Полицейские собаки тоже кусаются

Очередной укус вспышкой остаётся прямо на коленке, и Лини сдавленно шипит, в мыслях проклиная Кинича на двух языках. Его руки крепко и плотно скованы качественными наручниками, в которых бывали запястья воров, убийц и насильников, потому что в них не только мелкую преступную шушеру ловили, бывала и более крупная добыча. Но Лини всё равно кажется, что приятнее всего Киничу наручники застёгивать именно на его запястьях. Затягивать до боли, цеплять цепочку к крюку чуть выше рабочего стола, который Кинич специально в какой-то момент вбил, чтобы Лини «допрашивать». Это всё ему явно доставляет непередаваемое удовольствие. Потому что Лини самый противный и скользкий преступник, Кинич мечтает его посадить, но не может в силу их крайне взаимовыгодной сделки. И всё же ловить его каждый раз – лучшее ощущение, как Кинич обмолвился однажды. Так можно Лини посадить хотя бы на член, раз тюрьмы «мелкий вертлявый говнюк» усердно избегает. Кромка чулка впивается от натяжения прямо в кожу и раздаётся первый слабый треск рвущейся ткани. – Нет-нет, не рви чул… Да чтоб тебя! – слишком поздно. Лини изворачивается, с силой пиная Кинича по спине, на что тот издаёт болезненное шипение. Переливчатые ругательства на родном языке сами собой слетают с губ рычащими нотками. – Elles valent plus que ta voiture! – Ни хрена не понимаю… – Кинич с нескрываемым самодовольством выдыхает слова жаром прямо на голую кожу бледного бедра, уже покрытого множеством меток. – Дорогие были, да? Как жаль, – вот ведь сволочь. Ни капли ему не жаль, сразу видно. – Тебе на такие пришлось бы несколько лет работать, не совершая ни единой траты, – злобно и отчётливо цедит Лини, делая каждое слово быстрым, хлёстким и острым. – Это самый известный бренд! Всего сотня эксклюзивных пар чулок на весь мир! Лучшие материалы, а ты… – А я такие в супермаркете возле дома видел, так что не ври мне, – наглое перебивание заставляет недовольно поморщиться, но в следующий момент Лини ошарашенно распахивает глаза от боли. Кинич оставил ещё один укус – крепкий и болезненный, явно останется след. Прямо на внутренней поверхности бедра, где кожа мягкая и нежная. – Будем считать, что чулки испорчены в счёт компенсации за моральный ущерб. – Ты уже столько чулок порвал, что должен был оплатить себе полное лечение от любых психологических травм, – заткнуться Лини вообще не может, речь его льётся безудержным потоком. – Но что я вижу? Ты как был бешеной собакой, так и остался. – Много болтаешь, – заявляет Кинич недовольно и тянет одну руку наверх, чтобы засунуть пару пальцев Лини в рот. Глупое действие, он ведь сейчас в них просто зубами вцепится… – Если укусишь, то я просто уйду и оставлю тебя здесь до завтра. Лини шумно вздыхает с нескрываемым бешенством, впуская пальцы в рот. Как досадно, что Кинич уже прекрасно его изучил и знает, какой Лини подвижный. Знает, что тесная камера будет для него худшим наказанием, знает, что Лини жутко бесят наручники и ограничение свободы действий. Знает и бессовестно пользуется этим, оправдывая себя тем, что «должен же ты хоть как-то быть наказан за свои дела». У Лини внутри всё горит, он вечно словно залит топливом под завязку и неуёмную энергию куда-то надо выплёскивать. В слова, в действия, в жаркий секс на столе следователя, который Лини занимается во всех смыслах. Ему хочется трогать, хочется Кинича оседлать, хочется с ним побороться за ведущую роль, но практически каждый раз одной и то же – наручники, вытянутые над головой руки, задница на твёрдом рабочем столе и разведённые ноги, которые Кинич держит до боли крепко. За последнее Лини ему даже немного благодарен, потому что он сидит на самом краю стола и держать ноги на весу было бы утомительно. В общем, Кинич знает, что для Лини остаться одному в кабинете скованным и возбуждённым – худшее наказание из всех возможных сейчас. – Ты сегодня уже все границы перешёл, – спокойный ровный голос Кинича сбит только частым дыханием, без этого тон был бы практически равнодушным. – Воровать прямо у начальника полиции. Совсем страх потерял? Лини бы ответил, что этот самый начальник полиции – просто коррумпированный подлый старикан, у которого красть не зазорно, но его рот всё ещё занят пальцами. Грубоватыми пальцами Кинича, которыми тот давит на язык, проскальзывает за щёку, оглаживает маленькие клыки. Лини неуместно радуется, что руки Кинич перед допросом помыл, показательно вытирая