Звезды не меняются

Просыпаюсь в кровати, чувствую запах, — это сырость и пепел, кажется второй уже забил мои ноздри, а первая еще пытается пробиться сквозь него, чтобы точно добить. Вставать не хочется, хочется лишь одного: уснуть снова и проснуться в новом месте, где кровать помягче, одежда почище, а просыпаясь не хочется опять засыпать. Делаю усилие, чтобы встать, — только зачем? И сам не знаю, ведь ничего нового сегодня не ждет, а если останусь тут, то хотя бы наберусь сил, которые можно тратить на что-то более полезное, чем вся эта бесконечная чехарда. Перепрыгивать через пешеходов, доходя до работы, только чтобы там перепрыгивать через рабочих — коллег, как их принято называть. Хотя какие коллеги? Пока они пили, как обычные пролетарии, я вел дневник — как пидор. Собственно, само слово меня не обижает, пидор и пидор, называйте сколько хотите, главное по лицу не бейте, оно у меня ценное, довольно дорогое и не самое крепкое. Так что лучше буду пидором, чем мужиком с разбитым лицом, на которого молодые дамы смотрят и говорят: наверное когда-то он был красивым. Как про этот город, который когда-то тоже был неплох — по нему не лился ядовитый газ, а люди не умирали от собственной ненависти и наркотиков, что льются по венам. Всякую дрянь они пускают себе по венам, кроме одной, которой особенно боятся — изменения. Эта скотина еще та, стоит употребить один раз и уже не оторваться. Поменял работу, поменял окружение, вредные привычки, квартиру, надоевшие вписки, — все катится под откос, но меняется и от этого чувствуешь себя немного лучше. Но поскольку я пидор, сам за изменениями гонюсь не особо, только осуждаю других за то, что не делают этого. Работаю в шахте, и уже ни раз ловил упрек за то, что веду себя как владелец, а не работяга, как мне и положено. Но я-то не знаю, что мне положено, и от того, веду себя так, как хочется. Положено многое — как эта мерзкая каша в мою тарелку, но не все, что положено необходимо пихать себе в глотку. Отодвигаю в сторону, зная, что там сидит он. Буйвол размером с шкаф и сердцем размером с дом. Иначе не знаю, откуда столько добра — есть эту кашу и периодический меня. Не знаю, любовь ли, а может просто роман не выходящий за рабочую зону. Оба варианта меня устроят, как бы там не было. Он ест и иногда поглядывает на меня — улыбается. Чего улыбается я даже не знаю, — то ли каша сегодня не такая противная, то ли работа не такая тяжелая, а может это все я? После работы полагается спать, но жить тоже хочется — пошли бы в бар, но на дне стакана ответов нет, только забвение, а мы слишком молоды, чтобы забываться. Поднялись с ним на крышу, — самую высокую, чтобы смотреть на город сверху и не видеть ничего красивого. Скопление труб, бараков и вони, продаваны, бомжи, наркоманы и светлые люди забитые в угол, чтоб не отсвечивать. Мы сидим на краю крыши, и через проем в нашем большом куполе видны звезды — кусочек неба, такой жалкий, что его почти нет. — Ты так смотришь, будто сейчас улетишь — говорит здоровяк. А я поднимаюсь на ноги, и теперь будто становлюсь к ним ближе — они там горят далеко-далеко. Но горят для чего, какая цель? Меняются ли звезды в небосводе, может ли быть так, что спустя года на нас светят совсем разные, но такие похожие? Думаю об этом, хожу взад-вперед, совсем не думая о крае, с которого могу сорваться. — Хочу что-то изменить в жизни. И правда хочу — но боюсь. Потому что страх зародился во мне еще раньше, чем способность говорить. Бояться нормально — так пишут и говорят все умники, которых я знал. Но в эту минуту, конкретно сейчас, я презирал в себе страх и все, что от него возникало. — Так ведь жить нельзя? Утверждение само собой сформировалось в вопрос, не знаю, к кому обращенный. К звездам, к нему или самому себе. Но звезды молчат — они всегда молчат, потому что они там, я здесь. Где нос забивает пепел от рабочих заводов, где вонь называют запахом, — здесь не место звездом и не место нам. Смотрю на него и вижу, что он снова улыбается, как придурошный медведь недавно проснувшийся. — Жить по-всякому можно, — говорит он, — другое дело, хочешь ли ты жить так. — Не хочу. Отвечаю автоматический, сопя, как больной ребенок — нос все еще забит, но не так сильно, как голова. Дурными мыслями, дурными помыслами, — и стоя на краю таким мыслям лучше не давать хода, ведь они могут толкнуть, предательский сильно. — Не хочу, — снова повторяю, уже тверже, — жить так нельзя, — в этой грязи, где нет смысла, нет достоинства, нет ничего, кроме нас и на нас оно и держится. Нельзя так жить. Нужно… Оно застревает в горле, как застревает кирка в камне, сглатываю с болью и непонятной обидой, говорю тише, будто это страх схватил меня и не дает договорить. — Нечто большое. А он молчит, продолжает улыбаться и я сдаюсь, встаю перед ним на корточки и сразу ощущаю всю разницу между нами — он действительно буйвол, а я в лучшем случае червь. — Почему ты молчишь? Его глаза не звезды — они не меняются. В них горит жизнь и жажда прожить каждое мгновенье. И смотря в них, я вижу. — Просто для меня, ты — и есть нечто большое — говорит он, будто читая мысли. Голова пустеет от всего дурного и вздыхая устало, сажусь рядом с ним, опасаясь разрушить момент своим вечным нытьем. И опять смотрю на город, и в чистый, спокойный разум приходит другая мысль. Если меняются звезды, почему не может поменяться этот захудалый городок? Бараки превращаются в дома, затхлый воздух станет чистым, а отчаяние обернется всеобщим ликованием. Так ведь может быть? — Ведь попробовать можно, — тихо произношу, — если мы попробуем, хуже не станет. Он лишь кивает, поддакивает. — Но нужно все рассчитать. — Я рассчитаю. Он смеется. — С каких пор ты счетовод? — Я поэт — смеюсь ему в ответ, — но поэты не живут в мусорках, так что придется стать счетоводом.