Молчание

— Хей, — слышит Минхо, — мы же соберёмся сегодня вечером? Хёнджин кокетливо толкается, ослепляет яркой улыбкой, и в коридоре общежития становится в сто раз жарче и теснее. Минхо жуёт губы, чтобы не быть таким же очевидно нетерпеливым. — Ага, приходи в восемь, — лаконично отвечает он. Приемлемо. — Хорошо, хён, — напоследок Хван задевает ладонью задницу Минхо и быстро убегает к себе. Старший остаётся один с горящими щеками и прыгучим предвкушением в груди. Возможно, сегодня это наконец случится. Всё к этому идёт — он признается милому красавчику, за которым ухаживает чуть больше месяца. Минхо заходит в комнату, которую делит с тремя парнями: шумным Со Чанбином, скрытным Ким Сынмином и дружелюбным Хан Джисоном, который спит над ним на двухъярусной кровати. Они все являются друзьями с тех пор, как их поселили вместе. Хан и Сынмин — первокурсники, оба нелепые, боящиеся до визгов тараканов и постоянно пререкающиеся как между собой, так и со второкурсником Чанбином. Минхо старше последнего на год, однако он совершенно не чувствует себя самым зрелым. Его авторитет успешно игнорируется большую часть времени (до тех пор, пока все дружно не начинают просить заплатить за доставку). В целом, они более-менее уживаются вместе, хоть и не без ссор. — Надень наушники, — как обычно ворчит Сынмин, стоя возле кровати Джисона. — Ну, не-ет… — ноет тот, — уши болят уже. — А у меня голова! — Джисон-и, не спорь, — вмешивается Чанбин. Тот дуется ещё больше и показательно недовольно швыряет на постель маленький чехол. Ворчит под нос. Сынмин старается скрыть довольную ухмылку, хотя получается у него, мягко говоря, не особо хорошо, и поворачивается к Минхо. — Чего? — спрашивает старший, прищурив глаза. — Ничего. Хёнджин придёт? Минхо отводит взгляд. — Ага. Чанбин присвистывает. — Что-то сегодня будет. — Ты о чём? — настороженно уточняет Ли, готовый защищаться и словами, и тумаками. — Да о своём просто. Закажем пиццу? — Надоело уже, — снова начинает спор Сынмин. Минхо закатывает глаза, рукой отстраняет того с пути, потому что младший встал прямо перед кроватью, и забирается в постель, задёргивая шторку, которая скрывает его от всего мира. Сердце всё ещё предвкушающе колотится, не желая успокаиваться, хотя Хёнджин всего лишь улыбнулся. Воодушевление и надежда смешиваются с сомнениями, и Минхо старается отключиться настолько, насколько может, чтобы не перекрутить себя. Всё должно пройти гладко. Он дышит, расслабляя тело, как его учили видеоролики с ютуба. «Всё под контролем». Этот вечер будет принадлежать только им. *** Каждый купил себе по бутылке соджу, но откуда-то из закромов Чанбин достаёт ещё и коньяк. — Гулять — так гулять! — кричит он и всучивает бутылку Сынмину, — ну, давай. Тот вздыхает, опасливо покосившись на каждого из них. — Может, хватит? — спрашивает он тихо, и лимит терпения Минхо схлопывается в ту же секунду. — Не спорь! — говорит он (что наверняка звучит громче обычного) и бьёт Кима по бедру для убедительности. Сынмин сжимает губы, но после короткого убийственного взгляда от старшего подчиняется. С другой стороны хихикает покрасневший Хёнджин. — Минхо-хён такой пугающий, — развязно протягивает он, длинными пальцами пробегая по чужой руке, невесомо оглаживает мышцы. Кожа покрывается непрошенными мурашками, — будь милее со своим младшеньким. — Куда уж больше, — икает сонный Джисон, который даже соджу не осилил до конца, — он и так у нас… — Хан машет рукой и переворачивается, чтобы отрубиться окончательно. Хёнджин снова невпопад хихикает. «Очаровательный», — заторможено думает Минхо. — Хочешь, я всегда буду к тебе самым добрым? — спрашивает он с привычной искрой флирта на языке, которая придаёт храбрости, потому что окрашивает слова в более безопасные лёгкие тона, близкие к шутке. Хёнджин прячется за свой напиток. Минхо тоже подносит стопку к губам, медленно цедит и незаметно для себя склоняется к острому плечу Хвана. Притяжение между ними становится всё очевиднее. Минхо весело и спокойно впервые за долгое время. Алкоголь наконец ударяет по мозгу со всей дури, но не до тошноты. Конечности теряются, кажутся слишком неповоротливыми и длинными. — Охх, хён-а, — напряжённо зовёт Хёнджин, — давай-ка приляжем? Ли разлепляет глаза и даже находит силы оторваться от пригретого плеча, чтобы снова осмотреться. Картинка немного плывёт, но это ничего. — Ты почти не пил, — хрипло произносит он, понижая голос, чтобы не помешать заснувшему Джисону и тихо переговаривавшемся Чанбину и Сынмину. — Я не особо хочу, — легко отвечает Хёнджин. Странно. Минхо был уверен, что тот пьян. «Значит, он лёгок на подъём. И он доверяется мне», — на сердце теплеет от этого маленького осознания. Минхо без разрешения делает глоток чужого соджу и почти не чувствует вкуса. Только сладкий-сладкий запах клубники. «Его губы похожи на неё», — рассеянно думает он и послушно поднимается с пола, когда Хван настойчиво тянет его на матрас. Он слабо удивляется, когда ему позволяют улечься на плечо, в удобное местечко рядом с шеей и ключицей. Они соприкасаются всеми частями и конечностями, но это ощущается идеально и очень даже удобно. Минхо от удовольствия и тепла прикрывает глаза. «Вот оно, — осознаёт он, — счастье». Старший растворяется в чужом теле, спать совсем не хочется. — Хороший, — бормочет он и хихикает. — Чего, хён? — удивляется Хёнджин шёпотом. — Ты хороший, — повторяет Минхо, а затем выдыхает первую попавшуюся мысль, которая крутится в голове, потому что ему совсем не страшно говорить открыто впервые за долгое время, — скажи, твой рот похож на клубнику? Хёнджин снова хихикает, но совсем не зло. Его взгляд горячий и глубокий, когда он поворачивает голову к Минхо и тянется с поцелует к его губам. «Ох». Они двигаются навстречу друг другу, иногда прерываясь на спонтанные хихиканья. Хван первый начинает использовать язык, но он не ожидает, что Минхо тут же последует его примеру, мягко облизывая полные губы. Хёнджин ёрзает и отстраняется, тяжело выдыхая. — Пожалуйста, хён, — шепчет он. Тёмные глаза лихорадочно горят, — пошли ко мне. И Минхо просто напросто не может ему отказать, даже если ему лень. У комнаты Хёнджина одни плюсы: отсутствие соседей (хотя Минхо сейчас мало волнуют другие люди, кроме них двоих), больше прохладного воздуха, который помогает немного прийти в себя, и очень мягкий матрас, прогибающийся под их общим весом. — Продолжим? — игриво предлагает Хёнджин. Лино кивает, нависая над ним. Конечно, жадные руки со временем начинают скользить ниже. Оглаживают не настойчиво, но достаточно очевидно. Минхо сладко выдыхает и отстраняется первым. — Чем займёмся, хён? — спрашивает Хван, хотя в бедро Минхо очевидно упирается… что-то. Ли уверен, что он красный буквально с головы до ног. Это так волнительно. Он очень давно не был ни с кем близок, поэтому то, насколько всё получается естественно и гладко, очень радует его и вселяет ещё больше уверенности. — А чего хочешь ты, милашка? — с улыбкой спрашивает он. Хёнджин наигранно невинно пожимает плечами. — Смазка и презервативы в моей тумбочке, — кивает он, — думаю, нам этого прекрасно хватит на сегодня, м? Вместо ответа Минхо снова