Gold

Осенний вечер вязким воском стекал по стенам старого поместья, окрашивая потемневшую от времени каменную кладку тоскливыми бледными бликами света, только вот никто этого особенно не замечал. Гости то и дело переглядывались. Размытая, будто отцвеченная временем, но всё ещё кичливая в своей гордыне аристократия. С ними политики с выгоревшими до блеклости глазами, бывшие Пожиратели Смерти, впрочем, не питавшие и тени былого энтузиазма в своей верности старым идеям. Все они обращали свои взгляды к центру зала не столько с интересом, сколько с тоскливой необходимостью знать, что их ждет. А посреди всего, будто памятник самому себе, стоял Гарри Джеймс Поттер. Всё ещё герой, но уже не мальчик, уже не тот, кем его считали когда-то. Неестественно выпрямленный, одетый в вычурный фрак цвета запекшейся крови. Волосы его были зализаны назад плотным слоем геля, а на губах не было и тени прежней мальчишечьей улыбки. — Мы больше не будем прятаться за масками, — начал он медленно, почти лениво растягивая слова, как человек, давно уставший от чужого невежества. — Нас учили сдерживаться ради тех, кто боится. Нам говорили, что сила — это угроза, если не умеешь её контролировать и скрывать. Учили дисциплинировать ум. Но всё это ложь! Удобная тем, кто слаб и хочет, чтобы и другие были такими же. Он двинулся вперед. Медленно. Скользя между рядами, заставляя гадать, на кого следующим упадет его блеклый взгляд. И в зале тут же стало гнетуще тихо. — Я крайне рад видеть сегодня всех присутствующих. Все вы — остатки старого порядка. И, возможно, вы всё ещё надеетесь, что некий компромисс будет приемлем. Но я скажу вам правду. Мир, построенный на компромиссах, не стоит ни одной капли крови, которую мы пролили в войне с Волан-де-Мортом и его приспешниками. Он сделал паузу, взгляд его скользнул по присутствующим, оценивая реакцию. Намеренно задумчиво он прокрутил в руках бокал. На его запястье, чуть выше кости, золотом было выжжено имя: «Драко Люциус Малфой», открытое чужому взору, кажется, слишком демонстративно. Впрочем, никто на это не обращал особого внимания. После войны не было в магической Британии такого человека, который не знал, с кем судьба связала национального героя. — Сила — не грех. И не преступление. Это способ защитить тех, кто нам дорог. И это то, что я намерен вернуть магическому миру, — продолжил он, не глядя ни на кого в частности. — Сильные должны вести. Остальные — подчиняться. Так было всегда. Так будет снова. Еще пара шагов, и он остановился рядом с Малфоем. Молчаливый, бледный, трагически вытянутый в профиль, он стоял немного в стороне ото всех. И его серые, подернутые дымкой глаза походили сейчас на ничего не выражающее стекло. А Гарри, будто не замечая, поднял бокал в знак конца своей речи. Почти чернильного цвета вино блеснуло в свете отблесков пламени, и гости, один за другим, последовали его примеру. — За новые порядки, которые мы установим вместе! Гул аплодисментов смешался с резким, до боли знакомым стеклянным звоном бокалов. Побежали перешептывания, осторожные комментарии. Кто-то тянулся к Поттеру с вопросами и притворным, льстивым интересом. Кто-то, наоборот, медленно отступал, держась ближе к выходу из зала. Остальные смотрели или с безразличием, или со спокойным смирением уже сделанного выбора. А Гарри не уходил далеко. Ему было достаточно пары слов, пары вежливо натянутых фраз на каждого, кто подходил. Омерзительно безупречная светская рутина лишь обтекала его, не касаясь по-настоящему. Он, в частности, не обращал особого внимания ни на кого из присутствующих. Смотрел лишь на Малфоя. И взгляд этот, возвращающийся раз за разом, был тем тяжелее, чем дольше длилось молчание между ними. Тонкая трещина пробежала по безмолвию, когда рядом возник Амикус Кэрроу, удачно выбравший нового хозяина в попытке спасти свою шкуру. Так, впрочем, сделали почти все бывшие пожиратели. Драко едва ли мог вычленить что-то из чужого диалога, пока речь не коснулась непосредственно его. — Как же интересна бывает