Я рядом

Ночные кошмары

Николай проснулся от тихих, сдавленных стонов.   В комнате было темно, только слабый свет луны пробивался сквозь шторы. Он сразу повернулся к Ивану — тот спал, но лицо его было искажено страданием, по щекам катились слезы.   — Иван... Осторожно, чтобы не испугать, Николай дотронулся до его плеча.   Пущин вздрогнул, глаза широко раскрылись — в них читался животный страх, как у загнанного зверя. Но, увидев Николая, он резко выдохнул, тело обмякло.   Слезы не прекращались.  

Тихие утешения

Они так и не легли вчера — заснули сидя, укутанные одним пледом. Николай медленно опустился на диван, притянул Ивана к себе.   — Тихо... Губы коснулись его лба — легче, чем дуновение ветра. Пальцы запутались в волосах, медленно расчесывая пряди.   Иван дрожал, но постепенно дыхание выровнялось. Николай почувствовал, как его тело тяжелеет, снова погружаясь в сон.   — Я здесь...

Утро

Иван проснулся один.   Плед всё ещё был накинут на плечи, но место рядом пустовало. На столе стоял завтрак — чай, тёплые булочки, мед. И записка:   "Буду к обеду. Ешь." Он потянулся к чашке — пальцы дрожали, но уже не так сильно, как вчера.   За окном светило солнце.  

Тени за столом

Три ложки.   Три крошечных победы, которые дались с таким трудом, будто он поднимал камни, а не серебряную ложку. Но дальше — горло сжалось, пища стала безвкусной, а перед глазами снова поплыли образы.   Снег. Кровь. Пустота.  Иван резко отодвинул тарелку, слезы подступили к глазам. Он не стал их смахивать — просто опустился на диван, свернулся калачиком и закрыл глаза.  

Пробуждение

Прикосновение было легким, почти невесомым.   — Все хорошо? Голос Николая — тихий, без привычной повелительности. Иван открыл глаза. Император сидел рядом, большой теплой ладонью поглаживая его щеку, словно стирая следы слез.   Пущин кивнул. Говорить не хотелось — слова казались ненужными, слишком громкими для этой хрупкой тишины.  

Забота 

Николай не настаивал. Он просто взял тарелку, поднес ложку к его губам.   — Еще немного. Иван покорно открыл рот.   Ложка.   Еще одна.   Николай не хвалил, не подбадривал — но в его глазах читалось что-то, от чего в груди у Ивана становилось тепло.  

Прогулка

— Пойдём выйдем,— сказал Николай, отодвигая тарелку.   Иван посмотрел на окно — день был серым, но снег уже не шел.   — Ты не можешь вечно прятаться в комнате. Пущин хотел отказаться, но император уже встал, протянул ему руку.   И — что удивительнее всего — Иван взял ее.  

Попытка

Николай уже протянул руку к его пальто, но Иван слабо отстранился.   — Я сам... Голос был тихим, но упрямым. Император отступил на шаг, наблюдая, как Пущин с трудом натягивает рукав, пальцы дрожат, путаясь в ткани. Он замер на середине движения, будто забыл, что делать дальше. Глаза остекленели — он снова уходил в себя, туда, где было только горе.   Николай не выдержал.   Он подошел ближе, нежно отстранил его руки и сам начал застегивать пальто.   — Вань... Иван вздрогнул от редкого ласкового обращения, но не сопротивлялся. Николай поправил воротник, завязал шарф, его пальцы касались кожи осторожно, как будто боялись оставить следы.   Потом поднял голову, заставив того встретиться с собой взглядом.   — Все хорошо. Мне не сложно. Глаза Пущина были мокрыми, но в них уже не было пустоты — только усталость и что-то еще, что Николай не мог назвать.   — Я хочу тебе помогать. Доверься мне.

Лавка

Они вышли в сад.   Снег хрустел под ногами, воздух был свежим, почти обжигающим. Иван шел медленно, но сам — и Николай не поддерживал его, только следил, чтобы тот не споткнулся.   У старой липы стояла лавка, очищенная от снега — видимо, по приказу императора. Они присели.   Иван сжал кулаки на коленях, смотрел куда-то вдаль. Николай не торопил.   — Спасибо...— наконец прошептал Пущин.   Не за пальто. Не за прогулку.   За то, что он здесь.