их бумажным полотенцем и наслаждаясь видом обездвиженного подозреваемого. – Глупый фокусник сунулся прямо туда, где его каждая собака знает и мечтает поймать, – голос Кинича становится слегка кошачьим, пока его пальцы проскальзывают до самого горла, отчего Лини судорожно сглатывает, сжимая их в своей глотке на секунду. – Серьёзно думал, что тебя с гримом и в чулочках никто не узнает? Рот Лини наконец становится свободен, но говорить он не спешит, шумно сглатывая набежавшую слюну. Кинич сегодня смотрит на него взглядом куда более холодным и препарирующим, чем раньше. Сегодня Кинич злее, чем раньше. И от этого даже как-то беспокойно. Лини помнит, как всё начиналось: допросная, играючи скинутые с запястий наручники и сжавшиеся на талии крепкие руки, которыми его ловко схватили во время попытки побега. Тогда он был напуган до смерти и ужасно не хотел в тюрьму, поэтому умолял отпустить его в обмен на информацию о том, кто его крышует. Кинич отпустил, а потом поймал на ещё одной краже. Снова отпустил в обмен на информацию о более крупной рыбе, чем какой-то практически безобидный воришка. Неудавшаяся афера и свобода за информацию о подпольной группировке, которая под видом магазина поддержанных телефонов торгует наркотиками. Каждый раз одинаково: Кинич ловит Лини, Лини находит у себя в голове сведения, которые Киничу нужны для поимки действительно опасных преступников. Только вот в какой-то момент Лини настолько от этих сделок расслабился, что начал открыто флиртовать и провоцировать на допросе, а Кинич, ну… Кинич спровоцировался. И где они теперь. – Как только у тебя наглости хватило прийти прямо на юбилей моего начальника? – строго спрашивает Кинич, хватая крепко Лини пальцами за подбородок и глядя ему в глаза с непонятными эмоциями. – Как я тебя теперь отпущу? – Недостаточно доказательств? – предлагает Лини, ненавязчиво пытаясь сдвинуться вперёд, чтобы к Киничу притереться. – Я вообще просто комнаты перепутал. – Да, и в закрытый сейф влез случайно, – подхватывает Кинич, самостоятельно придвигаясь вперёд, чтобы вжаться в Лини пахом. Из-за этого действия внутри что-то трепещет от восторга, Лини, оказывается, даже соскучиться успел, его уже два месяца не ловили. – Нет, ты представляешь? Искал уборную, а там пароль на двери. Чего только спьяну не покажется, правда? – А пароль ты случайно набрал? – руки Кинича стискивают бёдра, сминают их и ритмично двигают Лини взад и вперёд, имитируя толчки. Вот бы сейчас щелчком пальцев избавиться от одежды, чтобы Кинич толкался взаправду, а не притирался с нескрываемой жадностью. – Ох, я очень удачлив, mon ami, – мурлычет Лини с кошачьей ухмылкой на губах, по которым мимолётно пробегается язык. Кинич это без внимания не оставляет. – Наугад ткнул и сразу в цель! – Поразительно, – тянет он с завидным спокойствием, ничуть не поражаясь. Подаётся ближе и следующие слова шепчет уже прямо в губы. – Шестизначный код с первого раза угадать. Да ты везунчик. Лини в этом не сомневается. Потому что с Киничем ему явно повезло: он чертовски горяч, не сажает в тюрьму и целуется, как грёбаный бог. От откровенного жадного поцелуя у Лини от живота вверх взметается что-то лёгкое и щекочущее, по спине пробегается сноп мурашек и глухой стон он никак не может подавить. Потому что горячо, потому что ему сходу запускают в рот язык, потому что стискивающие бёдра крепкие пальцы теперь обжигающе приятные. Разве что руки начинают затекать в неудобном положении, но Лини встряхивает ими и давно уже расстёгнутые его ловкими пальцами наручники преспокойно слетают с запястий. – Рано, – ворчит Кинич неразборчиво прямо в поцелуй, когда Лини вальяжно закидывает руки ему на плечи. – Руки затекли, – так же ворчливо-неразборчиво отзывается Лини в оправдание, потому что поцелуй не хочется прерывать даже на секунду. Какой же этот Кинич горячий соблазнительный чёрт, невозможно ему сопротивляться. Невозможно противиться тому, что Лини опускают спиной на стол, а пальцы Кинича наконец-то цепляют пуговицу дорогущих, как и чулки, шорт, чтобы стянуть их с ног. – С тебя новые чулки, – Лини не может сдержаться от усмешки, сыто облизываясь после поцелуя. Приподнимает вверх бёдра, чтобы Кинич легко его освободил от всего ненужного. – Я скоро их учёт начну вести. – А с тебя – фуршет и шампанское, потому что я из-за тебя пожрать нормально не смог на празднике, – он демонстративно кивает на свой парадный костюм, как бы намекая, что работать