О любви

«При взгляде на весенние цветы,

жёлтые и белые,

милые своею простотой,

я вспоминаю Ваши щёки,

горящие румянцем зари,

смутной и страстно тревожащей»

М.А. Кузмин

I.

В начале мая, когда серый снег мешался с тёплым дождём и грязью, от высокого потолка с лепниной и бесконечных библиотечных стеллажей эхом отражались чьи-то тихие тяжёлые шаги. Планировка здания открывала от стойки библиотекаря вид на коридор. В самые безлюдные дни, которые обычно выпадают на конец весны и начало лета, когда в читальном зале светло и душно, особенно приятно одним глазом поглядывать на посетителей, пыхтящих над учебным пособием или беззаботно занимающих по три розетки за раз. Библиотекарь Евгений находил в их занятиях — в их одном общем занятии — что-то увлекательное. Напряжённые лица. Мутные глаза. Стикеры на гудящем ноутбуке. А сами по себе, эти люди, они были ему неинтересны. Он запоминал каждого в лицо и смешивал их черты в безобразный портрет. «…не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод». Только когда раздавался звук тихих тяжёлых шагов, он сразу понимал, кто идёт. Если в ту минуту он не был занят делом, он подскакивал, хватал первое, что попадалось под руку, и принимал самый занятой вид, что позволяла совесть. Клал ногу на ногу, выпрямлял спину, пришпиливал взглядом к стене. Хотел быть наглым. Утончённым. Бессердечным. Надо сказать, получалось у него плохо. Но кое-кто верил. –Владимир, добрый день. Рад вас видеть. –Здравствуйте. Надеюсь, не отвлекаю? –Ни в коем случае. Книжечка только вас и дожидается. Печальная и одинокая. Он повернул лежавший на столе томик так, чтоб Володя мог его рассмотреть. –Чехов. Этот сборник проходят по школьной программе. Помните, о чём он? Володя отрешённо посмотрел на обложку. —«О любви»? Евгений отвёл взгляд, улыбнулся, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и пробубнил что-то вроде «Извините» или «Не обращайте внимания». –Видимо, да. Читали? –Разве вы не давали мне его ещё зимой? –Я сделаю вид, что этого не слышал. То была «Любовь» Надежды Тэффи. Нужно видеть разницу. Евгений всегда говорил шутящим, буднично-дежурным тоном, который в сущности не выражал никаких эмоций, но заставлял серьёзного взрослого мужчину чувствовать себя неловко, ломаться, краснеть лицом и путаться в словах, как школьника. –Да, виноват… Тэффи классная. Мне понравился её рассказ про голубую ленту. Где девочка, чтоб поддержать разговор с подругой, влюбилась в… первого встречного. Не помню, как называется. —«Весна». Если забываете название, значит, не понимаете, как оно связано с содержанием. Это печально. Выходите из ситуации, рассуждайте. –Наверное, весна — это про юность. Юность и первую любовь. Евгений медленно понимающе закивал, как всегда делал с учениками и как научился делать ещё в педе. –Вы считаете, её чувства были настоящими? –Во всяком случае, она была уверена, что этот, кем он там был… друг брата — влюблён в неё. И ей этого достаточно. Потому что… потому что… Простите, не могу сказать красиво. –Всё хорошо. Не бойтесь ошибиться. Вы имеете в виду, что такой расклад ей казался выгоднее всего, ведь он и не обижал молодого человека, и не давал опозориться перед подругой. Так? Володя замялся. Он не мог принять такой чёрствой трактовки, это бы разбило его сердце. –Нет, скорее… в него было проще всего влюбиться, потому что любовь — это про безопасность. Парниша как-никак ей знаком, вроде как любит и хвалит ленточку, ей приятно. Дальше выбор за ней, а так как он влюблён, он обязан принять любой ответ. По крайней мере, ей так кажется… Она ведь маленькая. Евгений слушал с непонятным выражением лица. Было видно, что он порывался вставить слово, но не до конца понимал, как можно мягко перечеркнуть весь аргумент за раз. –Ну, у кого-то и в сорок лет так бывает… –Я сейчас какую-то чушь сказал, да? –Нет, почему же… Не переживайте, я плохих оценок не ставлю. Мне нравится ваш ход мыслей, особенно про безопасность. Прямо Чернышевский. Сейчас, сейчас… «Ведь думают, что любовь — тревожное чувство… Тревога в любви — не самая любовь, — тревога в ней что-нибудь не так, как следует быть, а сама она весела и беззаботна» –Ого… А вы бы как сказали? В смысле, про название рассказа. –Мне кажется, что весна — это про наивность и непостоянство. Представляете, я каждый март ведусь на первый солнечный день и безумно расстраиваюсь, когда на той же неделе обещают град с дождём. Дурная привычка. –Вам просто нужен хороший зонт. Кстати… вот. Он вынул из-за пазухи и протянул библиотекарю, нет, не зонт, а «Троих в лодке, не считая собаки». –Ах, Джером Джером. Понимаю, жизнь — это вещь