрастал из стремления оградить неразумных, слабых духом подопечных от тлетворного влияния:       «Где сомнение в праведном, там и снисходительность к неправедному — а дальше и интерес к нему. А неправедное затягивает, как болото: сперва малый грех, затем большой, а там и целомудрие утратите, станете падшими, тёмными».       Снисходительность полагалось проявлять ко всему. Совершенно ко всему, без исключения. Но к неправедности — не полагалось. А к неправедным — вообще ни в коем случае.       Иногда взаимосвязь была более очевидна:       «Сквернословие — удел падших, для чистого, светлого ангела оно недопустимо. Все слова, возникшие из названий порочных мест — это слова стыдные, грязные, они оскорбляют и слушающего, и говорящего. Всякий, кто их произносит или хотя бы думает — отвратительный, мерзкий и ничтожный».       — А «отвратительный, мерзкий и ничтожный»... это лучше?.. — спросил кто-то робко, чуть слышно.       И был отправлен до следующего утра молиться в мрачной пустой келье. Потому что все полы были уже вымыты, все котлы были уже вычищены, а циркуль был далеко.       Он пытался оставаться достойным как мог.       Пытался всё делать правильно.       Он старался жертвовать своими интересами. Как можно чаще. При любой возможности.       Старался всегда только отдавать — и никогда ничего не брать.       Старался никого ни о чём не просить — и при этом всякий раз с готовностью выполнять чужие просьбы.       Ему говорили: если так делать, всё будет хорошо. Если так делать — это поможет. Но оно почему-то не помогло. В какой-то момент белые крылья начали неумолимо темнеть.       Заметив, он в панике принялся ещё строже следовать правилам. Ещё больше жертвовать. Ещё больше отдавать. Ещё меньше просить.       Крылья не посветлели.       Крылья стали темнеть вдвое быстрее.       Он не понимал почему. Не мог понять, что происходит. Он чувствовал себя обманутым.       Внутри постепенно росла обида; с каждым днём её становилось всё сложнее подавлять, всё тяжелее игнорировать. И чем обиднее делалось, тем сильнее тускнела яркая белизна перьев, тем заметнее сквозь неё проступал сероватый оттенок.       Это было несправедливо.       Это было... обидно.       Это был замкнутый круг.       Он всё больше отдавал. Всё больше терпел. Всё больше страдал. А крылья — всё больше темнели.       Однажды сероватый оттенок стал слишком сероватым. И было решено: на этом всё.       — Вы ведь просто, как обычно, отправите меня долго молиться в одиночестве, правда же?.. — спросил он с надеждой, когда увидел, что за ним пришли. — Или отправите до блеска вымыть все винтовые лестницы?..       Но ему сказали: «Ты недостаточно чистый. Недостаточно достойный. Таким, как ты, здесь не место».       И вышвырнули его из башни. Ну, не из окна, естественно: отвели на первый этаж, вытолкнули за порог и заперли дверь изнутри.       Это было уже даже не обидно.       Это было по-настоящему страшно.       Прежде он не бывал за пределами башни — ни разу в жизни. И своими глазами Падший Мир Снаружи никогда не видел. Впрочем, видеть своими глазами было совсем не обязательно, он и так уже всё знал о Падшем Мире Снаружи, заранее. Он чётко знал: это жуткое, опасное, греховное, омерзительное место, где всё построено исключительно на похоти и разврате, и каждый, кто в этом месте встретится ему на пути, сделает всё возможное, чтобы украсть у него его целомудрие.       — Нет, нет, пустите! — Он в ужасе забарабанил в закрытую дверь. — Это какая-то ошибка! Чудовищная, жестокая ошибка! Я не падший! Не тёмный! Я не должен здесь быть!..       Но его никто не впустил.       Он понял: бесполезно. Теперь уже не откроют.       Ангел шмыгнул носом, обречённо склонил голову. На глазах выступили слёзы. Крылья нервно задрожали.       — Эй, парень, у тебя всё нормально?.. — внезапно раздалось из-за спины. — Ты чего так орёшь?       Он обернулся.       Сначала он посмотрел на большие расправленные крылья — красивые, ухоженные, с густыми угольно-чёрными перьями.       Потом — на нежное молодое лицо, тоже весьма симпатичное.       Потом — на длинные чёрные волосы, на хрупкие плечи, на изящные утончённые руки.       Потом — в огромные ярко-голубые глаза...       Потом он, конечно, вспомнил, что должен был испугаться. И испугался. Но было уже поздно.       — Меня изгнали. Навсегда, — печально произнёс ангел. — А ты... э-э?..       Что-то кроме «э-э» он сказать не смог: как-то вдруг стало неудобно.       — Я тёмный, — поспешно сообщил незнакомый юноша. — Прямо полностью, совершенно, максимально тёмный. Я к вам не имею никакого отношения, вы мне вообще не нужны. Я тут это... просто мимо проходил.       — То есть... я тебе не нужен? — с подозрением уточнил светлый.       — Абсолютно, — заверил тёмный. — Мне вообще никто не нужен. Мне на всех наплевать.       Светлый несколько успокоился.       (И слегка огорчился, совсем чуть-чуть.)       — В целом это, конечно, нехорошо, — сказал он, — но в данном случае, может, оно и к лучшему.       — Оно всегда к лучшему, в любой ситуации, — ответил чернокрылый. — А как тебе удалось добиться того, что они тебя изгнали?       — «Удалось добиться»? — растерянно хлопнул глазами ангел. — Хотя... ты же тёмный, у вас всё наоборот. Э-э, ну, в общем... у меня просто потемнели крылья. Совершенно несправедливо и необоснованно. Это вся история, больше и рассказать нечего.       — Повезло, — сказал тёмный.       — Но мне теперь даже пойти некуда.       — Это ты просто только сейчас понял, что можешь куда-нибудь пойти. Поэтому пока ещё сам не знаешь, куда ты хочешь.       — Я хочу обратно, — грустно покачал головой светлый. — Но не могу. Не примут.       — Ну и наплевать на них, — заявил собеседник. — Пошли со мной, поживёшь у меня первое время, пока другой вариант не найдётся.       — Погоди, но... тебе же на всех наплевать, и на меня тоже?.. — напомнил ангел.       — Разумеется, — подтвердил юноша. — Так что если откажешься — ничего страшного, мне наплевать.       — А если не откажусь — что ты хочешь взамен? — осторожно поинтересовался светлый.       — Взамен?.. — На лице чернокрылого на секунду отразилось удивление. — А! Ну... я ещё не решил. Дай мне время подумать.       — А если ты в итоге потребуешь что-то такое, чего у меня нет? Или... или такое, что я не хочу отдавать?..       — Тогда ты просто уйдёшь, — сказал тёмный.       — Просто уйду?       — Ну да.       Светлый легонько встряхнул крылом — на нервной почве. Нахохлился. Задумался.       — А где ты живёшь? В подземелье каком-нибудь? В какой-то мрачной пещере на вершине скалы, где сыро, темно и уйма летучих мышей?       — В однокомнатной квартире, в многоэтажке. Ну да, и что? — развёл руками юноша. — Я один живу, без соседей. Потому что мне на всех наплевать и соседи мне не нужны. А ещё потому, что я купаюсь по два часа и никто не хочет за меня платить половину коммунальных.       — «Коммунальных»? — переспросил ангел. — Никогда о таком не слышал. Это что-то плохое?       — Очень плохое, — согласно закивал новый знакомый. — Чистейшее зло!       Вот так, собственно, всё и случилось.       Многоэтажка оказалась чем-то немного похожа на башню: она тоже была высокая, пепельно-серая, с большим количеством окон. Правда, дверь открывалась не обычным нормальным ключом, а каким-то странным магическим артефактом, ещё и издавала жужжаще-звенящий звук до тех пор, пока не закрылась за их спинами.       — И что, — произнёс светлый, настороженно осматриваясь, — у вас здесь даже нет всяких ужасных чудищ, охраняющих вход в здание? Какого-нибудь... э-э... Цербера?..       — Цербер был, — сказал чернокрылый. — Только не Цербер, а Люся. Она так сильно ненавидела жильцов соседнего дома, что уволилась у нас и теперь работает там.       — А у вас... Святые угодники, что это?!       — Где?       — Да вот же!..       Это была соседка снизу.       Стоило ангелу на неё взглянуть, как ему сразу сделалось дурно.       И даже не из-за мини-юбки.       И даже не из-за лифчика, который отчётливо просвечивал сквозь тонкую чёрную футболку.       — Ты... ты... ты!.. — воскликнул шокированный ангел, краснея от волнения. — У тебя же рога!       Демоница удивлённо приподняла бровь. И — за неимением попкорна — отхлебнула из пластикового стаканчика кофе.       (А может, и не кофе.)       — Рога!.. — Бедного крылатого всё никак не отпускало. — Не нарисованные на фреске, не вырезанные из камня, настоящие! Настоящие рога!       — И чё? — спросила она.       — Но это же основной, главный символ всего самого скверного! Символ Непостижимого Вечного Зла, Бесконечной Тьмы, Безграничного Хаоса!       — Нет, — флегматично возразила демоница. — Это не символ Безграничного Хаоса. Это просто рога.       — Хочешь сказать — тебе не хочется развратить и испортить всех праведных, чтобы они тоже стали неправедными?       — Да мне как-то похер, кто там праведный, кто неправедный, — сказала она. — Сейчас бы вот это в единственный выходной за всю неделю такой хуйнёй заниматься.       — И что, — сказал он, — тебе даже не любопытно, целомудренный я или нет?..       — Неа, ваще похуй, — сказала она. — Ты главное потолок мне не заливай, только покрасили. И не кури в окно, у моей гадюки аллергия.       — У гадюки?.. — слабым голосом повторил он.       — Да, у Люсеньки. В честь прошлой вахтёрши назвали.       Она ещё раз отхлебнула из стаканчика и ушла.       В квартире тёмного не было перевёрнутых пентаграмм.       Не было бараньих черепов.       Не было ритуальных чаш с кровью и чёрных свечей.       Зато там была швейная машинка. Она стояла в центре большого стола, величественно возвышаясь над рулонами разных тканей и коробками с наборами ниток.       — А это зачем? — спросил ангел.       — Ну, — сказал обладатель машинки, — понимаешь... Когда пришло время определиться, чем я буду заниматься по жизни, и поступить на соответствующий факультет, я решил выбрать себе самую тёмную специальность. Максимально тёмную. Такую тёмную, чтобы она даже звучала мрачно и зловеще. Но потом увидел, сколько стоит год учёбы на контракте, и пошёл на дизайнера.       Значительной части сказанного светлый не понял. Но понял: с чем-то важным не сложилось, надо поддержать. И, конечно, ответил:       — Сочувствую.       (Из башни его уже выгнали, так что это было искренне, а не просто потому, что так надо.)       — Спасибо. — Юноша вздохнул. — А давай тебя переоденем во что-то более симпатичное, чем этот твой унылый мешок?       — Это не мешок, это ряса.       — Да знаю я. Настоящий мешок выглядел бы лучше. Ну так... давай?       — Только если во что-то приличное, — сразу предупредил ангел, — во что-то такое, чтобы без разврата. И только если ты выйдешь, чтобы я переоделся.       — Конечно, выйду, — сказал тёмный. — Слышал соседку? Даже ей неинтересно, как ты выглядишь без одежды. А уж мне-то и подавно. Ни капельки не интересно. Вообще ни грамма. Абсолютно наплевать.       Ангела одели в потёртые джинсы и в клетчатую рубашку с двумя крупными прорезями на спине.       — Лучше же, ну?..       — Оно зелёное, — смущённо сказал он. — Ещё и в клеточку.       — Но лучше же?       — Э-э... наверное.       — Может, и волосы распустим?       — Да ну, глупость какая-то. Весь зелёный, с распущенными волосами — я же буду как кикимора болотная.       Но в итоге получилось довольно-таки неплохо.       Он даже не смог перестать смотреть в зеркало, когда закончились положенные три секунды.       Он даже невольно подумал, что он, возможно, красивый.       За такую самолюбивую мысль ему стало очень совестно.       — Я думаю, что выгляжу привлекательно. Я думаю о себе как о привлекательном. Это отвратительно.       — Почему?       — Я... я не знаю. Просто... это отвратительно. Ужасно.       — Эм... ну... ну ладно, — пожал плечами тёмный. — Я всё ещё не понимаю почему, но если ты так считаешь — ладно. Это твоё мнение, я не могу тебе запретить.       — Зачем ты вообще всё это делаешь? Хочешь, чтобы меня одолела гордыня?       — Да нет. — Он снова пожал плечами. — Просто хотелось, чтобы ты порадовался.       — Но это же альтруизм, — сказал светлый.       — Я не нарочно, — сказал тёмный. — Так получилось.       После этого разговора ангел лёг на диван (маленький, неудобный, рядом со швейной машинкой), прижался щекой к обивке (обивка была в цветочек) и начал морально страдать.       Нормально, как полагается.       Искренне.       (Но не из-за осознания собственной гордыни, а из-за чувства, что он сделал не так что-то другое.)       Тёмный посидел на кухне.       Посидел на балконе.       Посидел на раскладушке, которую принёс с балкона.       Потом он укрыл ангела зелёным шерстяным пледом и выключил свет.       Светлый лежал в темноте. Вспоминал башню. Вся она, по сути, стояла на идее, что хотеть шерстяной плед для самого себя — стыдно.       Все идейные противники башни, по сути, утверждали: плед надо забрать себе и больше не отдавать.       