Заключенная

      Холодные каменные стены подземелья, казалось, пульсировали какой-то собственной зловещей жизнью. Они отражали каждый далекий звук: капание воды, слабый скрип железных цепей и тяжелое дыхание Гермионы Грейнджер, висевшей посреди комнаты. Ее запястья были связаны над головой зачарованными цепями, которые давили на руки так, что те горели, железо впивалось в ее плоть всякий раз, когда она двигалась. Ее лодыжки также были прикованы к земле, предотвращая даже малейшее движение неповиновения. Это была тщательно продуманная ловушка, призванная заставить ее чувствовать себя бессильной. Она чувствовала это в каждом растяжении своих мышц и в каждом повороте цепи.       Но Гермиона была далеко не бессильна, даже здесь и даже сейчас. Она провела годы в борьбе, сражаясь, когда у нее почти не было шансов. И даже когда ее тело было изнурено, а кожа покрыта синяками, то огонь в ее глазах оставался неугасимым. Она не подчинится Беллатрисе. Пока нет.       Беллатриса Лестрейндж расхаживала перед ней взад и вперед, ее шаги были легкими, но хищными, как у большой кошки, готовящейся к прыжку. Ее глаза были широко раскрыты. С каким-то маниакальным ликованием она метала взгляд вверх и вниз по телу Гермионы с навязчивым голодом, от которого у Гермионы скручивало живот. Палочка Беллатрисы лениво вращалась между ее пальцев. Смертоносный инструмент в руках женщины, которая с равным удовольствием овладела и жестокостью, и соблазнением.       - Ты моя, маленькая грязнокровка, — прошипела Беллатриса, ее голос был подобен шелку, волочащемуся по гравию. - Вся моя. И никто другой никогда не прикоснется к тебе.       Гермиона стиснула челюсти, услышав эти слова, но она не позволила своему лицу показать отвращение, которое она чувствовала. Одержимость Беллатрисы была очевидна с того момента, как ее взяли в плен, но это собственничество, эта ненасытная потребность — это было нечто гораздо более глубокое, чем просто садизм. Это был извращенный вид собственничества, как будто Беллатриса верила, что само существование Гермионы было создано для нее одной.       Сапоги Беллатрисы резко щелкнули по каменному полу, когда она приблизилась к Гермионе. Ее темные одежды тянулись за ней, как тени, которые лизали ноги Грейнджер. Ее запах наполнил воздух — смесь богатой земли и чего-то едкого, опасного, как дым после лесного пожара. Она остановилась всего в нескольких дюймах от девушки, ее дыхание шепотом коснулось щеки Гермионы.       - Ты все еще сопротивляешься мне, — пробормотала Беллатриса почти задумчиво. Она протянула руку, холодный кончик палочки коснулся ключицы Гермионы, проведя по изгибу ее шеи. - Но интересно, как долго это продлится.       Прикосновение палочки вызвало дрожь по спине Гермионы, но она все равно сохранила нейтральное выражение лица. Она не вздрогнет, не ради Беллатрисы. Она не даст ей удовольствия узнать, насколько сильно ее нервирует это прикосновение.       - Ты бредишь. — выплюнула Гермиона, голос ее был хриплым от бездействия, но ровным. Горло ныло от сухости, но слова выходили твердо. — Ты никогда меня не сломаешь.       Глаза Беллатрисы опасно сверкнули, но ее губы изогнулись в медленной садистской улыбке. - О, моя дорогая, — промурлыкала она, ее голос сочился напускной привязанностью. - Ты не понимаешь. Речь идет не о том, чтобы сломать тебя. Речь идет о том, чтобы подчинить тебя.        Ее палочка сильнее прижалась к коже Гермионы, оставляя слабый ожог, когда она провела ею ниже, чуть выше выреза разорванной рубашки Гермионы.       Дыхание Гермионы сбилось, но она сохранила свой непокорный взгляд. Беллатриса могла резать ее, мучить ее, скручивать ее тело в агонии, но она не могла коснуться ее разума. Гермиона цеплялась за эту уверенность, за эту железную волю, которую она выработала за годы сопротивления и сражений. Беллатриса была одержима обладанием ею, но Гермиона никогда не будет принадлежать ей по-настоящему.       