целует его. Коротко в губы и гораздо чувственнее в шею, но не оставляет следов. «Точно, нужно сначала ему сказать…» — вспоминает он и, так как барьер между мыслями и словами временно на реставрации, сразу же поднимает голову и выдыхает: — Ты мне нравишься. Хёнджин сверкает любопытными приветливыми глазами. Теперь очевидно, что он совсем не пьян. — Ты мне тоже нравишься, хён. Сердце Минхо буквально горит, дрожит от счастья и нетерпения. Он слегка задыхается, когда понижает тон и начинает шептать. — Давай встречаться? Они всё ещё находятся интимно близко, когда яркая улыбка Хёнджина медленно исчезает с лица. *** Минхо опустошён. Он стоит перед дверью, не зная, стоит ли войти или лучше перетерпеть неловкую ночь в спальне Хёнджина. Его передёргивает. «Ну нет, туда я не вернусь». Он собирает остатки смелости и толкает дверь. Улюлюканье ожидаемо, как и любопытные взгляды. Однако Минхо слишком растерян и пьян, чтобы сразу справиться с этим. — Ну, хён, как прошло? «Хуёво», — хочет ответить он, но сдерживается. — Мы поцеловались, — начинает Ли. — А дальше? — подначивает Джисон. Минхо вздыхает. — Он сказал: «Извини, хён, я не ищу серьёзных отношений». *** Если рассказывать кратко, то Минхо не соврал, но детали в разговоре с Хёнджином играют важнейшую роль. Кажется, что Хван как открытая книга, любитель честных диалогов и противник надумывания, но по факту у него есть свои заморочки и способы показать симпатию или скрыть неприязнь. Минхо всегда казалось, что что-то не так. Но он не мог указать на что-то конкретное, когда дело казалось Хёнджина. Тот ускользал, как песок сквозь пальцы. Рассыпался, был недосягаем и неуловим, поэтому его внимание всегда казалось чем-то эксклюзивным и невероятно ценным. Именно поэтому Минхо надумал себе неизвестно что, хотя как таковой вины Хвана в тлеющем разочаровании нет. Они просто… оказались разными. — Не думаю, что отношения для меня могут стоять на первом месте, хён. Я больше сосредоточен на учёбе, хобби, саморазвитии, времени на остальное просто нет. Я не хочу ранить твои чувства, не хочу, чтобы ты привязался ко мне, а я потом сделал тебе больно, — он выглядел задумчивым и отстранённым, когда смотрел в чёрный потолок своей комнаты, — однако секс — это же просто опыт. Я уверен, что нам обоим будет приятно, если мы сделаем это. — Но… я пьян. Я не хочу быть пьяным во время этого. — Как скажешь. Я просто хотел, чтобы ты не переживал в наш с тобой первый раз. Остальным мои партнёрам это помогало. Мерзкий червяк прокрался в мозг и начал жадно грызть маленькие мечты Минхо. «Он специально спаивал их?! И меня?» — Я никого не принуждаю, — словно прочитал его мысли Хёнджин, — просто так правда легче настроиться. Я люблю доставлять партнёрам удовольствие, люблю направлять их и наслаждаться сексом, — он вздохнул и снова улыбнулся, как ни в чём не бывало, — но, раз ничего не попишешь, давай забудем об этом? Я никому не буду болтать, и ты, хён… — Я тоже не буду, — кивнул Минхо, чувствуя пустоту из-за довольного оскала напротив. Хёнджин спокойно ушёл играть в игры, которые долго откладывал, больше не обращая ни на что внимания, а Минхо попрощался и выскользнул прочь. Ничего плохого не произошло, но он чувствовал, будто с головы до ног вымазался в смрадной грязи. *** Они праздновали конец семестра, поэтому уже на следующий день соседи разъехались на каникулы по домам. Минхо, проснувшийся с ужасной головной болью, хмуро попрощался с ними и пошёл в ближайшую забегаловку — подальше от общежития и Хёнджина, который мог встретиться ему в коридорах. «Он хотел воспользоваться мной, — в сотый раз повторяется в голове. — Он хотел переспать со мной и на следующий день заявить, что это было без обязательств. Он ничего мне никогда не обещал, но, если бы я сам прямо не спросил его об отношениях, он бы до последнего ничего не говорил». Чем больше Минхо думает, тем горче и обидние становится. Он вспоминает смешки Чанбина и Джисона после услышанной новости, странные взгляды Сынмина, который так ничего и не сказал, но выглядел задумчивым. Он помнит, как младшие, всё ещё пьяные и весёленькие, начали прикалываться. «Жаль Хёнджини, он возбудился, но хён его отшил», — «Тогда иди ублажи его, дурак». Минхо пытался защищаться, хотя в какой-то момент плюнул на это. «Зачем ты так жестоко с ним, Минхо-я?» — пропел Хан, сразу получив звонкий подзатыльник. На следующее утро они извинились, но сути это не меняло. Ли чувствовал себя просто ужасно: униженным, одиноким и несправедливо брошенным. Он погружался вглубь самокопания, пытаясь понять, чем заслужил потребительское отношение Хёнджина. Почему тот не воспринимал его как партнёра, почему не дал ни единого шанса? «Я старался не навязываться ему. Но я первым приходил на помощь и звал провести с нами время. А он никогда не подпускал меня близко, ничего о себе не рассказывал». Начинает казаться, что Хёнджин с самого начала старался балансировать так, чтобы Минхо поддался ему. Мудак. Просто мудак. Минхо думает об этом весь день, пока гуляет по Сеулу, чувствуя себя безликой бесплотной тенью. Он проскальзывает в незнакомые переулки и безучастно разглядывает яркие торговые улицы, физически доводя себя до такой степени усталости, чтобы отрубиться сразу, как подушка коснётся головы. Он знает, что должен поскорее выкинуть Хёнджина и всё остальное из головы, но не может. Чувство потери скребётся глубоко в животе, задевая чувствительные ткани, разрывая желудок сверлящей, ноющей болью. Дежавю. Минхо знает это чувство. Словно когда-то давно с ним происходило нечто похожее. Он резко замирает и стискивает пальцы в тугой замок. Зубы скрипят от напряжения. «Нужно вернуться в общежитие», — решает он, запихивая непрошенные воспоминания обратно в небытие, где им и место. Он забудет. Он сможет выкинуть всё, что связано с Хваном и мерзостью прошлой ночи так далеко, как возможно. Минхо просто будет делать вид, что всего этого не существует, как и всегда. Он возвращается домой, заползает в свою нору. Штора скрывает свет, в комнате прекрасная тишина. Минхо вспоминает реакцию соседей и снова начинает заводиться. Он еле сдерживается от того, чтобы ударить кулаком подушку, и через пару часов кое-как засыпает, погружённый в тревогу. *** Каникулы проходят мимо. Минхо почти не выбирается на улицу. Он много спит, ест всякую дрянь и считает последние копейки. Родители пишут поздравления с Рождеством и Новым годом, но он, как всегда, не отвечает. К сожалению, чёртов Хван Хёнджин не вовремя напомнил ему, почему он поступает так жестоко с людьми, которые его воспитали. Чёртов Хван Хёнджин напомнил причину его одиночества именно тогда, когда Минхо попытался выбраться из своей скорлупы спустя столько времени. Ли вспоминает первый курс. То, что хотелось бы зарыть и не трогать. Как он переехал в совершенно незнакомый огромный город, как много проблем у него было с общежитием, с новыми ОЧЕНЬ ШУМНЫМИ соседями, как он совершенно не умел находить с людьми общий язык. Он едва смог справиться. «Потому что мне было некуда идти», — думает Минхо, прежде чем погрузиться в дрёму, полную ярких бессмысленных снов. *** Ему снится, как он соглашается на