из васильков и меди

У Сережи синева глаз через край льётся, кожа шелково-вампирья, ноги от ушей. У Сережи цели, планы, мечты - надежда взрослых, гордость батина, учительский любимчик. У Серёжи всё - а у Олега только волчьи ухмылки и повадки, да и обожание тоже волчье. Олег если вцепится, то крепко, с зубами, намертво - в мясо. А он не вцепляется - знает, что может, но к Серёже так нельзя; с ним только осторожно, по-девичьи целомудренно, издали, с обожанием, с восторгом и восхищением. Олег влипает - цепко, намертво, вязко и противно до скрипа клыков, но влипает против воли. А Серёжа даже не знает - у него же цели, планы, мечты. А потом всё рухнуло - с грохотом, мощно так, оглушительно, разрушающе. И ни целей, ни планов - затерялись между красных галстуков, походов в детские дома и школьной формой. Сразу как-то накрыло свободой, и надо тут же кричать, показывать себя, заявлять, потому что "вот он я, смотрите все", любуйтесь, кричите тоже. И Олегу тоже кричать хочется всё время - курить и орать до хрипоты то же самое - "вот он я, смотри же, смотри!" Разумеется, одному Серёже, и, разумеется, внутренне. А Серёжа не замечает - никогда; он же умница, школы надежда, родителей. У Сережи шмотки импортные - не с рынка, как у всех, Сережа начинает увешиваться цепочками разными - цацки только его красят - Олег ему точно не ровня. У Олега ни мечты, ни цели - мечта и цель его голубеет браслетами на косточках запястий где-то в районе первых парт; вздыхать и сокрушаться! Сережа вдруг меняется - выползает из красного галстука и планов на поступление в Гарвард. Он вдруг начинает вслушиваться в бесконечную болтовню одноклассниц - "ах, уехать бы в Америку", "вот бы замуж за иностранца", "стать бы моделью". Олег добросовестно за ним приглядывает - издали, исподтишка - и лезет искать это далекое и неведомое "модели-парни". Находит, конечно - глазами гладит фото Шенкенберга, впечатляется. А в голове всё равно набатом: "Серёжа красивее". У Олега нет шансов - он уверен чётко и беспрекословно; из талантов у него - способность открыть пиво зажигалкой, из черт отличительных - оскал почти волчий; ничего примечательного, в общем-то. А Серёжа вдруг оглядываться начинает - назад, где Олег вздыхает и томится: тайно, разумеется, ровному пацану не пристало. И чудеса тут же обрушиваются за шиворот - скопом, все разом, так, что дыхание спирает. Серёжа - как вишнёвый дым и грозовой воздух: вдыхать и задыхаться. Сигаретки стреляет после школы, скидывает рюкзак в чужие покорные руки, сам потом падает: играет, чертовка. С ума сводит. Олег им до хрипа очарован, до кровавого кашля. А у Серёжи взгляд шёлковым делается; лишь бы не лгал! Иначе - только в обрыв или с крыши, а ради василькового блеска можно и пожить. У Олега словно крылья прорезаются и петь хочется, а Серёжа его зовёт, по-смешному фамилию коверкая: "Волче". Иногда, если расщедрится - "Мой Волче". Ради сережиных "ч" и "в" хоть в огонь, хоть в драку - да куда угодно, если бы ещё разочек, хотя бы один сказал - и момент этот сразу бы на веки и на века тату-краской. Олег влюблён - и обречён. Серёжа покорно даёт себя чмокать у каждого подъезда - и плевать, кто что скажет. А Олег его на руках носить готов - он и носит; он же влюблён, по-детски и по-волчьи преданно. Влюблённым можно, им прощается. Олег с ним никогда не простится - не сможет, иначе тут же в капкан, в удавку - куда угодно. Олег загнан накрепко под подошву чужих кед - и выползать выше сил, да и не хочется: ни за что. Олег света без него не видит - цветы таскает по поводу и без, провожает ежедневно - чуть ли не конвоирует. Серёже вдруг не нравится - брыкается, бунтует, почти скандалит. Он же птица вольная, ему можно - Олег тоже так думает, тут же стихает, на пару