И все же, было что-то во взгляде Беллатрисы, что заставило пульс Гермионы участиться так, что Гермиона не хотела этого признавать. Это был не страх, хотя его тоже было предостаточно. Это было что-то гораздо более опасное. Глаза Беллатрисы сияли с безумной интенсивностью, преданностью, граничащей с поклонением. Как будто Гермиона была призом, драгоценностью, слишком ценной, чтобы делиться ею, слишком драгоценной, чтобы к ней могла прикоснуться чья-то другая рука. Это было своего рода темное почтение, искаженное жестокостью Беллатрисы и ее потребностью в контроле.       Эта мысль вызывала у нее отвращение, но всё это было неоспоримо.       - Видишь ли, — продолжала Беллатрикс, ее голос был тихим и почти нежным, — Ты уже моя. С того момента, как я увидела тебя, то я поняла, что никто другой не сможет прикоснуться к тебе. Я бы этого не позволила. Ты слишком... идеальна.       Кожа Гермионы покрылась мурашками от этих слов, от того, как голос Беллатрисы ласкал ее, словно Гермиона - драгоценное сокровище. Идеальна. Гермиона чувствовала себя далекой от совершенства — скованной, грязной, измученной, с тяжестью мира, все еще давящей на нее даже здесь, в этом забытом подземелье. Но Беллатриса не видела грязи или синяков. Она видела только свое собственное желание, свою собственную одержимость.       - Я видела, как другие смотрят на тебя. — прошептала Беллатриса, ее горячее дыхание теперь касалось уха Гермионы. - Они думают, что у них есть на тебя право. Маленький мальчик Уизли, твои жалкие друзья... даже сам Темный Лорд мог бы попытаться. Но нет. Ее рука потянулась вверх, и длинные пальцы запутались в волосах Гермионы, оттянув ее голову назад ровно настолько, чтобы обнажить горло. - Ты моя.       Беллатриса крепко держала волосы, Гермиона от боли сдержала вздох, сжав зубы так сильно, что из ее губы потекла кровь. Она отказалась дать Беллатрисе удовольствие услышать ее крик. Беллатриса тихо рассмеялась, как будто сопротивление забавляло ее.       - Такая сильная. — пропела Беллатриса, и теперь ее глаза сверкали от восхищения. - Такая дерзкая. Вот что делает тебя такой красивой, грязной. Вот почему я никогда никому не позволю обладать тобой.       На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным капанием воды и биением сердца Гермионы. Пальцы Беллатрисы ослабили хватку в волосах, а другая ее рука скользнула вниз, проведя путь по щеке Гермионы, шее и еще ниже, задев верх ее рваной рубашки.       Гермиона почувствовала, как у нее перехватило дыхание, но это был не совсем страх. Что-то более темное, что-то более опасное пронизывало ее сейчас. Часть ее ненавидела Беллатрису, ненавидела само существование этой женщины всеми фибрами. Но другая часть... у другой части перехватило дыхание от одержимости Беллатрисы, от того, как ее прикосновение, казалось, обжигало, оставляя невидимые следы собственности.       - Ты ненавидишь меня, не так ли? - шептала Беллатриса - Я чувствую в тебе эту горящую ненависть. - Ее рука скользнула ниже, пальцы прошлись по голой коже прямо под ключицей Гермионы, оставляя за собой огненные следы с каждым прикосновением. - Но ненависть может быть такой прекрасной вещью, Гермиона. Столько страсти. Столько… жара.       Губы Гермионы раздвинулись, чтобы заговорить, но слов не было. Сердце колотилось в груди, кожа покалывала под тяжестью взгляда Беллатрисы. Она чувствовала опасность в воздухе, густую, как дым, клубящуюся вокруг них обоих, удушающую, но в то же время опьяняющую.        - Ты думаешь, что можешь мне сопротивляться, — прошептала Беллатриса, ее губы коснулись края уха Гермионы, ее голос теперь был едва слышен. - Но ты принадлежишь мне. Ты всегда принадлежала мне. Даже до того, как ты это узнала. Даже до того момента, как я коснулась тебя. Никто другой никогда не сможет...       Пальцы Беллатрисы снова сжали волосы Гермионы, оттягивая ее голову назад ровно настолько, чтобы их глаза встретились. Глаза Беллатрисы были дикими и лихорадочными. Они пылали смесью похоти и жестокости. Воздух между девушками казался тяжелым, как будто само подземелье затаило дыхание, ожидая того, что произойдёт.       Губы Беллатрисы изогнулись в зловещей улыбке, ее пальцы отпустили крепкую хватку на волосах Гермионы, чтобы скользнуть пальцами вниз, очерчивая контуры ее шеи.        - Ты дрожишь. — прошептала Беллатриса, в ее голосе слышалось торжество. - Это страх, который я чувствую? Или что-то еще?       