предложение Хёнджина «получить новый опыт». Они целуются, раздеваются, Минхо наконец очень хорошо. Он забывает о злости и несправедливости. Унижение, испытанное неделю назад, кажется несущественным и нереальным. Как ему может быть плохо, когда сейчас так ахуенно? Хёнджин ласково гладит его поалевшую щёку, жмётся и шепчет милые глупости. Однако в один момент сон меняется. Вместо лица Хвана всплывает образ совершенно другого человека. «Учитель Пак?» Он улыбается, как Хёнджин, трогает, как Хёнджин, говорит те же слова, что и Хёнджин. И делает очень-очень больно. Минхо просыпается с криком и панически бьющимся сердцем, не сразу осознавая, что в своей комнате, в разворошенной потной постели он совершенно один. *** Он не хотел вспоминать. Правда не хотел, но тупой мозг раз за разом заставляет его проходить через ад. Минхо даже не знает, что делать. Оставаться в душной комнате ещё дольше — невыносимая пытка. Живот урчит так, будто в нём ожила цивилизация динозавров. Что ж. Минхо проверяет кошелёк и телефон. Стипендия пришла в конце прошлого месяца, но можно считать, что её не было. Он оглядывает шкафы и холодильник, чтобы найти что-нибудь съестное. И не успевает оглянуться, как обнаруживает себя полностью грязным и ещё более заёбанным, чем три часа назад. Кучи хлама и мусора валяются на полу, живот продолжает крутить, но полки с оставшейся едой сияют чистотой — это кажется странным на фоне общего бардака. С чего он вообще решил убраться впервые за три года?! «Я идиот», — ругается под нос Минхо и со скрипом заставляет себя всё же пойти и приготовить на ужин рамён. Он засыпает на кровати в грязной одежде ещё до того, как в старенькой кастрюльке закипит вода. *** Подобные неудачи продолжаются следующие три дня. Минхо забывает поесть и истощает себя абсолютно бесполезными делами по дому и нудным самокопанием, состоящим из повторяющихся мыслей о Хёнджине, Хёнджине, Хёнджине. Они существуют в его голове на постоянной основе, и он ничего с ними не делает, потому что если не Хёнджин, то… некто другой, более страшный и тёмный снова захватит над Минхо власть. Хван когда-нибудь исчезнет. Минхо уверен. Но он почему-то не удаляет фотографии, сделанные младшим на его телефон, не убирает дешёвые подарки куда подальше. Почему-то его жизнь продолжает крутиться вокруг Хёнджина и его бессмысленных слов. Это раздражает. Вызывает зуд. Но сил бороться за былое спокойствие нет. Минхо закрывает глаза после бесконечного пустого дня и не ждёт ничего от следующего. *** Ким Сынмин возвращается после обеда — неожиданно тогда, когда комната пуста, потому что старший ушёл в магазин. Когда Минхо возвращается, он не ожидает столкнуться с деловитым студентом, поправляющим толстые очки, которые сканируют его с головы до ног. — Привет, хён, — лениво говорит Сынмин, — здесь гораздо лучше, чем я ожидал. Минхо фыркает. Он старательно скрывает напряжение, которое появилось из-за чужого нежелательного присутствия. Да, эта комната не только его, но… — Почему ты здесь? — без приветствия спрашивает он. Сынмин моргает. «Какая раздражающая привычка». — Что? Минхо ершится и защищается раздражением. — Почему ты здесь во время зимних каникул? Сынмин наконец отводит взгляд и пожимает плечами. Он укутан до горла в потрёпанную кофту, на ногах длинные шорты, хотя в комнате душно из-за батарей. На губе краснеет яркий порез. «Почему он всегда одевается именно так, даже когда не мёрзнет? — вдруг приходит в голову Минхо. — И что с лицом?» — А ты, хён? Повисает привычная для них двоих тишина, полная недосказанностей и глупых вопросов. Многие другие люди игнорировали странности в поведении Минхо — Сынмин всегда тыкал в них пальцем и ждал ответов. Неприятное скользкое чувство усугубляется тем, что сейчас они наедине. Некому разбавить атмосферу шутками или сменить тему, поэтому молчание давит, заставляет ощущать иглы ненавистного стыда на коже, тянущиеся цепочкой от живота к лицу. Не так Минхо хотел бы провести вечер. Чёрт знает, что в голове у этого Ким Сынмина, но он не намерен потакать его неуместному любопытству. — Ты голоден? — интересуется Минхо, прокашлявшись, и первым сбегает из чужого поля зрения, — я буду готовить суп. Сзади слышится вздох, но, когда Минхо оборачивается, Сынмин растягивает свой большой рот в широкой детской улыбке. — Ты же поделишься со мной, хён? *** После пяти минут спора Сынмин соглашается-таки спать на постели Чанбина, перезастелив её под себя. Минхо закатывает глаза, когда младший наконец укладывается — серьёзно, ему самому же так будет удобнее, чем лазать наверх. «Что за брезгливый ребёнок». Несмотря на собственные ворчание и грубость, Минхо рад, что рядом с ним кто-то есть, даже если он подозревает, что Сынмин видит гораздо больше, чем следует. — Хён. — М? — Спокойной ночи. — М-м. Минхо задёргивает штору и крепко зажмуривается, пытаясь поскорее уснуть. *** Что-то не так. Темнота дезориентирует. Ещё ночь? Что происходит? Минхо шевелится, переворачиваясь на спину. Отрывает скрипучую спину от матраса и выглядывает наружу. На первый взгляд всё как обычно. Сынмин скрючился на боку, замотавшись одеялом по самые уши. Раз… Два… Три… Его спина начинает трястись. Звуки, похожие на сдавленный хрип, звучат пугающе в пронзительной тишине комнаты. Сынмин ворочается, и Минхо видит искажённое болью лицо. «Но с ним же всё было в порядке?!» — Ким Сынмин — шепчет он, но тот, кажется, не слышит, — Ким Сынмин! Скрюченный на кровати человек замирает. Тяжёлый выдох падает на плечи Минхо многотонным грузом: он не ошибся. — Ты болен? — Хён… — Сынмин морщится и снова кашляет. — Сядь, — требует Минхо, вставая с постели. Кашель буквально сотрясает костлявое тело. Сынмин раздражённо стонет. — Прости, хён, — говорит он, — я не мог уснуть. Минхо жмурится и считает до десяти. — Сядь, Ким Сынмин. Его наконец слушают. Хорошо. Минхо проверяет время на телефоне. Яркий экран ослепляет на несколько секунд. Пять утра. Они легли в час. «Ох, блять, — думает он панически, — нет, мне нужно успокоиться. По крайней мере его кашель чуть утих». — Какие у тебя симптомы? — спрашивает Минхо, открывая заметки. — Слабость… — Температура? Мокрота? — Нет… Минхо кладёт руку на чужой лоб. — Горишь, — констатирует он и начинает собираться. Кажется, Сынмин пугается. Минхо не включает свет, потому что глаза болят и так, поэтому он делает предположение об эмоциях, появившемся на невыразительном лице младшего. «Я буду дразнить его позже». — Хён, ты куда? — Аптека. — Они все закрыты! Минхо громко фыркает. — Ага. Кажется, Сынмин начинает злиться. — Постой, — говорит он, — подожди меня. — А? Зачем? — шорох одежды является единственным ответом, — Ким Сынмин, не будь идиотом! У тебя температура, жди меня здесь. — Я могу пойти! — упрямится тот, — не хочу, чтобы ты ходил по городу среди ночи один. «Чего?» — Какая разница, один я или с тобой? — насмешливо интересуется Минхо. Сынмин бросает на него невпечатлённый взгляд, надевая ботинки. — Я готов. *** Мороз по утрам лютый, а на Минхо только пижама, джинсы и куртка, которой десятилетия. Сынмин же с другой стороны одет куда опрятнее и теплее: зимнее пальто, шапка и шарф. Видны только