непредсказуемая… но срок сдачи два дня как прошёл. Пеня за просрочку — 3 рубля за сутки. Не ищите мелочь, я просто напоминаю. Я продлил срок без вашего ведома. Надеюсь, в первый и последний раз. –А? Вот спасибо! Простите, я в последнее время сам не свой… Вышло солнце. Володя почесал под глазом. Слово дня на букву С — не селфхарм, а симптом. Накануне он решил, что у него аллергия на библиотечную пыль, ведь чем чаще он приходил в библиотеку и чем дольше там находился, тем труднее становилось дышать, тем сильнее кружилась больная голова. Он поминутно бледнел. Его лихорадило. Он возвращался домой, лечился, как мог, и приходил обратно. И ему было хо-ро-шо! Он думал, что травма навсегда притупила его чувства. Сначала так и было. Будто что-то в мозге, отвечающее за блеск в глазах, в тот день вытекло наружу и растворилось в солёной воде. Евгений, напротив, единственный ни о чём не думал и продолжал в своём завораживающем строгом темпе. –Не надо благодарить. Просто впредь не огорчайте меня. Возвращайте вовремя. –Честное пионерское. А знаете, почему я пришёл именно сегодня? –Не дай Бог, соскучились по чтению? –Ну, не только поэтому… –Тогда можно подсказку? Спросил библиотекарь, облокотившись о стойку. Володя редко робел перед незнакомыми людьми, но этот держался так колко и так снисходительно-ласково, что он видимо забоялся за каждое движение своего неуклюжего тела. Как известно, главное страдание всех подобных людей, когда они каким-нибудь чудным случаем появляются в обществе, составляют их собственные руки и невозможность куда-нибудь их прилично деть. –Вы мне сегодня снились. –Как мило. О чём же был сон? –Ничего особенного. Помню, что у вас в руках был куст сирени. Вы любите сирень? –Не знаю. Спокойно отношусь к любым цветам. Зачем интересуетесь, если не секрет? –Хотите, я принесу? Сейчас самый сезон, она такая пышная растёт… Очень красиво. Володя показал руками, что такое в его представлении «пышная» сирень. Букетик обещал быть немаленьким: Евгений едва ли удержал бы такой в руках. Наверное, в конце концов ему пришлось бы проглотить свою гордость и попросить донести цветы до квартиры, а может и остаться на чай, но первые пять минут он бы старался, как мог. –Что вы, столько хлопот ради одного букета… Пожалуй, не стоит, не утруждайте себя. –Мне не сложно. Только если… Простите, пожалуйста, если действую на нервы. Мысль о том, что его предложение могут неправильно понять, даже на секунду не омрачила володину голову. Он по привычке говорил то, что думал. А думал он, что его собеседник — это винтажный хрусталь, который можно до трещин оскорбить одним лишь небрежным взглядом из-под бровей, одним лишь отталкивающим комментарием. Пить из него тоже нельзя, и ничего больше нельзя, кроме как украдкой любоваться и сдувать пылинки. –Нет-нет, вы не поняли… Это очень милый жест, я согласен, но зачем же он мне? Порадуйте свою любимую, например. «Сердце, розой пьяное, трепещет…» Причина была проста. Володя не умел быть «наглым, утончённым и бессердечным». В свои лучшие годы он кровь из носу хотел научиться и даже верил, что пользовался успехом и у тех, и у этих. Ему это льстило. Просто всё было проще, когда он без футболки, вокруг пальмы, в мотеле стоит одна-единственная кровать и никто не должен прийти. Если застукают — не страшно. Все ж свои. Одно страшно, что в библиотеках, увы, пальмы не растут. –А можно всё-таки вас порадовать? Евгений задумался. Он был честен, когда говорил, что равнодушен к цветам. Он однозначно соврёт, если скажет, что не засомневался в своих словах. Совсем капельку. –Думаю, можно… –Тогда спасибо ещё раз! Завтра не ждите меня с пустыми руками. Хотите, я и вазу организую? –Бросьте, не за что… Это моя работа. Или вы вздумали благодарить меня за то, что я разрешил сделать себе подарок? –Наверное, за всё на свете. Володя забрал Чехова и попрощался. Весь оставшийся день Евгений не мог собраться с мыслями. Никогда раньше он не воображал обыкновенные цветы так красочно и осязаемо. Ему представился букет молодой белой сирени, непременно такой же «пышной», какой её изобразил Владимир. Это предвкушение было сродни мечте, которая должна быть у всех, о которой он до тех пор не знал и которая совсем скоро должна была сбыться. Нет, это не могло быть ничем другим. Вернувшись домой, он навёл в комнате порядок и перебрал все поверхности, где могла бы удобно встать ваза. Почему-то без цветов, которых он никогда не держал и чьё отсутствие даже не замечал до известного момента, казёный чердак показался ещё грустнее, чем был всегда. Надо было что-то менять. Начинать с малого. Ночь он спал без снов.

