Я рядом

День второй

Ночь прошла в тревожном бдении. Николай не сомкнул глаз, сидя в кресле у постели, прислушиваясь к каждому вздоху Пущина. Время от времени он поправлял одеяло, проверял, не соскользнули ли грелки, и снова возвращался к своему молчаливому караулу.   К утру у императора затекли плечи, а под глазами легли темные тени. Пущин лежал так же неподвижно, как и вчера, только бледные губы слегка подрагивали. Николай осторожно провел пальцами по его волосам — жест неожиданно нежный для человека, привыкшего отдавать приказы.   И вдруг — чудо.   Под его ладонью напряженные мышцы Ивана дрогнули, расслабились. Через минуту дыхание стало глубже, ровнее. Он уснул по-настоящему, впервые за эти страшные двое суток.   — Спи, —прошептал Николай, не решаясь убрать руку.   ***   Пущин проснулся уже днем. Солнечный луч пробивался сквозь шторы, падая на одеяло. Он моргнул, и впервые за все это время — осознанно посмотрел вокруг.   — Вы... здесь... — голос был хриплым от долгого молчания.   Николай, дремавший в кресле, мгновенно вскочил:   — Да. И останусь. Он подал чашку с бульоном. Пущин сделал два маленьких глотка, потом отвернулся, но это уже был прогресс.   ***   Тишину разорвал сдавленный всхлип.   Николай поднял голову от бумаг — Пущин лежал, сжавшись, его плечи мелко подрагивали. Сначала казалось, что это просто дрожь, но потом послышался прерывистый стон, будто из глубины души, из самого сердца, раздираемого болью.   — Иван... Николай бросился к кровати.   В следующий миг Пущин вздрогнул всем телом, словно его ударило током. Глаза, налитые слезами, широко раскрылись, в них читалось что-то дикое, неконтролируемое.   — Нет... нет, нет, нет... — он закачался, сжав кулаки в волосах, — Он не должен был... Он не мог... Голос сорвался в крик.   — ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УМЕРЕТЬ!   Николай не раздумывал. Он резко наклонился, обхватил Пущина руками, прижал к себе так крепко, будто пытался удержать от падения в пропасть.   — Я знаю...— прошептал он, чувствуя, как тело Ивана бьется в его объятиях, — Я знаю, Иван...   Но Пущин не слышал. Он рванулся, пытаясь вырваться, рыча от ярости и горя:   — Оставь меня! Оставь! Николай не отпускал.   — Нельзя... нельзя так... — голос Пущина снова превратился в стон, — Он же... он же... Слова потерялись в рыданиях.   Николай одной рукой крепко держал его за плечи, другой осторожно провел по мокрому от слез лицу.   — Тихо... тихо... Пущин захлебывался, кашлял, воздух свистел в его горле. Николай потянулся к графину на тумбе, налил воды в стакан.   — Пей. Он поднес чашу к губам Ивана, но тот лишь мотал головой, слезы капали в воду.   — Иван, пей. Тон не терпел возражений. Пущин наконец пригубил, вода пролилась по подбородку, но хоть немного увлажнила пересохшее горло.   Николай поставил стакан и снова притянул его к себе.   — Дыши... Он сам начал глубоко, медленно вдыхать, чтобы Иван неосознанно повторил за ним.   — Вот так... Пущин все еще дрожал, но уже не рвался. Его пальцы вцепились в рукав Николая, словно боясь, что тот исчезнет, если отпустить.   Император наклонился, губы едва коснулись макушки — легче, чем падение снежинки.   — Все будет хорошо... Он знал, что это ложь. Ничего уже не будет хорошо. Но иногда ложь — единственное, что может удержать человека от падения в бездну.   Истерика вымотала Пущина. Его тело обмякло, дыхание стало глубже, но время от времени он все еще вздрагивал, будто отголоски боли прокатывались по нему волнами.   Николай осторожно опустился на кровать, притянул Ивана к себе так, чтобы его голова лежала на груди.   — Спи... Он медленно проводил пальцами по его волосам, по спине, едва касаясь, как будто боялся разбудить.   — Я здесь... Пущин наконец уснул. Тело еще иногда содрогалось, но Николай не отпускал.   Он сидел так до самого рассвета, слушая, как сердце под его ладонью бьется все ровнее.