Наивысшее проявление любви

Только б не заплакать. А отчего плакать? От боли. От боли, правда, солдаты не плачут. Но Дантес солдат бесчестный, его поведение едва ли приличное и положенное, но все, кто подмечать подобное умудрялись, свято верили, что, раз он француз, значит знает лучше. Он лучше всех знает как ему хорошо будет, а остальное уже неважно, особенно если стесняет хоть немного. Да, так что он может плакать, Пушкин почти в порошок дробит ему ребра, если это вообще возможно, потому что никогда ему с такой же надеждой на грудь не наступали, не пытались каблуком проломить кость, чтоб Дантес точно-точно задохнулся и глаза ему более не мозолил. Романтика ведь такая скучная, смертельно тоскливая, они ее вкусили на пару, правда не друг с другом. Любое нежное поглаживание щеки обязано сопровождаться ледяным клинком в бок, иначе какая тут индивидуальность? Пушкин за ней гнаться перестал давно, а Дантес характером своим индивидуальный, просто отвратительный. Нажать бы на курок этот, облегчить юноше задачу, но Пушкин жмется к другому виску в поцелуе, и только попробуй, Дантес, застрелиться и не забрать с собой Александра — ему терять почти что нечего, не считая выручку с новых произведений. Ее почти всю Дантес тратит, отчего-то находит куда, хотя выглядит всегда одинаково, но, признаваясь, красиво выглядит. Его бы облюбовать, жаль Саше больше хочется разбить ему губы, сломать нос и вывихнуть ногу, чем правда заглядеться. Но стоит иногда в светлые зеркала глаз вглядываться, особенно когда блестят они больными слезами. Дантес, впрочем, ни разу не сказал, что против. Он тоже хорош, но он не любит руками делать что-то некрасивое, у него кинжал есть — изящный, серебряный, он бы Пушкина им вскрыл, любя бы вскрыл, только он так может. С трепетом и нежностью, целуя границы-края разреза, и у Александра живот весь в шрамах, в красивых, впрочем, шрамах — тонких, резких, линейно-ровных. Он так умело обращается с лезвием, что наверняка когда-нибудь распишется острием прям у него на груди — Пушкин не против. Но сейчас он развлекается, теперь его черед, правда ведь? Дантес строит глазки каждому встречному все балы, но хнычет он только под Сашей. Под его туфлями, ибо руками он его отчего-то не бьет — пощечины не в счет, это нечто слишком-слишком типичное, так не интересно. Дантес привык, что его ласкают. Геккерн был требователен, но даже в его отчаянных касаниях звенела нежность влюбленного и одержимого, но с ним никогда не было настолько же хорошо-плохо-приятно-больно-больно-больно, как с Пушкиным. Он ведь вполне себе добрый, да? Его любят. Но он не любит Дантеса, он свои удары оттачивал только ради него, он сам признавался. Это льстит больше самоубийств после его отказа, больше кучи любовных писем и комплиментов и больше миллиарда франков, которые точно-точно потратил на него Геккерн. Плевать, ему так больно, что дурно, и так дурно, что хорошо, он хнычет тихонько, а потом воет раненым зверем вместе с хрустом чего-то — он давно перестал соображать что же ему там ломали так старательно. Пушкин опускается рядом, целует шею, нежно целует, ласкает. — Все хорошо, все хорошо… Вылечим, сейчас найдем лекаря.. — утешающе звучит где-то сверху, Дантес жмурится, вскрикивает, когда его за руку хватает. Сломал, как обещал. Обещал же?  — Мне больно, отпусти, будь добр. — Я знаю, что больно. Пушкин улыбается и жмет чуть сильнее. Он не садист, ему не нравится, когда больно людям — ему нравится, когда больно Дантесу. Жорж хнычет, но терпит, губу кусает. Больно, наверное, кусать разбитую губу. Ранка кровит, ее то и дело пытаются зализать. Пушкин бы сам зализал, если бы скучно так не было, потому он лижет дантесовскую щеку — в качестве утешения, не ласки. Ласкать Дантеса нужно иначе и только иначе, его нужно кусать и тихонько царапать, ему нужно зализывать раны и вылизывать обветренные губы, выгоняя на мороз. Он любит мучиться. Любит, когда его мучает Пушкин, хотя из раза в раз клянётся, что писаку ненавидит всей душой — выгибается в спине, красиво-красиво выгибается, когда на него льется свечной воск. Они ожоги вдвоем лечили, вместе переживали за Дантеса. Впервые за него переживал кто-то кроме барона. Геккерн сначала клялся, что, ежели Дантес не жаждет сказать, сам узнает, кто мучает его сына — вполне ясно Шарль дал понять, что дело это совершенно не его. Домой вернулся с простреленным бедром. Счастливый. Пушкин целовал рану, пачкал губы кровью, улыбался красиво. Сашей бы любоваться век, особенно израненным — он так вздыхает томно, движения его так неспешны, осторожны, у него руки дрожат красиво. Дантес его любит, по-особому любит. Он никого не любил так же безвольно-бессмысленно, но Пушкин его чувства умело делит. Да, сейчас все пройдет. Его поят горячим чаем, в извинение. Ему тянут ложку морошки, Жорж смеется, но пытается съесть пару ягод, ему кисло, а он хочет приторного, чтобы рука ныла не так ощутимо. — Утешь меня, Саша. Пожалей, как женушку свою, — Шарль лукаво улыбается. — Нет у меня больше жены.  