судьба, — он кивнул в его сторону. — Действительно, — безучастно отозвался Гарри. Он бросил взгляд. Не на того, с кем разговаривал, а на Малфоя. И тот дрогнул, почти неуловимо отпрянул еще назад, поддавшись неожиданности. — Инстинкты ловца, — Гарри почти усмехнулся, голос его стал чуть мягче, но звучала в нем далеко не ирония, — не пропадают даже спустя столько лет. Талант, стоит признать. Губы Малфоя едва заметно изломились в выражении, пугающе отдаленно напоминающем улыбку. А Кэрроу прищурился, впившись в него жадным взглядом, как в выставочный экспонат. — Вам повезло с сабмиссивом, — сказал он, не скрывая нескромности. — И красив, и породист. И, по-своему, даже воспитан. Гарри медленно обернулся и впервые, кажется, посмотрел на того, с кем разговаривал. — Я благодарен тебе за наблюдательность, Амикус, — он сделал паузу, — но не думаешь ли ты, будто имеешь право судить о том, что принадлежит мне? Мой сабмиссив — не тема для пересудов и уж точно не для твоей праздной любознательности. Он вновь сделал паузу, будто выжидая, давая возможность исправить то, что исправить уже нельзя. — Думаю, ты хочешь извиниться. — Подсказал он. После этих слов тот, побелев от испуга, покорно склонил голову и пробормотал что-то совершенно пустое, впрочем, как и всё, что он когда-либо говорил. — Нет, — поправил Гарри, — Не передо мной. Он положил ладонь на спину Драко, едва надавив, подталкивая вперёд, выставляя перед собой. Кэрроу же сжал зубы, всем видом давая понять, что не испытывает и капли уважения к Малфою, но всё же выговорил: — Прошу прощения. Этого больше не повторится. А вино всё текло, время застывало. Только лишь воск всё стекал со свечей, напоминая о движении жизни. И Драко всё стоял, лишь изредка поднося хрусталь к губам, но так и не делая глоток. Он держался, кажется, только потому, что если бы отпустил себя, то просто рухнул на дубовые полы мэнора. А кто-то смеялся на фоне. Может, тот, у кого совсем не осталось страха и совести. И всё было слишком красиво. А вычурней всех он. Идеально белая ткань с отливом русского золота по краям манжет, по тонким, незаметным швам жилета, по краю воротника, почти душащего шею. Белые перчатки идеально скрывали руки, и никто никогда не спрашивал, что там — ожог ли, шрам, метка. А он никогда и не снимал. И только накидка — не бордового, нет, а того ярко-алого цвета крови, что за секунды застывает на руках, тяжелой пеленой спадала с плеч, почти касаясь пола. И всё в нём — и волосы, и губы, и взгляд — было бледным до неправдоподобия. От волос до ресниц, от кожи до жестов. До неподвижной сдержанности, в которой пряталась истерика, тлеющая где-то между лопатками. В этой зале, затянутой красным и золотом, было одновременно слишком людно и всё же мучительно пусто. Шорохи, голоса и звяканье бокалов раздавались как из-под толщи воды. Невольно он всё искал знакомые лица среди толпы и, к мучительному разочарованию, находил их среди своих. Забини и Нотт стояли у дальней стены с лицами, выдававшими одновременно замешательство и напряжение, и лишь изредка переговаривались, склоняя друг к другу головы. Где-то рядом с ними всё маячила Паркинсон, явно не находившая в себе смелости отойти дальше. Где-то в зале Драко видел и родителей всех троих. Всего на мгновение он пересекся с ними беглым взглядом и едва заметно качнул головой, сам не зная, что это должно означать. «Не волнуйтесь?» — думал он. «Не вмешивайтесь в это?» «Не уходите?»             