О наглости, раздражении и любви

Стояло солнечное зимнее утро. Императорский дворец давно проснулся: уже был подан завтрак, по коридорам сновали слуги и придворные, к кабинету императора потихоньку стекались курьеры из самых разных ведомств. Сам Самодержец Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский прогуливался по одной из галерей и любовался заснеженным двором, стараясь максимально оттянуть свою встречу с делами государственной важности. Спокойное созерцание Николая Павловича нарушили быстрые тяжёлые шаги, на звук которых он обернулся и тут же расплылся в улыбке. - Александр Христофорович, вы тоже тут! Чудесное утро, не правда ли? Граф удостоил его хмурым взглядом и молча продолжил свой путь, обходя императора по слишком широкой дуге. Он выглядел еще смурнее обычного: губы сжаты в тонкую полоску, брови нахмурены, а в глазах выражение вселенской усталости и какого-то отчаяния. - Александр Христофорович, куда же вы? — удивлённо спросил Николай. В его планы сейчас входило постоять с Сашей у окна, желательно пообниматься и окрыленным пойти копаться в бумажках. Но видимо его планы не совпадали с планами Бенкендорфа. - В Петропавловскую крепость, — в голосе графа сквозило крайнее раздражение. - Зачем? — император совсем растерялся. Новые заговорщики? Новое восстание? Кого-то снова убили? - Вешаться! — уже из-за спины бросил глава III отделения. - Чт... Что?! Александр Христофорович, стойте! Я... Я вам запрещаю! Бенкендорф действительно остановился. Затем резко повернулся на каблуках и посмотрел на Николая Павловича нечитаемым взглядом. - Странно, обычно вы все всем разрешаете, — бросил он и двинулся прочь из галереи. - Саша! — на этот раз его полностью проигнорировали. Николай Павлович несколько минут смотрел в одну точку и судорожно пытался понять, что могло произойти с графом за несколько утренних часов. Его мозговой штурм снова прервали чьи-то шаги, на этот раз быстрые и нервные. В галереи появился один из жандармов. Он спешно двигался по траектории, которой несколько минут назад прошел его начальник. В руках его была какая-то кипа бумаг, среди которой выделялся толстый желтый пакет. - Доброе утро, Ваше Императорское Величество! — протараторил молодой человек, не сбавляя скорости. - Так, а вы куда? Вопрос явно застал несчастного врасплох. Он остановился, замялся, запоздало щелкнул каблуками и уставился на императора. - Эээ, к графу Бенкендорфу, Ваше Величество! — наконец нашелся юноша. - А где граф? - Не знаю, Ваше Величество, иду за ним, Ваше Величество, далеко он уйти не мог, Ваше Величество! Жандарм явно нервничал, но Николаю казалось, что причина этой нервозности далеко не присутствие венценосной особы. - Скажите, а Вы не знаете, что случилось с Александром Христофоровичем? - Ваше Величество, честное слово, не знаю. С утра все нормально было, потом приходил господин Пушкин... - Понятно, идите. Жандарм еще раз щёлкнул каблуками, поклонился и почти бегом покинул галерею. Николай Павлович тяжело вздохнул. О неприязни шефа жандармов к некогда опальному поэту он знал из первых уст, причем обоих. Бенкендорфа корёжило от сокращения цензурируемых произведений Пушкина. Пушкина корёжило от необходимости работать с Бенкендорфом. Оба при случае жаловались друг на друга. Чаще конечно Бенкендорф, с Пушкиным император встречался крайне редко. С этими двоими надо что-то делать. Иначе они и друг друга доведут, и его доканают.

...