глаза. — Хён, притормози, — просит он, спотыкаясь. Минхо громко клацает зубами и краснеет. — Нет. Иди домой. Руки уже превратились в лёд, лицо онемело, но выбора-то нет. Он уже на полпути. Сынмин пыхтит сзади, но в итоге догоняет его с помощью своих несправедливо длинных ног и набрасывает на шею пушистый вязаный шарф. — Завяжи себе сам, — указывает он, пытаясь поспевать за неумолимым темпом, — иначе ты тоже простудишься. «Не надо, — хочет сказать Минхо, но слова застревают глубоко в горле, — мне это не нужно». Вместо слов он ловит строгий взгляд и всё же завязывает шарф вокруг шеи. Сжимает плечи — спорить бессмысленно. «Что за упрямый ребёнок», — ворчит Ли под нос, а вслух говорит: — У тебя вирусное. Ты заболел не из-за того, что замёрз. Брови Сынмина приподнимаются. — Откуда ты знаешь? — глупо спрашивает он. Минхо неопределённо машет головой. Под ногами у него только скользкая дорога. Он знает её очень хорошо — в конце концов сам частенько болеет. Кто ж мог подумать, что идиотский Ким Сынмин вдруг сам увяжется за ним? — Хён, — канючит тот. Минхо прекрасно знает, что ему скажут — хриплое тяжёлое дыхание выдаёт Сынмина с головой. Ли не замедляется ни на секунду. «Если пошёл — не жалуйся», — хочется сказать ему в ответ на жалобы, которые обязательно посыпятся после первых двух проигнорированных просьб. Однако отчего-то остаток пути проходит в молчании. *** Сынмин прислоняется к косяку двери, когда та закрывается. Окошко, в котором горит свет из аптеки, открыто, но продавца нигде нет. Минхо открывает заметки и сверяется со списком. Не забыть бы чего. Он искоса смотрит на младшего, который еле держится на ногах. «Ну и за что мне такая морока?» — Здравствуйте. Оба вздрагивают и выдавливают вежливые улыбки. — Да, здравствуйте! — говорит Минхо, наклоняясь к окну, — у вас есть… Они выходят в мороз через пятнадцать минут (как сказал Сынмин). Вялый консультант долго искал таблетки в глубине магазина. Минхо крутит неудобные коробки в руках, но в итоге передаёт их Сынмину, который умудрился захватить свой вместительный рюкзак, выглядящий как жертва экспериментов в романе Мэри Шелли — помятый и в пёстрых нашивках, подаренных Джисоном. Минхо по привычке перечисляет всё приобретённое заново. Противовирусные, лекарство для разжижения мокроты, витамины С и D, которые порекомендовал аптекарь, сироп от кашля (который выпросил Сынмин), салфетки и пшикалка в нос. — Он вкусный, — оправдался младший, когда поймал два непонимающих утомлённых взгляда. Минхо вздохнул. — Не мне за это платить. Самым приятным из всего оказалось использовать банковскую карточку Сынмина, хранившую, судя по слухам, не один десяток сотен вон. Ещё более приятным было выбить скидку за счёт карты магазина, которую Минхо чудом нашёл в карманах куртки, и слушать протестующее нытьё покрасневшего Сынмина. «Но как раз сейчас начинается самое сложное», — мрачно напоминает Минхо самому себе. А именно — неделя наедине с добровольно-принудительным лечением. *** Ох, ну естественно всё ведёт к тому, что Сынмин в упор не принимает помощь. С ним приходится драться за возможность покормить, проверить температуру и заставить принять таблетки (и сироп!). Из этого и складывается их гармония: каждый тянет одеяло на себя, старается переубедить и переупрямить. «Раздражает», — думает Минхо временами, однако он со стыдом осознаёт, что на самом деле использует младшего для собственного отвлечения. Будто переключается с одной игры, где конец слишком удручающ и драматичен, на другую, где всё легко и знакомо. Он даже начинает замечать, что Сынмин подыгрывает ему в спонтанных перепалках. — Вот обед. — Ты не должен был… — Заткнись и ешь. — А то что, хён? Минхо на секунду задумывается. — Следующий ужин я сделаю из тебя. Конечно, Сынмин дуется. Сынмин постоянно на него дуется, хотя глаза выдают веселье. — Тогда покорми меня сам! — Сдурел? — Хён, утром у меня опять поднялась температура. — Я заметил. От тебя стало сильнее пахнуть. — Уж прости, что не могу принять душ! «Боже, пусть просто замолчит!» Минхо быстро выпивает свой бульон и громко ставит тарелку на столик. Через мгновение он уже подносит едва остывшую лапшу с овощами к чужим губам, которые в шоке раскрываются навстречу своей смерти. — Ай, горячо! — Нечего рот разевать. Сынмин ждёт и немного дует, прежде чем есть следующую ложку. Это даже мило — насколько он сосредоточен на том, чтобы прожевать каждый кусочек и найти баланс между лапшой и бульоном. — Специи идеальны, — мычит он уже на полпути и вдруг переключается, — а ты быстро поел. — Не голоден. Сынмин затыкается, жуя. — Ты всегда ешь мало и быстро, — комментирует он, — и ходишь тоже очень быстро, но не носишь ни шарфа, ни перчаток. «Точно, надо бы отдать их ему». Пока Сынмин откисал дома, Минхо умудрился каким-то невероятным образом получить и его тёплые перчатки, пальцы которых были возмутительно велики. И как он забыл об этом… Мир резко подкашивается и снова встаёт на место. Перед глазами на мгновение темнеет. — Хён? — А? Ничего. Минхо запихивает последние ложки в рот Сынмина почти насильно (чтобы не слышать неудобных вопросов) и поспешно уходит на общую кухню. (Он сбегает от прямых намёков и не понимает, почему снова и снова чувствует разъедающую вину). *** Конечно, ему не может повезти хотя бы один грёбаный раз. Минхо ставит на ноутбуке фильм, который выбрал Сынмин, и с незнакомой тяжестью падает на стул, чтобы заняться своими делами под монотонный бубнёж. Вечер незаметно переходит в ночь, когда на экране загораются титры. Сынмин давным давно сопит в подушку, неряшливо, но удобно завернувшись в одеяло и тонкий свитер. Минхо смотрит на него несколько минут в оцепенении и комфортном бездумии, а затем встаёт и кладёт ладонь на чужой широкий лоб. Волосы младшего слиплись и почернели. Ему не помешал бы хороший душ после выздоровления. В нос ударяет душок болезни вперемешку со сладковатым запахом сиропа. «Хёнджин…» — имя вспоминается совершенно не к месту, разрушая тихую уютную атмосферу. Если бы не те слова и не холодное пренебрежение, Хёнджин мог бы сейчас получать всю его заботу и внимание. Минхо отдал бы всё время, сделал бы его по-настоящему довольным и счастливым, чтобы тот ни в чём не нуждался… Он встряхивает головой и снова смотрит на спящего Сынмина, лоб которого согревает ледяную ладонь. Нет смысла жалеть. Хёнджину не нужна ни его забота, ни помощь, ему не интересна даже личность Минхо. И это тот выбор, на который сам Минхо повлиять никак не может. «Я и не хочу влиять», — понимает он вдруг. Обида гложет душу и не даёт ничего забыть, но сейчас Минхо будто бы стало полегче дышать. Он со вздохом встаёт — колени громко хрустят и тело немного ломит. Ли выключает свет и сворачивается в кровати в позу эмбриона, чтобы быстрее уснуть. *** Его будят настойчивые руки. Головная боль ударяет в мозг сразу, как он с ворчанием открывает глаза. — Чего? — Хён, ты горишь, — испуганно шепчет Сынмин. Он сидит на постели Минхо и прижимает ладонь к его лбу. «Что-то напоминает, да?» Минхо с раздражённым стоном отворачивается от окна, за которым уже светло, и обеспокоенного лица. Глаза болят, и он очень хочет лечь