Колдунство

      Темнело рано. На улице чувствовался стойкий аромат жареной баранины, сала и тмина, который холодный сентябрьский ветер, гоняющий по дороге жухлые листья, не в силах был разогнать. Над столами то и дело протекал табачный дым, ударяя резью в глаза и нос. Гул громких мужских голосов и заливистый женский смех, со всех сторон разносившиеся по всему постоялому двору, постепенно затихали, позволяя на мгновение услышать стрекотание оставшихся насекомых. Вечер подходил к концу, подняв ровный диск луны, сопровождающийся россыпью ярких точек-звёзд, на самый верх. -«Ну, признавайтесь, Николай Васильевич», — хрипло усмехнулся Гуро, — «Ваши истории про чертей и ведьм… это всё правда?» — отставляя от себя пустую тарелку из-под кислых щей. -«Правда?» — Гоголь задумчиво провёл пальцем по краю стакана, — «Правда иногда страшнее вымысла». -«И много такой мертвечины вы в Петербурге видали? Или это только здешние места на вас так действуют?» -«В Петербурге… да в Петербурге, Яков Петрович, даже мостовые вымощены черепами мелких чиновников», — заплетающимся языком ворчал Гоголь, разливая мутные остатки крепкой горилки по стопкам. Гуро, обычно сдержанный, под воздействием алкоголя начал жестикулировать: -«Кстати. Слышали, вчера в Кобыляках мужик клялся, что видел, как утопленница…» — его рука незаметно опрокинула стопку, словно случайно расплескав содержимое по грубо сколоченному столу, пока Яков Петрович продолжал рассказ. Николай Васильевич, уже изрядно навеселе, допил последние капли из своей стопки и уткнулся лбом в ладонь: «Чёрт возьми, да это же просто… просто…» — он так и не закончил мысль, медленно моргая и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Когда трактирщик начал тушить лампы, Гуро встал первым, поправив меховой воротник на красном пальто и чуть пошатнувшись, но сохраняя достоинство, -«Думаю, нам пора закругляться, дорогой мой. Нужно ж ещё до комнат доковылять», — усмехнулся сам себе, что-то прикидывая в голове. -«Эх, писатель…» — он вздохнул, подхватывая Гоголя под руку. Тот обмяк, как тряпичная кукла, бормоча что-то про «чёртову Диканьку», и, с полузакрытыми глазами, повиновался господину следователю. -«Ну хоть ноги переставляйте, гений…» — с усмешкой, волоча его по скрипучей лестнице, натужно пробормотал Гуро, морщась от тяжести мужского тела. В коридоре второго этажа Гоголь внезапно оживился: -«Знаете, Яков… вы сегодня… вы…» Гуро останавился у двери, придерживая его за пояс: «Я что?» Но Гоголь лишь икнул и обмяк у него на плече. Запихнув молодого человека в комнату, Гуро секунду постоял в дверях — его пальцы сжали косяк так, что побелели костяшки. В темноте было не разобрать выражения его лица. -«Спокойной ночи, Николай Васильевич», — произнёс это, как обычно, бодро, не ожидая ответа. Дверь закрылась с лёгким скрипом.       Комната на постоялом дворе была узкой, как монашеская келья. Стены, сложенные из грубых брёвен, поглощали свет единственной свечи, оставляя углы тонущими в чёрной паутине теней. Пламя дрожало в медном подсвечнике, покрытом пятнами застывшего воска, будто слезами. На полу скрипели половицы, а из щелей в оконной раме сочился ледяной ветер, шевеля пожелтевшие страницы забытой на столе книги. Воздух был густым от запаха воска. Кровать — низкая, с провалившимся тюфяком, набитым соломой, — скрипела при каждом движении. Простыни, грубые от частой стирки, пахли дымом и полынью. Над изголовьем висели пучки сушёных трав, якобы отпугивающих нечесть. Он повалился на жёсткую кровать, закрывая глаза. За окном завыл ветер, и пламя свечи затрепетало, отбрасывая на стены дрожащие тени. Но едва сознание начало уплывать, как почувствовал — рядом кто-то есть. — Оксана… — прошептал он, узнавая её по запаху вишнёвых ветвей. Она возникла из тьмы, как видение: бледная кожа, отливающая синевой лунного света, распущенные волосы, струящиеся волнами по плечам и обнажённой груди и распавшиеся по подушке. Её пальцы, холодные, как родниковая вода, и цепкие, как корни, скользнули по его груди. Девушка рассмеялась, и её губы нашли его в темноте. -«Ты думал обо мне?» — прошептала она, и голос её был шелестом листьев под окном. Девушка хитро улыбнулась, прикусывая пухлую нижнюю губу, и ласково погладила его по щеке. Николай не помнил, как их