Обычно холодного и спокойного Бенкендорфа на эмоции могли вывести только два человека. Первым был Николай Павлович, из-за которого он улыбался, иногда смеялся и которого безмерно любил. Вторым, к сожалению, был Пушкин, который за секунду мог довести его до такой степени раздражения, что оно ощущалось практически физически, и Бенкендорфа начинали бесить рисунок дерева стола, фактура бумаги и дыхание подчиненных. Вот и теперь за 3 минуты личного общения с шефом жандармов поэт сумел довести его до состояния белого каления. Поэтому сейчас граф разгуливал на морозе в одном мундире и пытался понять, почему 6 июня 1799 года у Боженьки в закромах закончилась совесть, и на свет появилось это. Прийти в самом начале рабочего дня, всучить ему какие-то каракули со словами "посмотрите побыстрее, печатники ждут" и в конце, вместо того чтобы уйти и не мозолить глаза, выдать "а что там с делом бунтовщика Пущина?" — это насколько бессмертным надо быть? Бенкендорф, если честно, уже думал сослать Пушкина в Сибирь на каторгу. Он и на нервы ему действовать прекратит, и сам рядом с другом окажется. Но Николай на это разумное предложение только укоризненно посмотрел на него и выдал возмущённое "Саша!". Граф вдохнул холодный воздух и тяжело опустился на заснеженную скамейку в саду. По-хорошему сейчас надо было остыть и пойти извиниться перед Колей — уж слишком грубо он ему ответил, а с любимыми так не поступают, даже если они косвенно являются виновниками твоих бед. Посидев на лавочке ещё несколько минут и окончательно промокнув, Александр Христофорович все-таки нашел в себе силы существовать в одном мире с Пушкиным и направился обратно во дворец.

...

Бенкендорф тихо вошел в кабинет и бесшумно затворил дверь. Император сидел за рабочим столом и увлечённо изучал очередной проект Киселева. На вощедшего он даже головы не поднял, так как прекрасно знал, кто к нему пришёл. Александр аккуратно обошел стол, положил ладони на плечи самодержца и уткнулся носом в макушку. Романов на это только хмыкнул. - Извини, пожалуйста, я не должен был на тебе срываться, — практически нечленораздельно бормочет граф. - Все в порядке, не переживай. В подтверждении своих слов Николай накрывает своей ладонью ладонь графа на собственном плече и легонько сжимает чужую кисть. Бенкендорф тяжело вздыхает. И за что ему такой терпеливый ангел достался? - Посмотри, пожалуйста, дело бунтовщика Пущина, — Александр сам не верит, что произносит это. - Зачем? — император слишком увлечён проектом, чтобы связать в голове эту фамилию с утренними настроением графа. - Его дружок меня уже достал. - А. Да, надо посмотреть, — Николай Павлович честно планировал изучить дело Пущина. Он несколько раз порывался и даже приказал принести ему папку из архива. Но руки никак не доходили. Но раз уж если даже Саша уже просит, надо действительно глянуть. Когда-нибудь.

...

Вечер в салоне, который графа уж очень просили посетить, был невероятно скучным. Хозяйка с проворностю фокусника и тактикой главнокомандующего лавировала между столами и кружками, где-то вовремя сглаживая углы, где-то наоборот добавляя перчинки. Звездой вечера был статский советник Грибоедов, недавно прибывший из Персии. Бенкендорф же, судя по всему, был нужен только чтобы пообещать какой-то дамочке замолвить словечко о ее сыночке (он не знал ни ее, ни ее сына, ни того, кого обещал просить). Поэтому сейчас он стоял на балконе вдали от скучных разговоров и ждал, когда уже пройдёт достаточно времени, чтобы его уход не сочли грубостью. - Александр Христофорович, ваше сиятельство, не ожидал вас тут увидеть! Нет. Только не он. Кто угодно, хоть та пустоголовая девица с огромным декольте, хоть подобострастный сановник, только не этот писака. - Добрый вечер, Александр Сергеевич, — цедит он сквозь зубы и нехотя поворачивается. Пушкин тоже выглядит скучающим, видимо для него тут слишком мало выпивки, женщин и крамольных идей. - Как вам вечер? Не правда ли, ужасно скучно? - Пожалуй, — с Пушкиным он, конечно, согласен, но желания лишний раз контактировать с поэтом от этого не прибавляется. - Александр Христофорович, раз уж мы так с вами удачно встретились, не могли ли бы вы напомнить государю императору, я, конечно понимаю, что он ужасно занят, страна не ждёт, но напомните ему пожалуйста, о данном им слове и деле бунтовщика Пущина, я был бы вам крайне признателен и в высшей степени благодарен. С минуту они молча смотрят друг на друга, словно испытывая чужое терпение. - Пушкин, скажите честно, вы вообще в своём уме? Вы как это себе представляете? Мне завалиться в покои к Его Величеству и бросить ему на стол дело вашего дружка? - Ну если ваши отношения такое позволяют... — с какой-то странной полуулыбкой-полуухмылкой тянет Пушкин. Нет, ну такое говорить — уже верх наглости. Бенкендорф даже не удосуживается ответить и молча уходит с балкона. - Протрезвейте, Александр Сергеевич, и научитесь манерам, — бросает он у самых дверей. И так поганый вечер стал еще поганее.