II.

Со стороны было слышно, как уборщица полощет тряпку в ведре. Даже она знала Володю по имени и догадывалась, зачем он посещал Центральную библиотеку. Он пришёл под конец смены. Библиотекарь уже закинул сумку на плечо, но ещё не успел застегнуть плащ. Снова раздались тихие шаги, в этот раз лёгкие, широкие и весёлые, как на мягких лапах. –Здравствуйте! Вот, как и обещал. Сирень оказалась в руках Евгения быстрее, чем он смог понять, что она — для него. На самом деле, куст не выглядел внушающе и легко помещался в нерешительные объятия. Яркие, гораздо ярче, чем он себе представлял, фиолетовые лепестки щекотали нос, а от гибких влажных веточек, скрепленных между собой резинкой для волос, исходил запах древесного сока вперемешку с чем-то тонким, медовым, что нельзя больше ни с чем спутать. Вся эта картина казалась ему удивительной. Володя жадно смотрел в его лицо, дожидаясь хоть какой-нибудь реакции. Он догадывался, что его ненаглядный, возможно, ждал его появления целый день и за это время успел вспыхнуть, остыть, надумать всякого и порядочно обидеться. На это он имел полное право. В любом случае, Володя не собирался портить момент. Он пришёл, чтобы услышать тот буднично-дежурный тон, вот и всё. Без посторонних глаз и ушей. Не считая уборщицы. –Неужели… вы правда разворошили чей-то двор? –Свой. Вы не сердитесь? Евгений как-то глупо замотал головой. Он смутился собственным вопросом и брякнул первое, что пришло в голову, никак не меняя при этом восхищённый бархатный шёпот. –Какой кошмар. –Не нравится? –Нравится. Какая красота… Вы не могли бы, пожалуйста, чаще видеть меня во снах? Пока он пытался спрятать лицо в цветах, сумка сползла с его плеча. Он не обратил внимания. Володя облегчённо выдохнул. –Если хотите. Вы же знаете, я всегда рад вас видеть. –Спасибо. Я тут подумал… –О чём? –Ведь многие верят, что сны с четверга на пятницу сбываются. Вы суеверны? –Да, немного. Но поверьте, я пришёл бы в любой день недели. –Не боитесь оставить соседей без сирени? –Нет. Вам больше идёт. –Может, и так… Слушайте, у меня автобус… Может… зайдёте на чай? Обсудим Чехова. –Конечно. До Чехова тем вечером не дошло. «О любви» осталась открытой на журнальном столе.