Под сенью сакуры

      — Так Вы и правда выживший каэнриец?       — А Вы и вправду глава иназумской комиссии? Так, слово за словом, двое мужчин разговариваются за чаем в поместье Камисато. Изначально их разговор был похож на игры вежливости — кто проявит больше показного лицемерия с милейшей улыбкой. Но чужеземец заинтересовал Аято, как и Дайнслейф был заинтригован этим скрытным дельцом. И, после официального знакомства, старший Камисато решился пригласить этого не слишком общительного рыцаря в своё поместье для более неформального общения. На счастье, Аяка была в хлопотах и заботах о ближайшем фестивале, и Аято был только рад передать свою часть работы инициативной сестре под бдительным наблюдением верного Томы, и потому в доме клана Камисато глава и его гость были наедине — всех слуг от лишних ушей и глаз Аято подальше отослал. Струится ароматный чай по пиалам, вьющийся дымкой пара прямо к потолку, и Дайнслейф, выждав, следом за хозяином делает осторожный глоток.       — Да, я глава комиссии Ясиро, — мягко улыбается Аято, слегка наклоняя голову. — Но Вы ведь не ответили на мой вопрос?       — ...всё верно, я выживший каэнриец, — произносит Дайнслейф, слегка отодвигая чёлку с глаз. — Видите мои зрачки? По ним и можно отличить моих соотечественников.       — Занятно-занятно... Аято и в самом деле внимательно рассматривает голубые глаза Дайна, словно изучая до мельчайших деталей — усталые морщины около глаз, тень от века, из ультрамарина переходящая в бледно-голубой под искусственным освещением в поместье, и, конечно же, тёмные, почти чёрные зрачки в виде звёзд, бдящие за взглядом самого Камисато. От настойчивого прямого взгляда ему становится не слишком комфортно, и он прикрывает глаза.       — Я не так много знаю о Каэнрии. Можете ли рассказать что-нибудь занятное? Дайнслейф выдерживает паузу, задумываясь, прежде чем ответить. Его взгляд растерянно изучает фигуру Аято, полную особого достоинства и выдержки — несомненно, привычка как главы комиссии. Какое-то время они наслаждаются чаем в тишине, пока, наконец, и Дайн не закрывает глаза, вдыхая аромат изысканного напитка.       — Если не хотите...       — Да нет. Я просто не знаю, о чём именно рассказать, — слегка пожимает плечами Дайнслейф и ставит пиалу на стол. — Что Вы хотели бы услышать? Дайнслейф и впрямь умеет заинтриговать. Аято заинтересованно отставляет пиалу следом и снова смотрит в глаза каэнрийца — на этот раз с нескрываемым любопытством.       — Как она была устроена? Много ли таких выживших, или Вы единственный в своём роде? И... Сумеречный Меч терпеливо отвечает на каждый из вопросов, пока Камисато молча внимает каждому слову. Взамен он делится информацией об устройстве Тейвата — всё же, с момента последнего путешествия Дайнслейфа по землям богов, изменилось многое, даже в одной только Иназуме. Неспешная беседа затягивается — в один день не укладывается всё то необъятное, чем можно было описать Каэнрию и что мог рассказать Дайнслейф, как и невозможно пересказать все события мировой истории. В следующий раз они встречаются на отдалённом островке неподалёку от основного острова. Сидя в тени развесистой сакуры и наслаждаясь лёгким бризом, двое мужчин вели спокойный диалог обо всём — о богах и людях, глазах богов и проклятьях (и оба не удерживаются, чтобы продемонстрировать свои навыки друг другу; оба втайне восхищены), о родных и сослуживцах... Эти встречи повторяются день изо дня, и когда солнце в который раз сменяет луну, почти с материнской любовью лаская дитя Бездны по пути на этот уединённый остров, он ощущает, что ждёт этой встречи. У Дайнслейфа была привычка приходить намного ранее назначенного часа — времени у потерянного осколка павшей нации было более, чем предостаточно, и посидеть одному в тишине, наслаждаясь видами безграничной водной глади, было для него неким ритуалом. А затем... затем появлялся Аято, неизменно извиняющийся за опоздание, которого и не было, и они продолжали медленную тягучую беседу на том же, на чём и закончили в последний раз. Иногда глава клана приносил закуски в виде традиционных иназумских сладостей или же свой любимый напиток — молочный чай с шариками тапиоки. И в такие встречи, пусть они и не были слишком частыми, Дайнслейф ощущал в них... умиротворение. Это чувство, казалось, он утратил вместе с гибелью своей страны и своих людей. Но сейчас, то слушая негромкий вкрадчивый голос Аято с его тихим вежливым смехом, заставляющим Дайнслейфа улыбаться в ответ, то рассказывая о мире, который был погребён и уничтожен руками Селестии и её богов, и неизбежно встречая обеспокоенный внимательный ледяной взгляд, то в тишине наслаждаясь компанией понимающего человека, с которым и молчание было не в тягость, Сумеречный Меч ощущает, как нежное тепло спокойствия растекается по всей его проклятой сущности. Каждый раз, стоило ему услышать шелест травы под ботинками главы комиссии Ясиро, он с удивлением отмечал, как мгновенно трепетало его сердце и тут же успокаивалось. Дайнслейф не мог не признать — он начал и сам ждать этих встреч. Именно в одиноком Камисато, извечно занятым в своих бесконечных делах и обязанностях своей должности, нашёл своё утешение проклятый мечник, будто два потерянные души нашли друг друга. И сам Аято, хоть и никогда не говорил напрямую об этом, но столь же жаждал этих встреч. Иногда мрачный образ каэнрийца всплывал в его памяти, словно напоминание, посреди собраний, и сосредоточиться на делах становилось труднее. И когда на очередной из встреч тяжёлая рука рыцаря случайно накрывает руку Камисато во время очередного рассказа о павшем королевстве, тот не отдёргивает, а с неслышной усмешкой кладёт уставшую от работы с бумагами голову на крепкое плечо Дайнслейфа. Струятся светлые голубые волосы по чёрному плащу, пока Аято с закрытыми глазами слушает бархатный голос, повествующий об историях далёкого прошлого.       — Засыпаете?       — Нет, — и снова тихий смех заставляет Дайна мягко улыбнуться. — Мне приятнее слушать Вас так. Информация воспринимается лучше.       — Хорошо. Незаметно для себя и сам потерянный мечник кладёт свою голову на голову Аято, а его голос становится тише. Возможно, именно так и должны были встретиться две заблудшие души, преданные своим странам, людям и близким.