...

На толстой папке крупными витиеватыми буквами значилось "Иван Иванович Пущин". Николай Павлович тяжело вздохнул. Не то, чтобы ему приятно было заново копаться в деле декабристов и вспоминать эти отвратительные первые дни царствования, но уставший и жалобный взгляд Бенкендорфа он тоже выносить не мог. За окном, прямо как в ту ночь, бушевала метель. Он поморщился. Ему хотелось выпить горячего чаю и, устроившись в любимых объятьях, почитать что-нибудь интересное (не дело декабриста). Но как только он открыл папку, в кабинет с аккуратным стуком вошел камердинер. - Ваше Императорское Величество, прибыл граф Бенкендорф. Николай облегчённо выдохнул, закрыл папку, сунул ее в нижний ящик стола и приказал позвать графа. Дело Пущина он еще посмотрит. Когда-нибудь.

...

Бегать по улице в минусовые морозы в одном мундире все-таки плохая идея, поэтому теперь простывший шеф жандармов коротает свои дни дома, а не в кабинете. Будь его воля, он бы конечно ни на какой больничный не выходил бы, но слово императора есть закон, поэтому ближайшую неделю Бенкендорфу было запрещено появляться на рабочем месте под страхом смерти. Работать ему тоже было запрещено, потому что его организму нужен отдых и восстановление, однако граф все равно приказал доставлять ему на дом всю срочную документацию и новые подцензурные произведения. Утро было благостное. Александр впервые за долгое время выспался, нормально позавтракал, выпил все лекарства и теперь спокойно читал газету, попивая присланный лично государем травяной чай. Камин приятно потрескивал, в комнате было тепло и уютно. Горничная, не нарушая его покоя, тихо вошла и оставила на столе поднос со свежими документами из канцелярии и несколькими желтыми пакетами с очередной писаниной молодых дарований. Александр поблагодарил ее и, отложив газету, не глядя взял первый попавшийся конверт. Все также не глядя и не вникая в начертанное на конверте, он сломал бордовую печать и развернул письмо. И тут же пожалел о содеянном. "Уважаемый светлейший граф Александр Христофорович! — гласило послание —Наслышан о несчастье, переключившимся с вами. Искренне и от всего сердца желаю Вам скорейшего выздоровления, чтобы благо нашей страны и нашего общества не оставалось надолго без вашей надежной защиты. Не хотел тревожить Вас в таком тяжёлом состоянии, но ваши многоуважаемые мной подчинённые сказали, что вы принимаете корреспонденцию, поэтому направляю вам несколько своих новых произведений, ждущих ваших комментариев, в надежде, что они скрасят ваши тяжёлые вечера. Заранее благодарю Вас за ваш труд и искренне молюсь за ваше здоровье. Искренне ваш, Александр Пушкин. P.S Также нижайше и с глубочайшим уважением прошу напомнить Его Величеству Государю Императору о его обещании посмотреть дело бунтовщика Пущина. Преданный вам, Государю и государству, Александр Пушкин. P.P.S Не сочтите за дерзость, я бы искренне желал избавить вас от лишних забот, но Император постоянно занят, что впрочем неудивительно, а Вы все-таки ближе к Государю, чем я, что впрочем тоже неудивительно, поэтому, к моему глубочайшему сожалению, я прошу Вас, если это будет необреминительно, исполнить мою просьбу. Всегда находящийся в вашем распоряжении, Александр Пушкин." Александру Христофоровичу стало искренне жаль дерево, которое послужило бумагой этому наглому писаке. От сильного раздражения вновь засаднило горло и заболела голова. Он прикрыл глаза, успокаиваясь и стараясь вернуться в прежнее умиротворенное состояние. Через несколько секунд Бенкендорф решил, что как минимум сегодня Пушкин не стоит ни крупицы его вниания и тем более нервов, поэтому злополучное письмо летит в камин. Сам Александр садится писать ежедневный отчет государю о том, что он ужасно себя чувствует, что он почти умирает и спасти его может только личное присутствие Его Императорского Величества.