Гермиона молчала, стиснув челюсти в знак неповиновения, но она не могла скрыть легкую дрожь, пробежавшую по ее телу. Прикосновение Беллатрисы было как удар током, который посылал невольную дрожь по ее позвоночнику, и она ненавидела себя за эту реакцию. Она ненавидела то, как ее тело предало ее под собственническим взглядом Беллатрисы.       Беллатрикс наклонилась, ее губы коснулись уха Гермионы, ее дыхание было горячим и насмешливым.       - Я открою тебе секрет, моя милая маленькая грязнокровка, — промурлыкала она. - Страх и желание — они не так уж и различаются. Они исходят из одного и того же места, глубоко внутри. И я знаю, что ты это чувствуешь. Я вижу это в твоих глазах.       Губы Гермионы раздвинулись, в ее голове зародилась резкая отповедь, но прежде чем она успела заговорить, рука Беллатрисы дернулась с внезапной силой, схватив воротник рваной рубашки Гермионы, яростно разрывая её. Ткань легко поддалась, обнажив ее голые плечи, прохладный воздух подземелья ласкал её кожу.       - Ты принадлежишь мне, — повторила Беллатрикс шепотом, ее голос был опасным, а глаза будто пожирали вид перед ней. - Каждый твой дюйм. И я оставлю на тебе свой след… чтобы ты никогда этого не забыла.       Прежде чем Гермиона успела отреагировать, губы Беллатрисы были на ней, ее губы прижались к ключицам Гермионы с собственническим голодом. Поцелуй не был мягким или нежным — он был синячным, яростным, который послал толчок ощущений через все тело Гермионы. Зубы Беллатрисы задели ее кожу, а затем она укусила, сильно, одновременно впиваясь ногтями в плечи Гермионы.       Гермиона ахнула, боль острая и внезапная, но она проглотила звук, прежде чем он мог превратиться в крик. Ее тело напряглось, боль пронзила ее, но Беллатрикс не остановилась. Она снова укусила, на этот раз сильнее, ее губы растянулись в удовлетворенной улыбке, когда она почувствовала, как Гермиона вздрогнула под ней.       - Вот оно, — пробормотала Беллатриса ей в кожу, ее голос был хриплым от темного удовлетворения. - Этот милый маленький трепет. Ты не сможешь спрятаться от меня, Гермиона. Не здесь. Никогда.       Она продолжила свое нападение, ее губы и зубы скользнули вниз по шее Гермионы, оставляя ряд гневных красных отметин на своем пути. Каждый укус, каждый синяк были преднамеренными, они были заявлением о праве собственности, выгравированным на коже Гермионы. Беллатриса не просто заявляла на нее права — она клеймила ее, как будто каждая отметина была напоминанием о том, кому она теперь принадлежит.       Дыхание Гермионы стало коротким, неглубоким, ее тело застряло между болью и чем-то гораздо более опасным. Жжение от зубов Беллатрисы обжигало, но внутри нее скручивалось странное тепло, что-то, что она не могла полностью подавить. Она ненавидела это, ненавидела то, как отреагировало ее тело, но ощущение было неоспоримым.       Рука Беллатрисы скользнула вниз по боку Гермионы, ее ногти царапали ее ребра, прежде чем скользнуть под разорванные остатки ее рубашки. Ее пальцы впились в талию Гермионы, собственнически и твердо.       - Такая мягкая кожа, — пропела Беллатриса, ее голос был хриплым от похоти, когда ее пальцы нашли изгиб груди Гермионы. - Я могла бы разорвать тебя на части, кусочек за кусочком, но все равно не смогла бы полностью насытиться.       Гермиона сжала кулаки, цепи загрохотали над ней, пока она боролась за то, чтобы сохранить самообладание. Она отказалась дать Беллатрисе удовольствие увидеть, как она сломалась, даже когда пальцы ведьмы сжались, ее прикосновение стало не просто грубым, а почти жестоким. Рот Беллатрисы сомкнулся на груди Гермионы, ее зубы впились в нее с достаточной силой, чтобы вырвать резкий вздох из губ Гермионы. Боль была сильной, но таким же был и последовавший за ней жар. Казалось, Беллатриса оставляла на ней отпечаток каждым прикосновением, каждым укусом, отмечая ее как свою собственность.       - Ты будешь носить мои метки с гордостью, не так ли? — прошептала Беллатриса ей в кожу, ее голос был хриплым от удовлетворения. - Никто больше не прикоснется к тебе так. Ни у кого больше не будет такого шанса.       