Ему опять руку жмут, но ложку с ягодами тянут. Надо побыть покорным, но одно дело — быть покорным с Геккерном, когда от этой покорности тошно, больно в душе. Не хочется. Другое — с Сашей. С ним просто больно. Физически. Он берет очередную ягоду в рот, старается привыкнуть, улыбаться, потому что его за это пожалеют. Его жалеют куском сахара, ему правда этого не хватало, безумно не хватало. Ему хватало соли на израненных губах, и укусов по укусы, а сладости не хватало, ни в словах, ни в десертах — он чувствует чужой язык у себя во рту, и это почти пошло — писака так жаждет его касаний. Нерешительно, но Жорж обхватывает целой рукой чужую талию. Это ведь считается за нежность, да? Он завтра, ну, или когда рука заживет, будет резать чужое тело и сыпать соль под чужие вскрикивания с подобострастием таким же, каким пялит сейчас в чужие глаза. Еще поцеловать, и совсем полюбовно будет — аж тошно думать о таком. Пушкина щипают неловко, чтоб не расслаблялся зазря. Дантес нежным быть умеет, он любит нежность с больным чем-то мешать. Пушкин не очень любит мешать что-то с чем-то, ибо в этом смысле он человек безумно четкий, но нужно иногда миловать Дантеса — лишний раз провести нежно по щеке, растрепать темные кудри, поцеловать любяще-тянуще, пока руки обхватят шейку почти лебединую. Если француз умрет у него на руках, он умрет подобно лебедю. На фарфоре его кожи давно не заживает большинство ран, так что он умрет лебедем красивым-раненым, миленьким. Дантес в своих страданиях безумно миленький, а ежели поджечь его — как будет голос нежный звучать? Окрасится ли той болью, которой жаждал так долго Пушкин, иль Дантес сможет сдержаться, совсем слегка? Думать о разрушительном настолько попросту страшно. Одно дело — жечь воском и тушить спички, другое — поджигать. Совершенно другое, ибо Дантес не сможет поджечь его в ответ, только если утянуть с собой в пламя, но тогда он будет не самым неотразимым, потому и не утянет. Жестокость и самолюбие дантесовские зависели от неотразимости его вида, ловко мешались со стыдом, когда что-то взор холодный не устраивало. Это забавно, забавнее, на насмешки Александра, бить в доме зеркала и резать ими. Необычно ведь, больно по-особенному, правда же больнее. Дантес ненавидел учебу, он без понятия почему так, ему «юность» диктовала прогулы и балы, она же диктовала отчего-то всегда верные ответы. Можно ли считать Жоржа гением? Гений не изнывает под другим гением от боли, гений не хватается за чужие плечи, как за способ спастись. А Дантес хватается почти всегда. Только сейчас держится, и его осторожно приподнимают. Он, заляпанный и измученный, красивый до безумства. Лучше, чем обычно. Его мундир белоснежный быстро-быстро кровь впитывает, багрянеет вместе с горизонтом. Уж вечерело. Они заигрались, точнее заигрался, кажется, именно Пушкин — Жорж просил перестать с час назад, хотя давно должен был привыкнуть к тому, что его редко слушают. Обычно — это да, это обязательное подчинение и потакание. Дантес правда заслужил покорных любовников, но раз для кого-то плотские утехи — высшая степень проявления любви, для них насилие будет наивысшей. Это, зато, отлично от всех остальных, Дантес так и хотел, ему никто иной уже и не нужен, ибо Саша в себе совмещает все, чего ему не хватало. Жестокость лелеющую, нежную, любовь — едва ли, правда, любовь к нему непосредственно, но любить истязать — тоже любить, правда? Для Шарля да, а он, повторяясь, эгоист абсолютный. Если для него да — для всех да. Без исключений, если исключения просит не Пушкин. Пушкин главное исключение его жизни, так что ему можно все-все-все. В целом, даже выколоть глаза. Но при условии, что он позаботится о Дантесе как о своей когдатошней возлюбленной. Его шею опять целуют мягко, по голове гладят. Осторожно, аж плакать хочется. — Скоро все пройдет. Я уж постараюсь, ты ведь знаешь меня. Не переживай, Шарль… — Саша шепчет с каким-то особенным воодушевлением, гладит-гладит-гладит. Дантесу остается хмуриться, смеяться, но смириться со своей сегодняшней участью. Это ведь лучше боли? — Не переживаю.