Никому.       Никогда.       Даже на пять минут.       Сторонники башни говорили: секс — это зло, истинная любовь в сексе не нуждается.       Противники башни говорили: истинная любовь — это зло, не обязательно так страдать, чтобы заниматься сексом.       Светлый осторожно встал, подошёл к раскладушке, укрыл тёмного своим — ну, точнее, его собственным — пледом и лёг обратно. Уже без пледа.       (Чувство, что он сделал что-то не так, стало чуть меньше.)       Он лежал в тишине.       Минуту.       Или даже две.       Потом раскладушка скрипнула.       (Тёмный был хрупкий, худенький, но крылья у него были огромные, а раскладушка была очень дешёвая и держалась на молитвах производителя.)       Чернокрылый юноша повернулся на правый бок.       Потом на левый.       Потом опять на правый.       Потом встал, подошёл к дивану и укрыл светлого пледом, вернув всё назад, как было.       — Вообще... — сказал светлый аккуратно, почти шёпотом, — может, ты эту скрипучую штуку сюда пододвинешь, чтобы мы легли рядом?       — Вообще, — сказал тёмный ещё аккуратнее, — диван раскрывается.       Диван раскрыли. Легли.       Бок о бок.       Укрылись зелёным шерстяным пледом.       Бледно-серое крыло прижалось к чёрному крылу.       Чёрное крыло было тёплым.       (Бледно-серое тоже.)       — А тебе прямо абсолютно наплевать? — уточнил светлый. Совсем тихо.       — Ну... — сказал тёмный. — А если не абсолютно, то что?..       — Можно?.. — спросил светлый.       — Можно.       Он осторожно прикоснулся к чужому крылу снаружи.       Погладил.       Очень бережно.       Так же бережно дотронулся с внутренней стороны.       Крыло чуть-чуть вздрогнуло, поёжилось — оттого, что место было крайне чувствительным. Потом оно постепенно как-то обмякло, расслабилось под нежной тёплой рукой.       Тёмный, как подобранный на улице бездомный котёнок, потянулся навстречу, ластясь, прижимаясь. Ткнулся губами — сначала в щёку. Потом — в губы.       Тонкие пальцы заскользили по сероватым перьям — и между ними, по коже. Это было приятно. И... не только.       Ангел привлёк юношу к себе. Приобнял за талию. Приобнял за крыло крылом.       — Вот это зелёное, в клеточку, — сказал он, — ты его очень красиво сшил. В нём и правда лучше.       — Спасибо.       — Снимем?       — Да.       Ну и, собственно, сняли.       Светлый поцеловал тёмного снова.       Робко, чутко, ласково прильнул.       Сначала — всей душой.       Потом — всем телом.       Обнял руками. Прижался бёдрами. И в какой-то миг вжался чуть больше.       По крыльям прошла дрожь — как волна, до самых кончиков.       Он подумал: ну и пусть.       Пусть потемнеют.       Пусть почернеют.       Пусть они оба будут чернокрылыми. Зато они будут вместе.       Ему было не обидно.       Ему было не жалко.       Ему даже понравилось представлять себе эту романтичную, драматичную, немного пафосную картину.       Но тут, как это обычно случается в тот момент, когда ты уже продумал все будущие диалоги за обоих и успел заранее расчувствоваться от собственного героизма, что-то пошло не так.       В перерыве между Возмутительным Вопиющим Развратом возлюбленный включил торшер, чтобы выпить минералки, и вдруг посмотрел с удивлением.       — У тебя... это... крылья побелели обратно.       — В смысле — побелели? — растерянно переспросил ангел.       Он перевёл взгляд на свои крылья.       Побелели.       Действительно.       Светлый моргнул. Провёл рукой по крылу.       — То есть... они что, не от этого темнеют?..       — Эм, — сказал тёмный, — ну да.       — Но... почему же тогда у тебя такие?       — Это очень личное. Я доверюсь тебе, но только пообещай, что ты никому не расскажешь.       — Обещаю, — сказал светлый.       — Честно?       — Честно.       Юноша расправил большое чёрное крыло, чуть отвёл в сторону, открывая то место, где оно переходило в бледную спину. Возле самой кожи виднелась тонкая полосочка молодых, свежих, новых перьев.       Белых.       Точнее — ослепительно-белоснежных.       Натуральных.       Ещё некрашеных.       — Только не говори никому, — прошептал «тёмный». — Иначе они узнают, что я до сих пор им подхожу. И тогда меня поймают и заберут назад, в то ужасное место. К чистым, праведным и непорочным.