и отключиться минимум на месяц. Но ему не дают ничего сделать. — Пожалуйста, выпей таблетки, — говорит Сынмин приглушённо. Он наготове держит стакан и два блистера. — Тебе нужно попить, хён. Минхо резко садится, тут же жалея об этом. Сынмин охает. — Ты отстанешь? Не успевает тот кивнуть, как он проглатывает лекарства и выталкивает младшего наружу, закрывая шторку перед его носом. — Не разговаривай со мной больше! — шипит он и наконец остаётся один на один с головной болью и ощущением жара и пота на всём теле. *** Ему холодно. А под одеялом жарко. И духота просто убивает. Минхо просыпается от ощущения удушья и лежит, тупо уставившись в никуда. «Зря я так с Сынмином. Надо будет извиниться». А ведь младший наверняка обиделся и сейчас дуется на него. Думает, что хён совсем с ума сошёл и что он не заслуживает, чтобы с ним нянчились, как с ребёнком. К сожалению, именно таким Минхо и становится, когда заболевает — капризным дитём. Кушать на удивление совсем не хочется, хотя желудок пуст. Двигаться тоже. Пот стекает со лба на виски и впитывается с подушку. Минхо усилием воли садится и открывает шторку, щурясь под приглушённым дневным светом. Кровать напротив разворошена. Постель не сложена, подушка смята. На столе стоит новая бутылка воды. И в комнате больше никого нет. *** Минхо нервничает. Он не хочет признаваться самому себе, но это факт. Он ходит по кухне кругами, ожидая, пока каша наконец сварится, даже если чувствует, что вот-вот упадёт и больше не сможет встать от слабости. О том, как заслезились глаза после осознания ухода Сынмина, даже вспоминать не следует. Позорище. Минхо спотыкается и раздражённо смотрит под ноги, будто старая плитка лично оскорбила его. Каша закипает под крышкой и начинает выплёскиваться наружу. *** Он написал Сынмину. Ждёт. Телефон еле работает и быстро разряжается, но Минхо справляется с этим. Он чувствует тревогу, которая нарастает, как приближающийся гул. Тело горит, но ему холодно. Руки остаются ледышками. Так проходит примерно час, Минхо пялится попеременно то в потолок, то в телефон, пока дверь комнаты наконец не открывается. Сынмин стряхивает с головы шапку и светится порозовевшими морозными щеками. — О, привет, хён, — говорит он, как ни в чём ни бывало. «Что за ребёнок». — Ты не предупредил, что уйдёшь, — резко отвечает Минхо, — что случилось? Где ты был? Вопросы звучат как оскорбления, острые и не ждущие ответа. Минхо ощеривается, но злость сжигает слишком много сил, поэтому он даже не поднимается с подушки, чтобы начать угрожать как следует. — Ты выпил лекарства ещё раз, хён? — спокойно спрашивает Сынмин, проходя к кроватям, — я купил новые. Он пытается положить ладонь на чужой лоб, но старший отмахивается. — Не может быть, чтобы ты ходил в аптеку так долго. Сынмин вздыхает и закатывает глаза. — Ещё я купил нам еды. Не хочу, чтобы ты готовил, так что будем есть это. Он ставит перед собой огромный пакет с продуктами, который Минхо не заметил. Оттуда вываливается мешок риса, замороженные овощи и какие-то специи. Глупо. Но злость как рукой снимает. — Приготовишь сам? — с сомнением интересуется Минхо. Он приподнимается на локтях и с деланным безразличием смотрит за метаниями младшего, раскладывающего еду по местам. — Думаешь, не смогу? — с неожиданным вызовом спрашивает Сынмин, — я умею готовить рис! — О, какое счастье. — Так что и остальное осилю, — решительно кивает тот, — но будешь мне немного подсказывать хён? Минхо хмыкает. Он сам не замечает, как губы растягиваются в улыбке. — Прям сейчас? Сынмин натягивает очки и встряхивает домашнюю толстовку, в которую успел переодеться за минуту, что нетипично для него, обычно медлительного и пассивного. Минхо даже не хочет дразниться на этот счёт. — Нет, — отвечает Сынмин. — Сегодня поедим пирог. И он вытаскивает, пожалуй, самую вкусно пахнущую выпечку, которую Минхо видел за последние три года. В разрезе видно мясо. Сочнейшее райское мясо — буквально всё, о чём можно мечтать. Аппетит просыпается незамедлительно. Ли громко проглатывает слюнки, вдыхая великолепный пряный запах. — Я сделаю кофе, — говорит Сынмин с долей раздражающего самодовольства. Минхо искоса зыркает на него, поспешно закрывая рот рукавом кофты. — Лучше бы тебе поторопиться, шалупонь. *** Что ж, у Сынмина получается какая-то хрень. Рис прилипает ко дну сковороды, потому что он мешал недостаточно интенсивно, а тот, что доварился, остался бесформенной кашей, но хотя бы овощи не чувствуются сырыми. — Я поставлю тебе… три из десяти, — выносит вердикт старший, продолжая уплетать чужую стряпню. Сынмин заметно сникает и опускает грустные-грустные глаза в пол. — Хён, настолько плохо? Минхо кашляет. — Ну… я же ем. Это съедобно, — пытается смягчить он. — Зачем давиться, если невкусно? «Обоже, он вынуждает меня идти на крайние меры». — Сынмо, — серьёзным тоном произносит Ли, — ты постарался достаточно хорошо. Сынмин поднимает недоверчивый взгляд. — Даже не начинай. — Но я… — Кушай молча, — закатывает глаза Минхо, — попробуешь ещё пару раз, и у тебя получится гораздо лучше. А пока, — он смотрит в наполовину пустую тарелку, — спасибо за еду. Удивительно, но младший расплывается в застенчивой, даже милой улыбки после такой скупой похвалы, наконец приступая к еде. Минхо делает мысленную заметку говорить ему ласковые слова немного чаще. *** Температура поднимается к вечеру. Минхо измеряет — 38,3. Не критично, но почему, сука, так больно?! — Голова болит, — ворчит он, косясь на расслабившегося Сынмина, смотрящего видео без наушников. — Тебе дать жаропонижающее? — У нас оно есть? Младший поднимается и молча кладёт на стол наполовину приконченный блистер с парацетамолом. — Дата нормальная. «Он проверяет даты лекарств? — рассеянно думает Минхо, запивая таблетку водой, — чудак». И вскоре мозг просто отключается. Минхо засыпает неожиданно для самого себя — он смотрел видео про ящериц, моргнул, и уже провалился в лихорадочный сон. Ему снится лицо. Знакомое грязное лицо, улыбка, полная неестественно прямых сверкающих зубов — плотоядный оскал. «Послушай, это будет наш общий секретик. Ты же умеешь хранить секреты?» Минхо радостно протягивает руки. Человек вместо объятий залезает длинными пальцами ему под футболку и в штаны. Они шевелятся, как сплетённые змеи, и Минхо в этом проклятом клубке становится стыдно и мокро. Он зажимается и хочет выпутаться. «Тшш, всё хорошо. Чего ты испугался, милый? Я не сделаю ничего плохого». Минхо верит, но реальность ощущений, их неправильность и странность говорит совсем о другом. Он откуда-то знает, что они делают что-то запретное. Стыд и восторг беспрепятственно читаются в тёмных глазах взрослого, даже если они скрыты за строгими очками. Минхо не хочет находиться с ним. Отпусти! Рот не открывается. Тело не двигается. Отцепись. Отцепись! ОТЦЕПИСЬ! «Ты что творишь?! Как ты мог ударить меня?!» Минхо должен сбежать и рассказать обо всём маме. «На что ты надеешься? Они не поверят тебе. Они знают, что я бы никогда не причинил никому вреда». Человек наклоняется. Его тень придавливает Минхо к месту. — Ведь я люблю тебя, глупая малышка. Чистое презрение и непонимание в глазах отца — последнее, что