Гермиона стиснула зубы, ее решимость колебалась, но не сломилась. Она все еще была Гермионой Грейнджер — все еще сильной, все еще непокорной. Но прикосновения Беллатрисы были неумолимы, и острые укусы, смешанные с грубой лаской ее рук, посылали противоречивые ощущения, проносящиеся через нее.       Беллатрикс отстранилась, ее глаза опасно сверкали, когда она посмотрела на дело своих рук и зубов. Кожа Гермионы была лоскутным одеялом из красных отметин и синяков, каждый из которых был свидетельством притязаний Беллатрикс. Но теперь во взгляде Беллатрикс было что-то большее — что-то почти благоговейное.       - Посмотри на себя, — пробормотала Беллатриса, ее рука поднялась, чтобы обхватить челюсть Гермионы, приподняв ее лицо так, что их глаза встретились. - Такая идеальная. Моя.       Сердце Гермионы колотилось в груди, но она заставила себя встретиться взглядом с Беллатрисой с вызовом, на который она была способна.       - Ты никогда не будешь владеть мной, — прошептала Гермиона хриплым, но ровным голосом.       Улыбка Беллатрисы стала шире, превратившись в опасную и хищную ухмылку.       - О, Гермиона, — промурлыкала она, ее пальцы теперь почти нежно гладили лицо Гермионы. - Ты уже принадлежишь мне. Признаешь ты это или нет.       Быстрым движением другая рука Беллатрисы скользнула вниз, схватив бедро Гермионы, потянув его вверх, заставляя ее ногу обернуться вокруг талии Беллатрисы. Поза была интимной, инвазивной, и близость их тел заставила Гермиону затаить дыхание.       - Ты чувствуешь это? — прошептала Беллатриса, снова коснувшись губами уха Гермионы. - Это притяжение. Эту связь. Ты можешь бороться с этим, но в глубине души ты знаешь, что ты создана для меня.       Горло Гермионы сжалось, слова застряли в груди. Она хотела кричать, сопротивляться, но прикосновения Беллатрисы были повсюду — обжигающие, кусающие, заявляющие права. Ее нога, зажатая вокруг талии Беллатрисы, невольно дрожала, и она ненавидела то, как ее тело, казалось, предало ее.       Рука Беллатрисы скользнула выше, ее ногти царапали внутреннюю часть бедра Гермионы, и темный смешок сорвался с ее губ. - О, да, — пробормотала она, ее голос сочился удовлетворением. - Я чувствую это. Ты хочешь этого. Ты можешь ненавидеть это, но твое тело знает. Ты принадлежишь мне, Гермиона. Только мне.       С этими словами рука Беллатрисы двинулась еще выше, скользя под оставшуюся ткань одежды Гермионы, ее пальцы крепко прижались к ее промежности. Гермиона ахнула, ее тело инстинктивно дернулось в ответ, но некуда было идти, некуда было бежать. Цепи крепко держали ее на месте, ее запястья ныли от напряжения. Пальцы Беллатрисы неумолимо заявляли о своих правах. Они были во влаге, которая выдавала желание Гермионы.       - Вот оно, — прошипела Беллатриса в восторге, ее глаза заблестели от извращенного удовлетворения, когда ее пальцы нашли свою цель. - Твое тело знает, кому оно принадлежит.       Без предупреждения Беллатрикс втолкнула в нее два пальца, быстро и грубо, и все тело Гермионы напряглось в ответ. Она сильно прикусила губу, отчаянно пытаясь сдержать стон, который грозил вырваться наружу. Боль и удовольствие столкнулись вместе, но Гермиона не давала Беллатрикс услышать ее крик.       Улыбка Беллатрисы стала шире при виде борьбы Гермионы, ее пальцы сгибались внутри нее. Все движения Беллатрисы были до ужаса собственническими.       - Такая хорошая девочка, — промурлыкала Беллатриса, ее другая рука сжимала бедро Гермионы крепче, удерживая ее на месте. - Ты такая узкая, такая идеальная для меня.       Дыхание Гермионы стало прерывистым, ее разум кричал ей, что нужно бороться, сопротивляться, но ее тело предало ее. Пальцы Беллатрисы двигались внутри нее преднамеренными, властными толчками, каждый из которых проникал все глубже, скручиваясь и изгибаясь таким образом, что Гермиона получала нежелательное удовольствие.       - Ты не можешь бороться со мной, Гермиона. — прошептала Беллатриса, ее голос был темным и соблазнительным. - Не здесь. Не сейчас. Ты принадлежишь мне, и я возьму от тебя все, что захочу.       Ее пальцы погружались глубже, быстрее, с каждым толчком подталкивая Гермиону ближе к краю. Боль от грубости перешла в темное удовольствие, которое Гермиона ненавидела за то, что она его чувствовала. Ее тело дрожало с каждым движением, мышцы напрягались вокруг пальцев Беллатрисы, и она чувствовала, как внутри нее сворачивается жар, грозя вырваться на свободу.       