...

В столице наконец установилась весенняя теплая и сполнечная погода. Давно тронулся лед на Неве, на деревьях лопались почки, оживали первоцветы в царских теплицах. Ночи стали короче, дни длиннее, не так невыносимо было покидать теплую постель темным холодным утром. Дышать становилось легче. Николай Павлович возился с зимними розами в стеклянной оранжерее. Сюда же он велел подать завтрак, кофе и позвать главу III отделения, чтобы как можно быстрее обсудить все важные государственные дела. Точнее посидеть с Сашей наедине, попить кофе и поговорить о чем-нибудь. В этот раз его планы совпали с планами Бенкендорфа. Поэтому сейчас граф спокойно сидит в кресле рядом с рабочим столом императора, пьет кофе и внимательно слушает Николая, увлеченно рассказывающего ему об особенностях ухода за этим сортом роз. Эти моменты уединения, когда они находились только вдвоем и могли полностью расслабиться были самыми ценными в их будничной рутине. Никому самодержец не доверял так, как шефу жандармов. Только с Александром Христофоровичем он мог позволить себе показать свою слабость, проявить эмоции и просто побыть собой без всех титулов и обязанностей. В свою очередь, только с Николаем Павловичем Бенкендорф превращался из ледяного стража порядка в заботливого, любящего человека. В оранжерею приносят свежие письма и записки, адресованные царю. Большинство из них от подчиненных, просящих об аудиенциях, несколько от зарубежных послов, еще несколько от дипломатов. - Саш, почитай мне, пожалуйста, а то у меня руки мокрые. Бенкендорф, совершенно не учась на своих ошибках, берет лежащее сверху письмо и, не глядя, ломает печать. - "Ваше Императорское Величество, Милостивый Государь Николай Павлович!" — начал он и тут же нахмурился — что-то ему напомнил этот тон. - От Жуковского что-ли? Хотя он сам бы пришел... — задумчиво произносит император, — в чем там суть? Граф пробегает письмо глазами, а потом резко отбрасывает его на стол к горшкам и удобрениям. - Нет, простите конечно, но это я читать не буду, у меня было слишком хорошее начало дня. Николай Павлович удивленно смотрит на подчиненного, реакция которого его крайне удивила. Он хмыкает и наклоняется над раскрытым письмом, все еще не прикасаясь к нему руками. - Так-так-так, Ваше Императорское Величество... крайне заняты... не сочтите за дерзость.... нижайше прошу... дело бунтовщика Пущина. Романов резко выпрямляется и смотрит на недовольное лицо Саши. Его реакция ему теперь понятна. - Предложение сослать его к его дружку все еще в силе. Николаю Павловичу очень хочется согласиться. Он крайне возмущен совершенно бессовестному поведению наглого поэта, который умудрился достать его любимого человека даже в царской оранжерее, попасть куда простым смертным было практически невозможно. - Видимо придется все же пересмотреть это дело.... - Или запретить ему печататься и сослать в Сибирь. - Саша! Цензура ломает фундамент культуры. - А всякие поэты ломают мне психику! Император с сочувствием смотрит на графа, затем подходит, наклоняется и утешающе мягко целует в губы. Морщинка между бровей Александра тут же разглаживается, а взгляд теплеет. Николай довольно хмыкает и уже практически отходит, как его резко тянут вниз за талию и усаживают себе на колени. - Саша! — притворно возмущенно вскрикивает Романов, но с колен Бенкендорфа не слезает, а только устраивается поудобнее. Александр ему ничего не отвечает, лишь целует за ухом и прижимает к себе. Николай Павлович расслабляется и тихонько смеется, а затем ловит губами сашины губы и снова целует, на этот раз глубже и серьезней. День обещает быть хорошим несмотря ни на что.

...