воспалённый мозг подкидывает ему в этом кошмарном реалистичном сне. «Блять!» Минхо открывает глаза. Ужас сковывает тело на несколько долгих минут, но тишина помогает справиться с этим. Жарко и душно, но никто его не удерживает, не пытается связать и подчинить. Одеяло и одежда облепили тело, простыня запуталась в ногах. Минхо выбирается. Вязкость ночи замедляет движения, но он упорен и методичен в своей борьбе. «Нужно выйти и подышать, — думает он, когда на глаза наворачиваются слёзы. — Всё пройдёт, я просто не буду думать об этом». Картинки всплывают в памяти. Конечно, они страшные, неприятные и стыдные. Минхо использовали. Минхо не поверили. Всё произошло именно так, как говорил этот грёбаный маньяк, который сумел втереться в доверие ко всей его семье. К Минхо в том числе. Отрицать это настолько бессмысленно, насколько и пытаться забыть о случившемся. Ничего бы не было, если бы Минхо сам не пошёл к нему в руки, сам не раскрыл бы душу и сердце, впустив туда разрушение. Это незыблемые факты. Как и абсолютное опустошающее разочарование. «Ты никому не нужен». «Я хочу исчезнуть». «Почему они поступают так со мной? Я люблю их, я хочу заслужить хотя бы…» Хватит. Минхо громко всхлипывает и тут же давится. Это просто жалко. — Х-хён? «Блять». — Спи. Я просто в туалет. Сынмин мотает головой — длинная чёлка разлетается веером вокруг лба. Значит, услышал. Минхо замирает, не зная, что делать. — Ты… — младший замолкает, поднимаясь с постели и пересекая короткое расстояние между ними. Он не садится на матрас Минхо, как делал это ранее, а опускается коленями на пол и пытается заглянуть в глаза, — тебе плохо? Хочется огрызнуться и сбежать. Минхо колотит. Он понимает, что это лишь последствия небольшой болезни, но ничего не может поделать с разбушевавшимися эмоциями. Ему грустно, страшно и больно. «Даже если попытаюсь рассказать, он не поверит мне». Минхо поднимается и выходит прочь. *** Он сидит неподвижно. Подоконник тёплый, стекло на окне холодное. Минхо кажется, что он может отключиться в любой момент. Он горит. Такого сильного кашля, как у Сынмина, нет, но состояние всё равно ужасно раздражает. Мышцы ноют, каждое маленькое движение даётся с трудом. Держать себя в сидячем положении всё сложнее, и Минхо начинает думать о том, чтобы попытаться поспать прямо здесь, в мужском туалете общежития. Это не так плохо, как опять увидеть его. Не так плохо, как хотеть рассказать, но не быть способным выдержать отторжение и презрение. Минхо клюёт носом, но из вялой дрёмы его выводит звук хлопнувшей двери. — Хён, — Сынмин смотрит на него со сдержанным осуждением, — что ты тут делаешь? Минхо надувается. — Какое тебе дело? Иди спать. Сынмин вздыхает. Он звучит нервно, его присутствие не ощущается так, как обычно. «Что изменилось?» — Не веди себя, как ребёнок, — раздражённо говорит младший, но осекается. Следующие слова звучат гораздо мягче, в них больше сожаления и осторожности, — я ждал, но ты не пришёл. Если так сильно не хочешь говорить, я не буду настаивать. Просто, пожалуйста, вернись и спи в своей кровати. Минхо пристыженно молчит. Он дует на стекло и там появляется влажный белый след. — Хён, — тихо зовёт Сынмин, — ты весь горишь. Он подходит и кладёт ладонь на чужое запястье. Спокойно и без нажима. Сынмин тоже ощущается горячим, несобранным и… слишком беспокойным. Минхо опять создаёт проблемы. — Ты такой раздражающий, Ким Сынмин. — А ты думал, я позволю тебе остаться здесь? «Я надеялся», — чуть не вырывается у Минхо. Напоминание о том, что Сынмин ждал его и пришёл сюда, неожиданно ранит. Конечно, объективно это незначительный поступок, но… «Никто никогда не приходил, чтобы уговаривать меня вернуться». Ни Хёнджин, ни родители, отпускавшие его к… — Я не хочу, — резко говорит он, — ничего объяснять. У Сынмина опускаются плечи. Минхо смотрит на одно из них, чтобы не видеть чужие печальные глаза. — Ты шумел во сне больше обычного, — неуверенно замечает младший, — я понимаю, что это был кошмар. Повисает напряжённая тишина. Минхо со вздохом спускает ноги с подоконника. — Не просто кошмар, — неохотно отвечает он. Сынмин закрывает двери комнаты и наблюдает за Ли до тех пор, пока тот не прячется в своей тёмной берлоге. «Вероятно, в итоге мне придётся что-то объяснить, если это повторится», — обречённо думает Минхо, падая на свою подушку. *** Он просыпается от пугающих снов каждые пару часов и чувствует себя совершенно разбитым. *** День проходит в молчании и переглядках, с наступлением вечера Сынмин становится всё мрачнее. Минхо не знает, почему младшего так заботит его самочувствие. Почему внимательный взгляд преследует его и не даёт забыть о случившемся. Температура не желает спадать, даже несмотря на таблетки, так что Сынмин, кроме прочего, настаивает на вызове скорой. — Завтра, — отрезает Минхо, — если продолжит держаться, я позвоню сам. Сынмин не выглядит довольным, но не спорит, что напрягает только сильнее. Вечер и сумерки приходят незаметно, вскрывая больше старых кошмаров. *** Следующая ночь кажется в тысячу раз тяжелее. Он просыпается в слезах. Душно, страшно, больно дышать. Минхо резко садится на постели, вытирая ладонями опухшее лицо, и замирает. Сынмин смотрит. В его больших глазах паника. — Хён, — слабо зовёт он. Минхо хочется сбежать как можно дальше. Даже не из-за стыда от истерики, а из-за осознания того, что он СНОВА пугает Сынмина. — Прости, — сдавленно хрипит Минхо, — я… мне… Лицо младшего искажается горечью. Он встаёт и протягивает ладони, будто желая что-то сказать. Минхо не хочет слышать. Он утыкается лицом в свои руки и больше не сдерживается. Одиночество вкребёт в горле. Голова горит, от этого нет спасения, нет лекарства. Минхо плачет на протяжении, кажется, десятков часов, а Сынмин молча сидит у кровати и касается колена кончиками пальцев. Защита давно дала трещину. Кажется, терять уже нечего, кроме доверия Сынмина, его заботы и внимательных глаз. — Ненавижу говорить об этом, — хрипит Минхо, — объяснять. — Почему? — Мне никто не верит. Младший хмурится — ну, или так кажется Минхо, — и поднимает руку, чтобы протянуть не пойми откуда взявшуюся салфетку. — Я понимаю, — говорит Сынмин, — это что-то, о чём тебе тяжело говорить. У каждого есть скелеты в шкафу. Минхо сморкается. — К сожалению, ты заслуживаешь знать. Неизвестно, сколько ещё раз я буду вот так просыпаться, — однако это не единственная причина. Минхо чувствует, что рассказать всё же нужно. Он не понимает, откуда у него столько доверия к Сынмину, и немного боится этого. Младший молчит несколько секунд. Минхо отчётливо видит, как крутятся шестерёнки в его большой голове. — Хорошо, хён, — отвечает он, касаясь руки Минхо. Тот тянет его за запястье, чтобы они оба устроились на постели бок к боку. — Хорошо, — глухо повторяет страший, делая глубокий вдох. *** Учитель Пак был другом их семьи, вхожим в дом. Сколько себя помнит Минхо, он знал этого человека и никогда не задавался вопросами, почему тот так внимателен к нему. Пак любил брать Минхо на руки и держать у себя на коленях. Он мог в любой момент позвать Минхо, отвлечь от игры или разговора, чтобы ребёнок пришёл к нему и сам