сегодня не планировал, но Лини ему все планы испортил. Лацкан пиджака на одной стороне загнулся, галстук ослаблен настолько, что держится уже на добром слове, а верхние пуговицы рубашки Лини только что проворно расстегнул. – Никакого отдыха с тобой. – Ох, да, происходящее же тебе никакого удовольствия не приносит, – его рука сама собой тянется Киничу между ног и пальцы с нажимом пробегаются по крепко стоящему члену через ткань брюк. – Тебе в этом дешёвом костюме неудобно, да? Давай я тебе качественный куплю. В знак извинения за то, что пьяным не туда влез. Кинич от его действий снова с силой хватается руками за первое попавшееся – за бёдра Лини, то есть. Склоняет голову, выдыхает тихое «блять», а потом вновь целует, да так крепко и жарко, что дыхание перехватывает. Лини как-то упускает момент того, как его ноги оказываются раздвинуты, как Кинич набирает на пальцы заранее подготовленную смазку – он даже ведь не рассчитывал на адекватный допрос. Забывается то, как Кинич его растягивает, потому что они не прекращают смазано и горячо целоваться, и Лини вообще думать не может. Правда всё хорошее имеет свойство заканчиваться, и поцелуи – в том числе. – Я уже готов, хватит тянуть… – у Лини сбитый голос, покрасневшие от поцелуев губы и дрожащие от напряжения ноги, которые то и дело соскальзывают пятками с края стола. – Так издеваться… это превышение должностных полномочий. – Смешно. При этом Кинич не издаёт ни единого смешка и даже не улыбается. Лини радуется, что хотя бы дыхание ему сбил, а ещё вызвал румянец на щеках и нехилое возбуждение, потому что иначе создалось бы ощущение, что у Кинича это всё вообще ничего не вызывает. Он в принципе большую часть времени каменно-спокойный, и Лини раньше думал, что своим тяжеленным взглядом Кинич наверняка пытает преступников. Но в последнее время можно ощутить всё больше проявлений его эмоций. Злость и раздражение. Открытое желание. Веселье или насмешку. А ещё Лини всё чаще кажется, что Кинич на него иногда смотрит с беспокойством и какой-то странной досадой, но то наверняка просто кажется. Хотя он сам начал не так давно ощущать досаду, когда в очередной раз сбегал через окно из участка, а Кинич ему вслед кинул равнодушное «лучше мне больше не попадайся». По сердцу неплохо резануло. Поэтому, собственно, Лини снова попался. Не ради очередной аферы в попытке обеспечить себе и сестре роскошную жизнь – хотя и ради неё, разумеется, – а чтобы просто Киничу снова попасться. Снова его увидеть и снова ему дать порвать свои чулки. – В который раз прошу: расслабься и не зажимайся так, – от неуместных мыслей прямо во время проникновения Лини на секунду грудь сдавливает чем-то вроде грядущих слёз, но от этого быстро удаётся отмахнуться. Просто в такой близости и эмоциональной открытости все чувства усиливаются, поэтому секундная досада способна довести до слёз, если её вовремя не подавить. Лини давит. Потом потоскует из-за внезапной влюблённости в своего врага, а сейчас… – Двигайся, – а сейчас стоит Кинича легонько пнуть пяткой по бедру, чтобы начал уже действовать. – Я не сахарный. – Сахарный, – возражает тут же это наглое чудовище, но двигаться начинает, постепенно набирая темп. Дальше говорить уже не хочется. Обычно Лини не против поболтать, часто может надоесть этим, но сейчас слова теряются, потому что вроде обычный секс на столе, но как-то не до разговоров. Всё одновременно отдаёт привычной остротой, торопливостью и смесью желания со злостью, но при этом есть что-то иное. Кинич раньше не держал его так аккуратно. Не двигался так вдумчиво без тупого желания кончить побыстрее. Сейчас Кинич о нём как будто бы… Заботится? – Твой начальник, – начинает Лини, поднимаясь на локте, чтобы свободной рукой Кинича к себе приблизить и прошептать сведения прямо ему в губы. Ещё бы голова соображала получше, а не плавилась в удовольствии, было бы вообще хорошо. – Там не просто так… – Давай потом. – Хочу сейчас, – идеальное же время. Лини ёрзает немного и слабо изгибается от очередного толчка, потому что удовольствие выламывает его тело. – Он мафию покрывает. Берёт взятки. Он… – Сказал же, что потом, – невнятно ворчит Кинич и затыкает Лини единственным способом из доступных. Прижимается к его губам своими как-то отчаянно и обрывисто, с готовностью принимая тихий стон. Движения его сильных бёдер ускоряются, руки на талии Лини сжимаются крепче, и поцелуй Кинич разрывает с тихим «заткнись», прижимаясь щекой