Но в этот момент он поймал на себе взгляд Поттера, стоявшего почти плечом к плечу с ним, и вновь отвел глаза в пустоту. А к ним все подходили. Спрашивали. Смотрели с непередаваемым интересом. Кланялись, произносили приветствия, натягивая улыбки до прозрачности. И каждый смотрел на Поттера так, словно пытался понять: где в нём конец героя и начало нового диктатора? Где тот тонкий срез, что разделяет харизму и фанатизм? Гарри, в сущности, не отвечал никому всерьёз. Только лениво скользил по лицам присутствующих и то и дело возвращался к одному. И вот в их сторону, заставив часть гостей расступиться, направился высокий темнокожий волшебник с таким решительным выражением, на котором привычная сдержанность трескалась, как иней. — Кингсли, — лениво бросил Гарри, играя с серебряной цепочкой, тянущейся от рукава его манжета. — Чем обязан такой честью? — Я пришел сюда, только чтобы сказать тебе, Поттер, что я приложу все усилия, чтобы ты не добрался до поста Министра магии. — Раскатистыми басом заявил он. — Люди не примут такие перемены. Ты теряешь позиции. Народ тебя не поддерживает. Поттер не ответил сразу. Повернулся медленно, будто растягивая момент, намеренно накаляя ситуацию. — Тогда не будет народа, — отозвался он. — Какой от них толк, если они слабы? — Даже из Священных Двадцати Восьми почти никто тебя не поддерживает! Гарри, это безумие! — Кингсли шагнул ближе, будто всё ещё надеясь на остаток моральной трезвости в том, кто стоял перед ним. — Распусти этот шабаш. Прекрати всё. Ещё не поздно. Гарри наконец обернулся. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной, выжженной усталости. Взгляд скользнул мимо Шеклболта к Драко, который уже сосредоточился на наблюдении за краем собственной мантии. — Мне это неважно. Я говорил, мне нет дела до чьего-то происхождения, — голос его стал ещё более расчленённым, он повернулся к Драко, как поворачиваются к чему-то слишком знакомому, чтобы опасаться, и слишком уязвимому, чтобы сдержаться. — Интересно, — глаза его сверкнули неестественным блеском, — я слышал, дети от близкородственных браков часто бывают… тупыми. И уродливыми. Ты не согласен? — Конечно. — Драко кивнул, все еще глядя в пол. — Это так. Кингсли тяжело выдохнул, очевидно раздраженный полным игнорированием его слов. — И кто имеет право решать, кто силён, а кто нет? — проговорил Кингсли, пытаясь всё же воззвать к остаткам чужого благоразумия. Гарри улыбнулся. — Я. Шеклболт побагровел. Он попытался было вставить ещё одну реплику, но Гарри только слегка усмехнулся. А все мотыльками на свет оборачивались в их сторону, привлеченные разговором. И в этот момент, кажется, похолодело. Весь зал, который ещё недавно был полон шума и движения, замер. Даже тоскливая музыка, доносившаяся с дальнего балкона, будто оборвалась. А Гарри всё так же лениво взмахнул палочкой, и на длинном дубовом столе с вычурными ножками выросла кипа пергаментов, чернильницы, перья. — Что ж, тогда перейдем к части более торжественной. Пришло время вновь подписать свои жизни и будущие ошибки. Никто не смел двигаться. Но все уже знали, кто выйдет сейчас вперед, и все же ждали, отдавая дань моменту театральности. А Гарри вновь склонился ближе к Малфою, придавая этому действу еще большей демонстративности. — Будет очень показательным, если ты подпишешь первым, — прошептал он шипящим шепотом. — Это заставит остальных последовать. И он шагнул вперед. Прямо, выученно, пусть и дыхание его сбивалось. Все взгляды разом впились в его фигуру. Он лишь взял перо, отточенным годами практики жестом окунул конец в чернила. Те, густые, смоляно-чёрные, пахли железом и сажей. И вывел имя. Изящно, каллиграфично, как и следует. Всё в нем дрожало, кроме почерка. И вдруг тишина дала сбой. Сломалась. Прорвалась через губы неосознанно. — По крайней мере, теперь кровь будет проливаться легально. Пауза. Невероятная, глушащая всё живое. Кто-то отставил бокал, кто-то вдохнул слишком громко, а кто-то застыл в нерешительности. А Гарри повернулся. Размеренно, тягуче, даже как-то по-змеиному. Стекла его очков блеснули в отблеске пламени свечей. — Повтори, — сказал он, всё ещё сдержанно. Но уже не мягко. И Драко, с лицом почти стеклянным от страха, покачнулся. — Я хотел сказать… это практично. Законно. И снова — тишина. Мучительная, тоскливая. Кажется, каждый понимал свое. Кто-то — впервые. Кто-то — слишком поздно. А Гарри смотрел на него. Смотрел так же долго и без малейшей намека на выражение. В его глазах не было гнева. Только густое, бездонное ожидание, и от этого становилось только страшнее. — Я, — произнёс