губы сомкнулись в поцелуе. На вкус она была горькой, как полынь, а тело под ним — ледяным. Мягкие руки обвили его шею, ногти впились в кожу, оставляя красные вмятины. Он чувствовал, что что-то не так — её дыхание было слишком ровным, а сердце… не билось вовсе. Комната плыла перед глазами, голова кружилась, веки слипались, а тело не слушалось. Он навис над ней, расцеловывая фарфоровую кожу, сжимая руками поддатливые округлые бёдра, медленно раздвигая девичьи колени. Желание нарастало, от того сознание совсем потерялось в темноте. В памяти остались лишь вспышки-картинки. Как он неразборчиво что-то бормочет, как непослушными руками развязывает ширинку брюк и приспускает их вместе с бельём, как девушка под ним извивается от желания словно змея, что-то шепча, как жаркий скользкий язык проходится по его уху и игриво прикусывает мочку, а женский голос уже вовсе не женский, но такой тихий и обволакивающий. Горячие ладони ложатся на его плечи, поглаживая шею и грудь, вызывая приятные мурашки по спине. Гоголь нащупывает вдруг рукава одежды, тёплой одежды, хотя отчётливо помнит, что девушка была абсолютно нагой. Он снова сжимает мягкие бёдра, и придвигается ближе, соприкасаясь с гладкой тёплой кожей. В полубреду целует губы, уже не такие пухлые, как раньше, с лёгкостью проникает языком внутрь, внезапно ощущая привкус горилки в чужом рту, и тут же трезвеет. -«Оксана?» — открывает, наконец, веки и застывает на несколько секунд, встретившись с пронзительно чёрными лукавыми глазами. Молодой человек не в силах произнести и слова, прокручивает в голове, что только что произошло, и как это могло случиться. И его сознание находит единственный возможный вариант. -«Я сплю», — облегчённо выдахает Николай, продолжая смотреть на человека перед собой, -«Это сон», — слегка улыбается и… без зазрения совести продолжает желанный поцелуй с новой силой и воодушевлением, боясь, что сон сейчас пройдёт. -«Конечно, спите, мой дорогой», — тихо произносят тонкие и влажные от поцелуя губы, -«Не переживайте», — широко улыбается Гуро, заправляя упавшие на лицо молодого человека волосы, -«Завтра проснётесь и не вспомните», — заговорщически медленно тянет каждое слово. Это сон. Конечно, сон. Только во сне Гуро мог выглядеть так — как декаданская гравюра: острые скулы, тонкие запястья, длинные пальцы с аккуратными ногтями и красным перстнем, уже расстёгивающие Гоголевскую рубаху, бледное тело, отливая перламутром, контрастировало с его ярко-красным пальто с меховым воротником, это — всё, что было на нём надето. -«Яков Петрович», — в беспамятстве повторял Гоголь, глубоко вдыхая вкусный аромат дорогих французских духов, зацеловывая и кусая белую шею и острые плечи. Руки разгуливали по горячему телу, стискивая бока до синяков, — так ему не хотелось упустить это сновидение. Он хотел насытиться им сполна, растягивая удовольствие и оттягивая момент самой близости. Когда ему ещё такое приснится? Гуро, обычно такой собранный, теперь дышал неровно, закусывая губу и выгибая спину, подаваясь вперёд и сгорая от нетерпения. -«Яков Петрович, пожалуйста, снитесь мне чаще», — умоляюще шептал писатель, беря мужчину под колени и придвигая к себе. -«Всё в ваших руках, Николай Василичщщ», — запрокинув голову, прошипел Гуро, чувствуя, как в него упирается половой член, -«Если не будете тянуть, может быть, я приснюсь вам еще разок», — серьёзно заглянул ему в глаза, хмуря брови, -«По пьяни ведь и не такое может приснится», — хитро улыбается и резко толкает мужчину в плечи, укладывая того на спину и садится сверху, уперев руки ему в грудь, — «Вы представляли себе это, да?» — прошептал он, наклоняясь так близко, что губы почти соприкасались, его ладонь легла на горло Гоголя — не сжимая, просто ощущая пульс, который участился втрое, -«Думали обо мне по ночам», — уже утверждает, обдавая Гоголя горячим дыханием по лицу и дразняще потирая ягодицами о член. Гоголь не ответил. Ему не нужно было. Всё и так было ясно. Он лишь подался чуть вперёд, намереваясь вновь захватить его манящие довольно улыбающиеся губы. Но Гуро отстранился, требуя продолжить разговор. Каждое прикосновение Гуро было мастерским — то нежным, то настойчивым, будто он читал его тело, как книгу. -«Не стесняйтесь», — словно змей искуситель, он поглаживает торс