дней исчезает, как Серёже кажется. А он не пропадает - не может просто, как магнитом притянутый - молча, в тишине, дворами провожает Серёженьку по маршруту "школа-дом": страшно ведь. Чумная сережина голова нарваться на что угодно может: Олег не переживёт такого точно. И Олег ведь правда меняется: клянется в любви до гроба - своего, конечно: за Серёжу и за Серёжей хоть в гроб. Серёжа верит, конечно, тоже: верить хочется до дрожи в коленях и полумесяцев от ногтей. Лето девяносто третьего встречают вместе: в голоде, в серости, в дефиците топчут петербургское асфальтовое крошево под ручку. Серёжа хорошеет ежесекундно; искусство гребаное, костьми ляжет - своего добьётся. Олега тошнит от себя самого: он жить не может без рыжих прядей, чтобы на грудь и вокруг запястья. Олег эти пальцы тонкие целовать готов вечность; а пальцы эти кокетливо так сгибаются, средний выставляя: нарвется же, стервёныш. Он и нарывается - Олегу и в радость расхлёбывать. Таким, как они, тут не место: подворотни для нычек уже заняты. А костяшки всё равно мнут чужие хрящики: до крови, с аппетитом так, рыжей бестии только на радость. Серёжа играется, смеётся - жалеть ему не о чем: не на тех нарвались. Дворовые побоища беспощадны, а романтичны - до ужаса: для него ж Волче старается. Шантрапа заслуживает - прочь с дороги, Олег же влюблён. Олег сворачивает горы - носы чужакам. За такое можно и поцеловать прямо в развороченную в мясо скулу - чтоб все смотрели, сжирали ненавистно, зубами от злости скрежетали: за олеговой спиной ничего не страшно. Браслет с бирюзой летит на подачку: Серёжа слышит впервые "педики" и "голубые". В травмпункте гудят лампы под потолком или в голове, а Олегу кажется, что под носом красным-красно - на воротник стекает гранатовый блеск Маяковской. На Маяковской живёт Серёжа: приходится врастать в рубиновые стены и сливаться с ними, лишь бы жить там вечно - поближе, кожа к коже, нос к носу. Чтобы забирать оттуда Серёжу каждый день, да хоть ежеминутно. Чтобы видеть, как он цокает по ступеням. Чтобы его видеть. А он и видит - летом делать больше нечего. Оправдывается, конечно: он ведь влюблён, куда деваться? Полчасика от Купчаги до чуть ли не родных гранатовых стен - раз плюнуть, того сто́ит явно: сто́ит, качаясь у поручня, сглатывать сердечный ритм, сто́ит мчаться к сережиному дому, чтобы потом невозмутимо хватать воздуха, дыхание успокаивая, сто́ит щенком ждать под дверью - когда же откроет? - чтобы потом алыми пятнами по шее от рубашки на тоненьком плечике: "а он худющий, оказывается". Искусство, а не мальчик: руками не трогать, взирать и восхищаться. В сережиных бледных веснушках видится Галактика: слащаво, поэтично, не по-пацански, а как по-другому? Главное ведь - Олег влюблён, всё "не по-пацански" прощается автоматом. Точно влип. Они проводят так всё лето: мнут кедами траву за городом, курят до хрипов, смеются по ерунде до рези у кишечника, в реку даже прыгают раз - так, по дурости, в одежде. Олега на дно тянет от вида обножающихся ключиц, а Серёже смешно, и легко, и радостно, и "давай на другой берег?". "Дурак, не доплывёшь" тонет в брызгах и хохоте: бесповоротно. Медь сережиных волос оборачивается вокруг рук в колючую проволоку. Осень подкрадывается незаметно, под ручку с первой корочкой на лужах и дурными предчувствиями. Олег плюёт на них, швыряется записками со стихами: от "Я помню чудное мгновенье" до цветаевского "Ты проходишь своею дорогою" - на что хватает фантазии и учебника. В ответ прилетает огорашивающе-лаконичное : "Уеду". Сережа щерится виновато. Олега вдруг мажет по классному подоконнику с размаху: Вселенная сжимается до медно-проволочного блеска. В аэропорт напрашивается провожать, конечно. Серёжа на прощанье щебечет что-то, голову клонит