Драко торопливо, — я лишь… Но уже было поздно. — Пойдём, — сказал Гарри, не оборачиваясь к гостям. — Сейчас же. Он ни на тон не повысил голоса. Но воздух вокруг все равно дрогнул, как от удара непростительного. Оба с невозмутимым видом вышли из зала, оставляя за собой бесконечность поводов для пересудов, и прошли в одну из комнат. Дверь с глухим звуком закрылась. Стало мучительно тихо. — Ты забыл, кто ты, — начал он медленно. — Или тебе нужно, чтобы я напомнил? Ответа этот вопрос, впрочем, не требовал, и потому Драко только стоял из мрамора высеченной статуей. — Ты поставил меня под сомнение на публике. Ради чего, позволь спросить? — Гарри подошёл к нему вплотную, так что дыхание выжгло кожу, и схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Я дал тебе имя. Статус. Дал тебе возможность стоять рядом. А ты решил… думать. — Пальцы на коже сжались. Не до боли, но до осознания своей безнадёжности положения. — Запомни. Ты не думаешь. Ты соглашаешься. Всегда. Он оторвался от него, слегка наклонив голову, как бы давая время на ответ, но в комнате снова воцарилась тишина такая гнетущая, что дышать почти невозможно. Лишь Драко, в ту секунду, когда из-под его зубов вырвался почти не слышный вздох, слабо повернулся, но так и не сказал ни слова. А чужая рука скользнула выше по скуле, и в следующее мгновение тишину комнаты разорвал хлесткий звон удара. Кожу обожгло болью, щека заалела, но пальцы Гарри тут же скользнули вверх движением почти нежным. Почти успокаивающим. — Посмотри на меня, — потребовал он. — Повтори то, что я только что сказал. В ответ на молчание звон пощечины вновь прорезал неподвижность. Голову мотнуло вбок, губы дрогнули в немом вскрике. И только после этого Драко действительно поднял на него ничего не выражающий взгляд, с которого давно содрали всё живое. Только кожа под глазами покраснела, выдавая, выдавая ту последнюю, ещё не умершую в нём способность чувствовать. — Ты хуже всех. С этими словами он отлетел к шкафу, плечом врезавшись в дерево, которое будто тоже не выдержало. Антикварная мебель застонала. Малфой — нет. Еще один толчок назад, и он рухнул на кровать, безвольно распластавшись на покрывалах. Гарри навис над ним, коленом упираясь в матрас сбоку. Руки его легко, почти искусно сошлись на чужой шее. Так, чтобы воздух стал редким. Чтобы голос больше не казался доступным. И Драко не двигался. Не плакал. Не дышал. Только бледные губы зашлись в подобии звука. И он, может, хотел бы забыться прямо сейчас, в этой паузе между вдохом и вечной тишиной. Но хватка ослабла, его издевательски быстро отпустили, в наказание позволяя дышать вновь. — Повтори. — приказал Гарри. Но Драко не произнёс ничего. Только судорожно втянул воздух, хрипло, с характерным сдавленным звуком, будто чужие руки всё ещё оставались на его горле. — Я не понимаю, что тебе не нравится, — голос Гарри оставался ровным, почти задумчивым, — твой дом? Статус, которого ты совершенно не достоин? Подарки? Вещи? — он резко потянул за лацкан, и несколько пуговиц с характерным треском отлетели от фрака. — Или, может быть, ты недоволен этим нарядом? Цветом? Тканью? Иначе я просто не понимаю, чем ты недоволен? Неужели так трудно просто делать единственное, что от тебя требуется, — слушаться и кивать, когда нужно? — продолжал Гарри. Он склонился ближе, скользнув пальцами к вороту рубашки, теперь уже неспешно расстёгивая верхние пуговицы, оголяя шею, на которой слишком ясно виднелись следы прикосновений, которые нельзя было спутать с лаской. — Я не хочу причинять тебе вред, Драко. Не хочу. Но ты вынуждаешь. А Драко всё ещё молчал, и в этом молчании было что-то нечеловеческое, и они оба знали: если бы Малфой мог, он бы закричал, вырвался, вцепился бы в кожу и после бежал. Но вместо этого только смотрел взглядом, в котором тонули все прошлые попытки. — Тогда отпусти, — почти беззвучно выдохнул он. — Просто отпусти. И ты никогда больше меня не увидишь. Гарри, вместо ответа, наклонился. Рука его коснулась светлых волос, мягко убирая