попросил ласки. Минхо нравилось, когда его гладили по голове и хвалили перед родителями за послушание, поэтому он никогда не игнорировал настойчивого учителя. Однако в какой-то момент всё изменилось. Минхо пошёл в школу. Пак преподавал у параллельного класса, но они всё равно пересекались. И эти моменты, в отсутствии родителей, с Паком происходило что-то очень странное. Он любил… касаться Минхо. Задавал странные вопросы. Фотографировал. И, конечно, просил сохранить «секретик» от родителей. — Я рассказал папе. Мне было лет восемь, значит, около года прошло, как учитель начал домогаться до меня. Минхо не помнит первую реакцию родителей, но поведение Пака изменилось. Он игнорировал Минхо несколько дней, а потом… «Ты предал моё доверие». «Тебе никто не поверит». «Подумай, я единственный, кто заботится о тебе». — Он был прав, — спокойно говорит Минхо, — взрослые мне не верили. Я пытался ещё несколько раз, но ничего. У него была отменная репутация, у родителей не было причин верить мне и рушить полезную дружбу. Сынмин сжимает его руку крепче. — Это не так, — возражает он, звуча зло и разочарованно, — они предпочли игнорировать проблему, а не защитить тебя, как… — Как последние мудаки. На лице Сынмина проступает осознание. — Ты не общаешься с ними из-за этого? Минхо пожимает плечами. — Это было давно. Учитель Пак отстал от меня, когда мне исполнилось тринадцать. Я знаю, что его уволили, когда я выпускался, потому что поймали на горячем. «Другому ребёнку поверили, а мне нет». Сынмин вытаскивает его из пучины мрачных мыслей. — Ты всё сделал правильно. И твоей вины ни в чём нет, ты был совсем маленьким. Минхо фыркает. Он не понимает, почему его глаза сухие и голос спокоен. — Я знаю. Мне всё равно. Сынмин поджимает губы. — Тебе снятся кошмары. — Да… — Минхо отводит взгляд, — это началось из-за… Он позорно запинается. Горечь на языке отравляет мозг. — Хёнджина? — осторожно спрашивает Сынмин. Минхо заторможено кивает. Он закрывает глаза, ощущая жар и тепло чужой руки, которая заземляет мысли. — Он ни в чём не виноват… — наконец выдавливает Минхо. Но… Сынмин выслушивает рассказ про несостоявшуюся ночь с Хёнджином с каменным лицом. Сочувствие и мягкость полностью стираются, оставляя невзрачную маску. Ком тревоги заставляет Минхо наконец замолчать. Выжатый досуха и непривычно опустошённый — ему не нравится чувствовать себя так, будто вся защита разом стала бесполезной. «Я не должен был… Обещал же не болтать никому», — невольно думает Минхо, хотя знает. что жалеть бессмысленно. — Но он хотел переспать с тобой без обязательств, не спросив твоего мнения, — ледяным голосом произносит Сынмин, — да ещё и напоив тебя перед этим? — Я пил сам. — Это не имеет значения, — он опускает голову. Рука Минхо в чужой хватке дрожит, — конечно, он сказал, что не хочет ранить твои чувства, но… он бы навредил тебе, если бы ты… — Сынмин замолкает, сдерживаясь от ругани, — знаешь, хён, я даже не знаю, что о нём думать. Он казался хорошим и надёжным парнем, который заслуживает доверия, но теперь я понимаю, что он просто пользовался своим обаянием, чтобы заполучить желаемое. Он смог усыпить мою подозрительность. Он разочарованно мотает головой. — Я должен был предвидеть, что случится что-то подобное, — говорит Минхо сдавленно. — Ни ты, ни я не смогли бы. Тяжёлое хмурое молчание повисает между ними. Непривычное, как и многое, что происходит под тенью проклятой ночи. Минхо кажется, что он висит на грани дрёмы, что все слова исчезнут на следующее утро и он о них даже не вспомнит. Сынмин закатывает рукав ночной кофты на той руке, которую держит Минхо. — Блять, — невольно вырывается у Ли, когда он присматривается чуть внимательнее. На бледной коже даже в темноте легко разглядеть огромные чёрные пятна расплывшихся синяков. «Сколько времени он скрывал это?!» — Они… у тебя дома?.. — Я никому никогда не рассказывал, — признаётся Сынмин, — и я не даю отпор, потому что не могу лишиться денег, пока учусь, — он улыбается, глядя на Минхо с бесконечным принятием, — ты молодец, что искал помощь, потому что жить, в буквальном смысле принимая удары на себя, — полная херня. — Почему… почему ты не искал помощь? — осторожно спрашивает Минхо. Он берёт предплечье Сынмина обеими руками, потому что не может оторвать взгляд от чернеющих увечий. Они уже начали заживать и стираться по краям. Сколько лет Сынмин терпит? Никто ничего не замечает до сих пор или просто игнорируют проблему, как родители Минхо? Как он сам, будучи соседом и другом, ничего не заметил?! — Потому что, хён, — сухо произносит Сынмин, — они отвратительно влиятельны и богаты. Никто им ничего не сделает, только если я не спровоцирую крупный скандал. Но от него я больше потеряю, чем приобрету, — он заставляет Минхо поднять лицо, коснувшись его щеки, — я просто выживаю, как могу, и выкачиваю из них деньги. Ты делал и делаешь то же самое, когда стремишься убежать от болезненных воспоминаний. «Как будто это помогает мне». Ли сглатывает. — Мы оба ни в чём не виноваты, — шепчет он и опускает потяжелевшую голову на их сцепленные руки, — ты ни в чём не виноват, Сынмин. «Ты не должен ездить к ним, не должен терпеть, даже ради денег и статуса. Прошу, останься со мной в безопасности», — хочет эгоистично сказать он, но сдерживается. Младший уже всё решил, он умеет встречаться с агрессией один на один, в то время как Минхо всегда сбегает. Сынмин кладёт ладонь на голову Минхо. — Ты прав, хён, — неровным голосом соглашается он. И срывает последние словесные фильтры. — Ким Сынмин. — Да? Минхо жуёт губы. Он хочет спросить и отговорить, но совсем не знает, как. — Ты будешь возвращаться к ним? — У меня нет выбора, — он нервно смеётся. Неестественный звук режет слух. — Они делают это не каждый раз, хён, не волнуйся. Минхо опускает взгляд на руку Сынмина и молча смотрит на тёмные пятна. Перед глазами начинает двоиться. «Он показал мне только часть». — Как ты можешь говорит такие глупости? — сипит он, — ты же умный, Ким Сынмин! Почему ты не понимаешь, что они могут серьёзно покалечить тебя? Они не знают, когда остановиться… Нет, даже то, что они начали делать это… — Хён, — прерывает Сынмин, — ты можешь забыть о том, что видел. Не нужно переживать. «Я всё равно знаю, что это не беспокоит тебя настолько, насколько ты показываешь», — скрывается за словами младшего. Минхо знакомы эти мысли: люди делают вид, что сочувствуют, но не предпринимают ничего, кроме развода пустой болтовни и унижения. Минхо цыкает. — Я не забуду, Ким Сынмин, — медленно произносит он, когда горячая злая слеза начинает стекать по щеке, — как и ты не забудешь, что я рассказал тебе. Младший ничего не отвечает. — Я не могу ничего сделать, только помочь залечить… — Ты уже делаешь больше, чем кто-либо другой! — перебивает Сынмин — Ты тоже, — тихо признаёт Минхо, хотя уши тут же наливаются краской от смущения, — и это хорошо. Сынмин со вздохом подаётся вперёд и почти падает на плечо старшего. Они обнимают друг друга в тишине до тех пор, пока Минхо не отодвигается к стене, а Сынмин не залезает за ним, укрывая обоих одним одеялом. Когда они засыпают, за окном уже начинает светать. *** Минхо