и грудь желая услышать эти слова, -«Во сне вы можете говорить правду», — он медленно привстаёт и тянется рукой к изнывающему члену позади себя, не прерывая зрительный контакт. -«Да», — судорожно выдыхает Николай Васильевич, когда чужая ладонь обхватывает его, -«Каждую ночь», — признаётся, наверное, сам себе и прикрывает глаза от стыда. -«Каждую ночь?» — с предыханием повторяет, наслаждаясь своим превосходством, Гуро, -«Признаюсь, голубчик, не ожидал…» — он, полностью удовлетворённый ответом, резко сжимает его член и садиться верхом, запрокидывая голову и вызывая громкий сладострастный стон писателя, пальцы которого вцепились в простыни. -«И каким вы меня представляли», — спустя минуту передышки продолжает Яков Петрович, с интересом изучая, исказившееся в удовольствии лицо молодого писаря. -«Вот таким и представлял», — сквозь зубы прошипел Гоголь, подаваясь вперёд, пытаясь насадить на себя следователя ещё сильнее. -«Нет-нет, мой друг…» — он удерживал Гоголя на месте одним лишь взглядом. -«Это каким же?» — продолжает Гуро и только дразняще поднимается вверх, не давая насладиться до конца, -«Расскажите мне всё», — поднимается почти до конца, медленно прочерчивая палецем линию от кадыка Гоголя до яремной впадины, -«Мне очень интересно узнать», — явно издевается, хотя сам уже не в силах терпеть, закусывает губу. -«Таким же… утончённым», — пыхтит Гоголь с зажмуренными глазами, силясь вдохнуть хоть чуть-чуть, -«Изящным», — тяжело дышит, крепко сжимая чужие бёдра и пытаясь усадить мужчину обратно, -«Таким же... » — уже хнычет от вожделения. Гуро широко улыбается, насаживаясь снова, словно в награду за честность. -«И вам это нравилось?» -«Очень…» — жмуриться и хмурит белый лоб, покрытый испариной. Зубы господина следователя вновь слегка задели мочку уха Гоголя, прежде чем прошептать: «Вы столько раз описывали это в своих рукописях… А сами?» — усмехается молодой несдержанности и продолжает двигаться вверх-вниз провоцируя новую волну стонов и восклицаний. -«Зачем вы всё это спрашиваете?» — тяжело дыша, выдавливает писатель, гразглядывая мужчину в полутьме. Свеча давно погасла, и только лунный свет, пробивающийся сквозь кружевные зановески, изредка падал на его фигуру, подсвечивая серебринки на висках и очерчивая резкие ключицы, чёткую линию челюсти и вытянутый, едва заметный, шрам под грудью. -«Что всё это значит?» — срываясь после каждого слова на сдавленный стон, не понимал эту игру разума Гоголь, -«Вы — моя совесть? Это моё признание?» -«Нет, Николай Васильевич. Это — ваша исповедь», — уголки губ Якова Петровича едва тронула улыбка, -«Так необходимая вам, как оказалось», — напоследок он сжимает молодого человека изнутри, доводя того и себя до разрядки, вцепляясь пальцами в простынь по обе стороны от головы писателя. -«Вы бледен, как утопленник», — прошептал Гоголь, пытаясь отдышаться, глядя в пронзительные, обрамлённые густыми чёрными ресницами, глаза. -«Зато вы румяны, как девица», — отдышавшись, улыбается Гуро, прикусывая его нижнюю губу и слизывая выступившую каплю крови, как трофей.       Утро в Диканьке дышало сыростью опавших листьев и стелилось по земле сизым туманом, превращая соломенные крыши в застывшие волны. Во дворе хмуре небо отражалось в лужах. Сознание вернулось к Николаю Васильевичу к полудню резкой болью в висках и жуткой сухостью в горле, размывая в памяти остатки сна, покрывая его тёмной дымкой. Одеяло белым комом сбилось в ногах кровати, частично спадая на пол. Простынь, смятая и сбившаяся, пахла чем-то знакомо вкусным вперемешку с потом. Одежда небрежно разбросана возле постели. Воск застыл на подсвечнике плотной шапкой, не оставив от свечи и намёка. Молодой писарь, силясь вспомнить прошедшую ночь и странный диалог со своим подсознанием, с трудом поднялся с кровати, придерживая раскалывающуюся голову рукой, грубо одёрнул одеяло с пола, поднимая из-под него свою рубаху, и услышал звон чего-то упавшего и покатившегося по полу. Он наспех накинул рубаху на себя, завязывая шнурок на вороте, развернулся на звук, спросонья не понимая, что это, подошёл ближе, протёр глаза, поднимая с пола источник шума — перстень с красным гранёным камнем. За окном пронеслась стая ворон, когда где-то в доме хлопнула дверь. С первого этажа послышался мужской кашель.