непослушную прядь со лба. — Нет. Такая удача — встретить того, кто предначертан судьбой. — Голос его стал почти бархатным. — Ты — мой. Потому что я — всё, что осталось, когда ты потерял всё остальное. И ты это знаешь. Даже если молчишь. Пальцы, все еще утянутые в белую ткань перчаток, мелко подрагивали. Не от холода. От внутренней разломанности, что расползалась в нём, медленно, предсмертно красиво. Если бы он мог — впился бы в собственную кожу, разодрал бы до крови, лишь бы вновь почувствовать, что может что-то контролировать. Но он не мог. И Гарри взял его руку, медленно выворачивая предплечье внутрь, заламывая руку за спину до хруста натянутых сухожилий, заставляя тело подчиняться следом. — Говори, — приказал он, сжав чуть сильнее. Ответа ожидаемо не последовало. Только тяжелый, сдавленный выдох куда-то в одеяла. И Гарри, не отводя взгляда, переплел их пальцы, резко выворачивая чужое запястье под неестественным углом. Малфой дернулся, и резкий вздох, больше похожий на шипение, сменился беззвучным криком. — Этого не повторится, — прошептал Драко, срываясь, цепляясь за роль, которая ещё хоть как-то его защищает. — Не повторится. — Правильно, — одобрительно кивнул Гарри. — Молодец, Драко. Он выпустил чужую ладонь не сразу, мучительно плавно, будто проверяя, не переусердствовал ли. Не сломал ли. На бесконечно долгие секунды запястье задержалось в хватке, прежде чем безвольно опуститься в белизну покрывал. Безмолвные слезы впитывались в шелковистую ткань, оставляя едва заметные влажные следы. Драко не плакал. Но глаза просто слезились против его воли, а он, кажется, и забыл, как моргать. Гарри смотрел на него долго, скользил взглядом по стеклу чужих глаз с той уродливой нежностью, что предшествовала жестокости. А после склонился ниже, вытер его щеку тыльной стороной ладони. — Не делай такое лицо, — тихо сказал он. — Мне не нравится. И вновь никакой реакции не последовало. Он провёл пальцами по виску, по линии скулы, затем чуть коснулся губ, будто пробовал вспомнить, какими они были на вкус, потому что не целовал. Что угодно делал, всё себе позволял, но никогда не целовал. Больше нет. А потом ближе, ещё ближе, пока дыхание не стало резать кожу, уязвим о живую кожу. — Ты помнишь, как говорил, что любишь меня? — прошептал Гарри. Пальцы его скользнули вниз по ключицам. Там, где на коже было вырезано его имя. Не золотом. Шрамами. — Помнишь? — Я любил не тебя. Гарри не пошевелился. Даже взгляд не изменился. Только кривая усмешка тронула уголок его губ. Он поднялся с кровати и посмотрел на Драко сверху вниз, будто ставя на этом точку их разговора. — Зато все, кто любил тебя, уже мертвы. Стеклянные глаза Малфоя не дрогнули. Он так и лежал, раскинувшись на одеялах и буровя взглядом пустоты. А Гарри подошел к массивному шкафу из черного дерева и, спустя непродолжительные поиски, швырнул в его сторону красного цвета смокинг с замысловатой вышивкой на манжетах. — Встань, — приказал Гарри, оборачиваясь. — Приведи себя в порядок. И, прошу, — он сделал шаг ближе, окинул его тем же взглядом, в котором сквозила не усталость, а вечное раздражение, — не порть настроение моим гостям. Натяни на своё лицо хотя бы подобие счастья. С этими словами он отвернулся к зеркалу, не дожидаясь ответа. Драко сел. Медленно, будто заново учился двигать конечностями. Ткань была тяжёлой, и он сжал край в руках. Не крепко, достаточно, чтобы почувствовать. Крепче и не мог. Руку саднило болью при малейшем движении. Смокинг сел странно, слишком плотный, слишком узкий, будто пошитый на другого. Ткань сдавливала грудную клетку, душила. Но он не поправил. Только застегнул вновь пуговицы на рубашке, едва заставляя пальцы слушаться. Одну, вторую, третью. И так до самого горла. Гарри стоял у зеркала и улыбался собственному отражению, пока в зеленых глазах простиралось небо над пепелищем. — Я всегда считал, что красный тебе идёт больше, — добавил он. Драко ничего не ответил, только шагнул вперед, краем глаза замечая, как размылось золото на чужом запястье.