боялся, что между ним и Сынмином возникнет неловкость, но время идёт своим чередом. Возвращаются Джисон и Чанбин. Начинается новый семестр. Единственное, что ощущает Минхо — это существование общей тайны, объединяющей их. Теперь, когда он смотрит на Сынмина, тот еле заметно улыбается и наклоняет голову к плечу. Теперь, когда они сидят рядом, в воздухе что-то меняется. Минхо смеётся и ворчит гораздо меньше, чем обычно, потому что ему легко и приятно. Впервые за всю жизнь. — Хён, — шепчет однажды Джисон с глуповатой ухмылкой, — ты решил переключиться на Сынминни? Когда Минхо бросает на него невпечатлённый взгляд, Хан сразу отступает с поднятыми руками. — Понял — молчу. Минхо моргает. Со стороны их отношения выглядят именно так, да? Будто Минхо нашёл себе нового мальчика вместо Хёнджина? В груди становится неприятно и тесно, но он не реагирует на это. *** Сынмин покупает ему пудинг. И это катастрофа мирового масштаба. — Зачем? — Просто так. Минхо не знает, что сказать. В голове всё переворачивается, уши краснеют, и со стороны он наверняка выглядит как придурок. Это очень смущает и наводит на неправильные мысли… Но, конечно, он знает, что преувеличивает. — Спасибо. Сынмин улыбается. Свет от пыльной лампочки неровно падает на его лицо и делает момент по-идиотски идеальным. Минхо смотрит и понимает, что Сынмин никогда ничего не делает просто так. Этот подарок — больше, чем кажется. Что будет, если он примет его? Хочет ли Минхо ещё новых изменений? «Не надумывай», — отдёргивает себя он, под внимательным взглядом открывает упаковку и начинает есть. *** Катастрофы не заканчиваются. Сынмин приносит Минхо еду, которую тот в обычное время ни за что не стал бы себе покупать. — Благодарность за лечение. Минхо фыркает. — Ты меня тоже лечил. У Сынмина хватает наглости пожать плечами. — Давай поедим. Минхо смотрит на него до тех пор, пока младший не сдаётся (значит, очень долго). — Ну чего ты хочешь, хён? Минхо задумывается. Он почему-то не знает, что говорить, поэтому просто отламывает половину булочки и протягивает обратно. Сынмин округляет глаза. — Как ты и сказал: давай поедим, — конечно, Минхо не забывает растянуть губы в дразнящей улыбке. То, как Сынмин мучительно краснеет от такого маленького жеста, делает сомнения в голове гораздо более терпимыми. *** Хёнджин преграждает путь. Минхо поднимает глаза и молча смотрит на него. Они иногда пересекаются на общей кухне или в коридорах, но никогда не лицом к лицу. Здороваются, но не разговаривают. Тугой ком заворачивается в горле, когда Хван говорит, что хочет что-то сказать Минхо. Что ж. Теперь старший стоит под окном, которое продувает со всех сторон. Он скоро начинает дрожать. — Мне жаль, — вдруг говорит Хёнджин с лёгким поклоном, — я был не прав. Минхо моргает. — Насчёт чего? — в голосе звучит металл. Хёнджин отводит взгляд. — Я не считаю, что обманул тебя, — обманчиво легкомысленно бросает он. Минхо не верит: поза слишком напряжённая. Хвану тоже неприятен этот разговор, — но я понял, что причинил тебе неудобства, сам того не желая. Минхо фыркает. «Кто тебя надоумил?» — хочется спросить, но в этом нет смысла. — Хорошо, — говорит он, тут же разворачиваясь, чтобы уйти. — Хён? — зовёт Хёнджин пристыженно, — это всё? Минхо игнорирует его, спеша в комнату. — Ким Сынмин! — кричит он, пугая задремавшего Джисона. — Хён, что за хрень?! — кричит Чанбин в ответ. — А? — виновник поднимает невинные глаза, — почему шумишь? — Пошли-ка выйдем, — с милой улыбкой бросает Минхо, прежде чем потащить Сынмина на улицу. *** Сейчас теплее. Дует лёгкий ветер, асфальт влажный после дождей. Дышать легко. Сынмин кажется маленьким на фоне облачного неба и многоэтажек. На его волосы падает солнечный свет. Младший кашляет в кулак, хотя давно выздоровел. — Это из-за Хёнджина? — отрешённо спрашивает он. Минхо стискивает зубы. — Зачем ты заставил его это сделать? Сынмин пожимает плечами. Минхо хмурится. — Он извинился? — М-м. Младший удовлетворённо кивает. — Я бы прекрасно обошёлся без этого, — осаждает Минхо. — Может быть, но, как по мне, было бы несправедливо, если бы он не извинился. И не беспокойся, он не знает ничего лишнего. На этом всё? Старший хватает чужую костлявую руку и тянет на себя. — Зачем ты это сделал, Ким Сынмин? — чётко произносит он, смотря прямо в глаза. — Я не должен был? — выдыхает младший, — конечно, не должен, — фыркает он, — но я захотел, чтобы он отплатил за свою безответственность хоть как-то. За то, что принёс тебе ещё больше неприятных воспоминаний. — Какое кому дело до моих воспоминаний? — резко выплёвывает Минхо, защищаясь. Сынмин щурится, когда его руку сжимают сильнее. — Мне есть дело, хён, — шепчет он. Уязвимость, которую он тщательно скрывает, вдруг появляется в голосе и вызывает мурашки на затылке Минхо, — я не жалею, что теперь Хёнджин знает, какая он сволочь. И как прикажете реагировать? Минхо отступает и отворачивается. Щекам так горячо, что хочется сбежать. — Ясно. Сынмин сам сокращает дистанцию. — Пойдём домой, хён? Минхо не может сказать ему «нет». *** Сынмин поздней ночью забирается к нему в кровать, крадётся под одеяло, залезает глубоко в душу. Минхо не прогоняет. *** Старший готовит жареный рис (потому что это просто, вкусно и дёшево), когда чувствует прикосновение к щеке. Сынмин отстраняется и, посмотрев на него с пустым выражением лица, уплывает из кухни. — И что это было?! — кричит Минхо, когда отмирает. Сердце взрывается и собирается воедино за считанные секунды. Конечно, ему никто не отвечает, и он вынужден оставаться на месте, чтобы закончить. — Что это было, Ким Сынмин? — спрашивает он, когда возвращается в комнату. Младший сидит на стуле в неестественно прямой позе. Они, неожиданно, одни. Сынмин молчит, только пялится. — Язык проглотил? — Минхо подходит, сжимая чужие щёки в пальцах. Грубо, но продуктивно — тот издаёт громкий вдох, — нет, он на месте. Тогда говори. — Хён. — Ты можешь сделать это, но не можешь озвучить? — Хён, ты мне нравишься. — Я знаю, — говорит Минхо, — так что было на кухне? Сынмин моргает. — Я… поцеловал тебя в щёку. — В связи с чем? — давит старший, — какое право ты имеешь на это? Сынмин прикусывает губу, когда Минхо подходит к нему вплотную, уперев руки в бока. — В связи с тем, что я тебе тоже нравлюсь? Минхо ахает. — Да что ты говоришь? Какой нехороший человек посмел одурачить тебя? Сынмин прыскает, сдерживая смех, но тут же становится серьёзным. — Хён, — говорит он, сцепляя руки на талии старшего, — давай встречаться? Я давно хочу этого… И устал ждать подходящего момента. Они смотрят друг на друга как всегда долго и пристально, но на этот раз, один единственный раз, Минхо сдаётся первым. Он вздыхает и кладёт руки на шею младшего. — Возможно, тот нехороший человек не так уж неправ. — Ага. Ли наклоняется и громко оставляет слюнявый чмок на щеке Сынмина. Они борются и ворчат друг на друга (умудряясь обменяться парой неловких поцелуев в процессе), пока их не прерывает жалкий визг Джисона. — Вы осквернили мой стул! И стол тоже! — Иди погуляй! — кричит Минхо, показывая ему язык. Вечернее солнце освещает дом, когда Сынмин с хитрой улыбкой дарит ему новый поцелуй.