Разговор о Пушкине

Тишина между ними была не неловкой, а скорее бережной — будто оба понимали, что за ней скрывается что-то важное, что вот-вот прорвется наружу.   Снег тихо падал вокруг, и Николай первым нарушил молчание.   — Ты скучаешь по нему. Это не был вопрос.   Иван замер, пальцы судорожно сжали край лавки. Он не ответил сразу — просто закрыл глаза, будто перед ним снова стоял тот день, тот снег, та кровь.   — Каждый день, — наконец прошептал он. Голос дрогнул, но не прервался. — Каждую минуту. Я думаю о том, что мог бы... должен был... Николай не дал ему договорить.   — Ты не виноват. — Я не успел. — Никто не успел.  Иван резко поднял на него глаза — впервые за эти дни в них вспыхнул настоящий, живой огонь. Не горе, а гнев.   — Ты мог остановить эту дуэль! Ты — император! Николай не отстранился.   — Да. И это моя вина. Но если бы я знал...Он замолчал, потом медленно выдохнул. — Мы оба потеряли его. Ты — друга. Я... Он не договорил. Может, потому что не нашел слов. Может, потому что "поэта" или "гения" было недостаточно.   Пущин смотрел на него, и вдруг что-то в его взгляде смягчилось.   — Он говорил о тебе, — тихо сказал Иван. — Последний раз, когда мы виделись. Говорил, что ты... сложный. Но справедливый. Николай резко сжал кулаки.   — Я не хочу,— начал он, голос внезапно стал хриплым, — чтобы ты остался со мной только потому, что он... — Я остаюсь, — перебил Иван, — потому что хочу.  И впервые за эти дни — улыбнулся.    Слабый, едва заметный. Но настоящий.  

 

 После прогулки

Николай сидел у камина в своем кабинете, пальцы нервно перебирали край мундира. Перед ним на столе лежали бумаги — доклады, указы, письма, — но мысли были далеко.   "Я остаюсь, потому что хочу." Эти слова не давали ему покоя.   Он закрыл глаза — и увидел Ивана. Его бледное лицо, тени под глазами, тусклые волосы, которые стали мягче под его пальцами. Видел, как тот улыбнулся сегодня — слабо, неуверенно, но искренне.   И вдруг осознал:   Он больше не мог притворяться, что заботится о Пущине просто из милосердия.   Это было что-то другое.   Что-то большее.  

Сомнения

Николай встал, подошел к окну. Ночь была тихой, звездной.   "Он сломлен горем. Он уязвим. Ты не имеешь права..." Но разве он хотел этим воспользоваться? Нет. Он просто... хотел быть рядом. Хотел, чтобы Иван снова начал жить.   И не просто жить — а был счастлив.   Даже если для этого придется отпустить его.  

Решение

Пущин сидел у окна, завернутый в плед, и смотрел на сад. На столе перед ним стоял нетронутый ужин.   — Ты не ел,— сказал Николай.   Иван повернулся. В его глазах уже не было той пустоты — только усталость и... что-то еще. Что-то теплое.   — Не хотелось. Николай подошел ближе, сел напротив.   — Мне нужно тебе кое-что сказать. Он видел, как напряглись плечи Пущина, как пальцы сжали край пледа. Но продолжал:   — Я... забочусь о тебе. Больше, чем должен. Больше, чем... правильно. Тишина.   Потом Иван медленно протянул руку — и коснулся его пальцев.   — Я знаю. Эти два слова повисли в воздухе, тихие и бездонные, как само доверие. Николай медленно присел рядом, и Иван прижался к нему — не как подданный к императору, не как потерявший — к спасителю, а просто как человек, который нашел опору.   Они сидели так несколько часов. За окном давно стемнело, в камине догорали угли, отбрасывая дрожащие тени на стены.   И вдруг Николай коснулся руки Пущина — легко, вопрошающе.   «Спишь?» Тот покачал головой и поднял глаза. В них не было ни страха, ни сомнений — только усталость и... ожидание.   Николай встал. Потянул его за собой.  

Танец

Они оказались в пустом бальном зале. Лунный свет лился сквозь высокие окна, серебря паркет, превращая его в зеркало забытых времен.   Император протянул руку.   — Танцуешь? Вопрос был риторическим. Иван не ответил, но пальцы его дрогнули, приняв предложение.   Николай притянул его ближе, чем позволяли приличия. Гораздо ближе.   Без музыки. Без свидетелей.   Только их дыхание, только шаги, сливающиеся в едином ритме.   Иван сначала двигался неуверенно, будто забыл, как это — быть живым. Но постепенно тело вспомнило — легкий наклон, поворот, ладонь, лежащая на плече Николая.   Они остановились посреди зала.  

Поцелуй

Николай не помнил, кто наклонился первым.   Возможно, они двинулись навстречу одновременно.   Губы Ивана были прохладными, чуть шершавыми от пересохшего горя. Николай прикоснулся к ним осторожно, будто боялся разбить.   Но потом Иван ответил — и все изменилось.   Это был не страстный поцелуй. Не порыв.   А что-то другое.  Тихий.   Цельный.   Как клятва.   Когда они оторвались, Николай прижал лоб к его плечу.   — Останься,— прошептал он.   Не как император.   Как человек, который больше не может терять.