Губы Беллатрисы снова нашли ее шею, прикусив ее достаточно сильно, чтобы оставить синяк, пока ее пальцы продолжали свой неумолимый ритм. Голова Гермионы откинулась назад, ее глаза зажмурились, каждый нерв в ее теле был в огне. Следы, оставленные Беллатрисой, горели собственническим жаром, напоминанием о том, что это было не обычное прикосновение — это было владение, полное и неоспоримое.       - Скажи это, — прорычала Беллатриса ей в горло, ее зубы царапали нежную кожу. - Скажи, что ты принадлежишь мне.       Гермиона стиснула зубы, отказываясь дать Беллатрисе удовольствие услышать эти слова. Но пальцы Беллатрисы изогнулись внутри нее, ударив по точке, которая послала ударную волну удовольствия по ее телу, и решимость Гермионы пошатнулась.       - Ты моя, Гермиона, — продолжила Беллатриса, ее голос был властным, а пальцы погружались глубже, сильнее. - Никто больше не прикоснется к тебе так. Никто больше не заставит тебя чувствовать себя так. Скажи это.       Дыхание Гермионы теперь было прерывистым, ее тело дрожало. Она прилагала слишком много усилий, чтобы сдерживаться. Она чувствовала, как внутри нее нарастает давление, невыносимое напряжение сжимается все туже с каждым движением пальцев Беллатрисы. Ее разум кричал в знак протеста, но ее тело — ее предатель, измученное тело — сдавалось. Она чувствовала это, кульминация нарастала глубоко внутри нее, и она ненавидела это. Она ненавидела Беллатрису за то, что она заставила ее чувствовать это, за то, что она скрутила ее тело против ее воли.       - Скажи это, — потребовала Беллатрикс повелительным шепотом, ее голос был резким. Ее пальцы погрузились еще глубже, ее большой палец с жестокой точностью коснулся самого чувствительного места Гермионы. - Или я остановлюсь.       Глаза Гермионы распахнулись, дыхание перехватило, когда угроза повисла в воздухе. Она хотела, чтобы это прекратилось — ей нужно было, чтобы это прекратилось. И все же... и все же...       Пальцы Беллатрисы снова сжались внутри нее, давление теперь было невыносимым, жар был невыносимым. Все тело Гермионы дрожало, ее запястья напрягались в цепях, и она знала, что находится на грани, так близко к падению, так близко к тому, чтобы сломаться.       - Скажи это, — прошептала Беллатриса в последний раз, ее губы коснулись уха Гермионы, ее дыхание было горячим, а голос насмешливым.       И в этот момент, когда ее тело балансировало на грани, Гермиона прошептала еле слышно: - Я принадлежу… тебе.       Ухмылка Беллатрисы была дикой, торжествующей. - Хорошая девочка, — промурлыкала она, ее пальцы двигались быстрее, сильнее, пока наконец Гермиона не разбилась.        Кульминация пронзила ее, бурная и неконтролируемая, ее тело дергалось в цепях, когда волна за волной удовольствия обрушивались на нее. Она задыхалась, ее губы раздвигались в безмолвном крике, все ее тело дрожало. Пальцы Беллатрисы не останавливались, толкая ее через оргазм с беспощадной точностью, ее губы изогнулись в удовлетворенной улыбке, когда она наблюдала, как Гермиона разваливалась под ее прикосновением.       Когда все закончилось, Гермиона обвисла на цепях, ее тело выдохлось, ее дыхание было прерывистым. Беллатриса медленно, неторопливо вытащила пальцы и поднесла их к губам, ее глаза были прикованы к Гермионе, когда она облизывала их с темной, довольной ухмылкой.       - Ты на вкус как подчинение, — прошептала Беллатриса, ее голос был полон победы.       Грудь Гермионы поднималась и опускалась от тяжелого дыхания, ее тело ныло и дрожало, но ее разум... ее разум все еще был ее. Даже сейчас, даже после всего, она держалась за последнюю искру неповиновения, которая горела глубоко внутри нее. Она сказала эти слова, но это не означало, что она полностью сдалась. Она все еще была Гермионой Грейнджер. Но Беллатрисе было все равно. Для нее слова Гермионы были окончательной победой, окончательным утверждением.       - Теперь ты моя, — сказала Беллатриса, нежно и собственнически коснувшись пальцами щеки Гермионы. - И никто никогда не отнимет тебя у меня.