к взмокшей коже где-то в районе виска. Теперь не видно его лица, поэтому Лини за ненадобностью закрывает глаза – всё равно смотреть не на что. Можно сконцентрироваться на ощущении проникающего внутрь члена, горячего и крупного. Можно наслаждаться тем, как Лини вбивают в стол каждым толчком, как наполняют, растягивают, как… – Я скучал… – почти беззвучно шепчет он, ощущая подступающий оргазм, который уже вяжет внутренности узлом. Неизвестно, слышал его Кинич или нет, но он вдруг стонет сдавленно – едва ли не впервые за все их встречи – и берётся за дело с двойным усердием. Лини от его темпа срывает на невнятное хныканье и попытки как-то от всего этого уйти, потому что слишком. Слишком хорошо и слишком много, это уже невыносимо. Кажется, что в момент оргазма где-то рядом раздаётся шелестящее «я тоже», но утверждать точно Лини не возьмётся, потому что ему удовольствие прошивает нервы, а сознание на несколько секунд оказывается где-то дальше и выше. Как будто бы уже на небесах, слишком много всего этого было для бренной человеческой жизни. Слишком хорошо. – Вот теперь можно поговорить, – говорит Кинич, когда они с Лини друг от друга отстраняются, медленно и вяло приводя себя в относительный порядок. – Да, давай обсудим возмещение ущерба за чулки, – брякает Лини, оглядывая свои ноги. Один чулок полностью разодран, второй тоже не в лучшем состоянии. А идти с голыми ногами не вариант, учитывая, сколько на них новых следов от укусов. Паразит Кинич за два месяца ожидания решил отыграться по полной, видимо. Но внезапно в Лини летит плоская шуршащая упаковка со свежими чулками, которые он ловит на автомате и растерянно моргает. – Я же говорил, что в супермаркете видел их, – поясняет Кинич, заметив вопросительный взгляд. – Специально для тебя взял. – Кошмар, чулки из супермаркета… – но выбирать не приходится, поэтому упаковку Лини вскрывает, сразу же натягивая чулки на ноги. – Á quel point suis-je tombé bas… – Ну хочешь и эти порву, раз не нравятся? – Иди к чёрту. Кинич весело хмыкает, проводя пятерней по взъерошенным вихрам своих волос. Теперь они в ещё большем беспорядке, но ему даже идёт. В вальяжно распахнутом пиджаке, потрёпанный слегка, взъерошенный – сексуальный горячий чёрт, ну правда. – Так что там с мафией и взятками? – спрашивает Кинич, когда Лини приводит себя в презентабельный вид и наконец оглядывается в кабинете, сразу взглядом выхватывая обновление и спеша его отметить, чтобы перевести тему. – У тебя аквариум с рыбками! Как здорово! – Лини. – Ну что? – Лини делает обиженный вид, но к Киничу поворачивается. – Я сам не знаю подробностей. Мне обещали заплатить, если добуду информацию. – Налево ходишь, дорогой? Я думал, ты только мой информатор. Лини с притворной досадой разводит руками, лепеча излюбленное «c'est la vie», и собирается тактически отступать к окну, потому что информации у него сегодня ничтожно мало. Может не хватить и тогда всё – прощай свободная жизнь. Но Кинич его манёвр сразу раскусывает и оказывается рядом, крепко хватая за локоть. Тревожный обречённый вздох никак не сдержать. – Мне нечем тебе отплатить сегодня, я всё это время прятался, пришлось залечь на дно, – давно Лини не был таким серьёзным. – И мы же вроде сошлись на пьяной удаче? Доказательств у тебя никаких. – Так можно тебя прямо сейчас на алкоголь в крови проверить, и вся твоя легенда рухнет, – хватка чуть ослабевает, но не пропадает совсем. – Но у меня правда ничего нет, – говорит Лини со всей имеющейся искренностью. – Впрочем, могу узнать больше. Даже законными способами. Кинич пытливо пилит его взглядом с десяток секунд, а потом отпускает и машет рукой на дверь, словно говоря, что уйти сегодня можно по-человечески. Ну да, большая часть сотрудников же празднует до сих пор. Наверняка в отделении почти пусто. – Должен предупредить, – Кинич вновь нарушает тишину, когда Лини уже хватается за дверную ручку. – Я теперь знаю, где ты живёшь. Плохо прятался. – Оу, – Лини хлопает глазами пару раз, а потом бодро улыбается, распахивая дверь. – Тогда жду завтра на ужин. – Но… – К шести! И я не люблю опоздания! Жаль, что Лини во имя театральности момента не взглянул на совершенно растерянного Кинича, который явно не такой реакции ожидал. Но ничего, ещё удастся увидеть весь спектр его эмоций, получится расслабить и сделать доверчивее эту злую полицейскую собаку. Ведь Кинич его сейчас отпустил. А это значит, что «я тоже» Лини всё же не послышалось.