по-птичьи, на шею вешается по-сучьи совершенно: светится аж. Выпутывается из олеговых объятий, шепчет что-то про "вернусь" и "буду звонить" - верить хочется до зубного скрежета. Серёжа выпархивает в лучшую жизнь - там ему и место, конечно. Олегу всё равно тошно до ужаса. Сердце саднит, как костяшки под стекловолокном. Потом время тянется, как клейстер, мешаясь в противно-серую событийную гущу: полузаваленные экзамены, шарага на непонятную специальность, приставучки шантрапы, долги, сигареты, люди какие-то. В девяносто шестом знакомые присылают журнал: Олег словно с размаху впечатывается в обложку. На обложке под тоннами мазни на лице угадывается васильковый взгляд - по-родному далёкий. За шмотками прячутся плечи - всё ещё в россыпи рыжих звёздочек. Олега с его дурных синих глаз изнутри разъедает. Потом на ум приходит безысходное "Забыл" - и всё, пиши пропало. Олега клыками кромсает собственная память, так некстати плюющаяся картинками: там серый асфальт, черноватая вода и медная проволока кольцами на запястье. Там был небесноглазый Серёжа, его Серёжа - не чужой, не журнально-незнакомый. Там у него было всё - то, что надо топить и заливать спиртом: пусть горит. Олег так и поступает: жжёт себя изнутри. Легче, конечно, не становится - так, видимость одна. "Видимость" хочется выковырять из сердца чем-нибудь раскалённым - лишь бы не въезжать глазами в эти блядские серёжины глаза с обложки: глаза в глаза слишком больно. Догадался же на стенку повесить. Идиот. От себя не спастись, сколько ни пытайся. В спирте хорошо топится горе, не всплывая месяцами. Ещё лучше - в "хмуром". Олег пробует так, на забаву - компания подходящая. Легче становится разом - до эйфории и разрушения. Олегу к самоистязанию не привыкать, конечно - самое оно. Мысли о рыжей гадости на обложке надо выдавливать иглами. Олег почти совсем его ненавидит. Потом резко накатывает отходняк: точкой невозврата становится куклолицая мадам на груди в чужой хате. Олега аж подбрасывает: бежать, бежать далеко отсюда. Под утро, моча щиколотки в Неве, осознает: надо что-то менять. Меняет по-олеговски кардинально: добровольцем в Чечню - верх кардинальщины. Благо, крохи здоровья ещё остались: на точечки у локтевых все плюют - народу маловато. Такие, как Олег - на вес золота. Отчаянных у них, разумеется, мало. А Олегу чуть ли не в радость - огонь подозрительно напоминает серёжины космы. Дорывается всё-таки: с раной в ногу разворачивают домой. В Питере неспокойно - привычное дело. Олег мается то ли от скуки, то ли безысходности. Чуть не присасывается вновь к бутылке: вовремя понимает, выволакивает все запасы за город и сжигает. Местная алкашня плюётся чем-то про "нам бы лучше отдал". Идут недели. В разгар мая вдруг всё меняется: на жалкие минуты звонит Серёжа - и откуда номер вообще? - радуется, хохочет до хрипоты каким-то европейским акцентом, просит подождать. Олег второй раз в жизни ревёт как девчонка, перед этим умудряется молча бросить трубку: обижается, естесственно. Но ждать всё равно принимается. Собственно, он, наверное, и не прекращал никогда: осознание сжимает горло до истеричных спазмов. И Серёжа всё-таки появляется: в кремовом плаще, улыбчивый, не вписывающийся в уличную серость. Олег-таки дождался. Ждал, ждал и дождался. Слоги не складываются в слова, а слова - в предложения. Мир сужается до васильковых глаз под какими-то явно до шестизначного дорогими черными очками. Серёжа появляется по-сказочному, эдакий принц на белой тачке - Олегу уже наплевать на марку. Нежность расплескивается из взгляда. У них ещё не всё потеряно - хоть кому-то должно было повезти. Они обязательно справятся. Не могут не справиться: медное кольцо заворачивается вокруг запястья. Олег его уже никуда не отпустит.