Пушкин нервно расхаживал по приеменой императорского кабинета. Аудиенций он удостаивался крайне редко, тем более, чтобы инициатором встречи был сам Николай Павлович. Это немного напрягало, но Александр старался сохранять оптимизм. Хуже, в любом случае, для него уже не будет. Когда его позвали в кабинет, император сидел за столом, закрывшись от поэта папкой и внимательно изчал ее содержимое. Как только Пушкин увидел ее название, у него неприятно засосало под ложечкой. - Ваше Императорское Величество, — он остановился на почтительном расстоянии от стола и слегка поклонился. - Александр Сергеевич, я, если честно, поразился вашей наглости и упорству. Вы изрядно измотали нервы Александру Христофоровичу, я бы даже сказал, уж простите за грубость, достали его. Но требовательное личное письмо императору! Как вам вообще совести хватило? — самодержец наконец-то поднял глаза на Александра. Его взгляд был наполнен укором и разочарованием. - Признаться, если бы не мое слово царя, — продолжил он, не дав Пушкину начать оправдываться, — я бы давно выслал бы Вас из столицы за неуважение к императору. Но так как я обещал, а я сдерживаю свои обещания, я все же пересмотрел дело вашего обожаемого друга. Сердце поэта зашлось в бешеном темпе, в кабинете резко стало душно. Александру казалось, что если он услышит отрицательный вердикт, то умрет на месте. Эта разлука с Пущиным была самым тяжелым испытанием в его жизни. На ее фоне Михайловское казалось раем на земле. Там он хотя бы был уверен, что рано или поздно увидится с Ванечкой. Из Сибири же практически никто не возвращался. - Александр Сергеевич, вы готовы еще несколько лет провести в Михайловском? - Что? - вопрос поставил его в тупик. Какое отношение к Ване имеет Михайловское? - Вы готовы еще несколько лет провести в Михайловском? Вы же понимаете, что разрешить жить в столицах господину Пущину я не могу и не собираюсь. А Вы вряд-ли так упорно просили его вернуть, чтобы потом сидеть в Петербурге. Поэтому я и спрашиваю, готовы ли Вы еще несколько лет вместе с вашим другом, разумеется, провести в Михайловском? Саша пытается осознать реальность. Ему вернут Пущина? Он снова его увидит? Сможет дотронуться до него, обнять, зарыться носом в рыжие волосы? Да хоть Михайловское, хоть Кавказ, хоть вообще край света, лишь бы только с Ваней. - Да? Да! Конечно готов! Император удовлетворенно хмыкает и начинает уже подписывать указ о переводе из ссылки в ссылку, когда поэт его отвлекает. - Николай Павлович, — субординация? Нет, не слышали, — вот только Михайловское мне совсем опостылело... Николай Павлович давится воздухом. Это даже уже не наглость, это Пушкин ему уже на голову сел и ножки вниз свесил. - Что насчёт Болдино? Оно тоже отдалённое, а места там поживописней будут. Но, впрочем, если вы против... - Болдино так Болдино, все, идите вещи собирайте. И умоляю, не мозольте глаза графу, вы его в крайнее раздражение приводите, — отмахивается самодержец и наконец ставит печать на приказе о переводе бунтовщика И. И. Пущина с сибирской каторгри в ссылку в село Большое Болдино Нижегородской Губернии под надзор титулярного советника А. С. Пушкина. Когда документ полностью готов, самого Пушкина в кабинете уже и след простыл. Николай Павлович закатывает глаза и довольно откидывается на спинку кресла. И Пушкину личную жизнь устроил, что тот перестанет капать Бенкендорфу на мозги, и Александра избавил от постоянного контакта с поэтом, и себя от необходимости успокаивать раздраженного Сашу. Все-таки у статуса императора есть определённые выгоды.

...

Пушкин никогда в жизни так быстро не собирался. Никита еле уговорил его не ехать сегодня же вечером и дождаться хотя бы утра. С разумными доводами дворового поэт в итоге соглашается, поэтому остаток дня тратит на передачу в типографию последних готовых работ, быстрые прощания с друзьями и знакомыми и обещания скорых встреч. Письмо графу он все же пишет. На этот раз с действительно искренней благодарностью, от чего оно получается в разы короче и эмоциональней всех предыдущих посланий. Все-таки у светских сплетен о чужой личной жизни есть определённые выгоды.