идеальное решение

Феликс иногда настолько прямолинейный — хоть стой, хоть падай. И, если бы был хоть малейший шанс понять, что иногда творится в его хорошенькой головушке, было бы хоть немного легче, но такими умственными способностями обладает разве что Хёнджини, который, в общем, и не удивляется никогда. Порой Феликс задаётся фундаментальными вопросами бытия, и тут же, не задумываясь о последствиях, задаёт их тому, кто, по его мнению, прямо вот сейчас, способен дать исчерпывающий ответ. Как правило, эта честь обрушивается на и без того болезную от обилия задач голову Кристофера Бан Чана. Был бы он не такой добряк, взмолился бы о пощаде, но что есть, то есть. Приходится откладывать работу, какой срочной она бы ни была, и напрягать загруженные нотами, рифмами, пунктами расписания, планами на будущее, тяжкими мыслями и самобичеванием извилины, чтобы постараться ответить хоть что-то сносное. Чего бы ради? Можно было бы отмахнуться, или ответить первое, что в голову взбредёт, но. Всегда есть это «но». Феликс Ли, всей своей непосредственной и наивной душенькой верит Чану и считает его слова истиной в последней инстанции. Поэтому приходится нести ответственность. Опять. Вот как сейчас. Уже какие сутки, проведённые почти без сна, Чан бьётся над сонмом задач, основной из которых является всё никак не дающаяся новая песня: припев уже готов и он кажется идеальным, в дуэте Чонина и Сынмина он будет звучать буквально восхитительно. Но вот куплеты — что мелодия, что текст, — никак не даются, и всё кажется недостойным уже созданного хука. Беда просто с этой песней. И не отпускает же, чешется где-то на грани сознания, словно вот-вот зазвучит в голове. Но, — увы и ах, — в голове только раздражение и всё более настойчивое желание с кем-нибудь подраться, хоть иди и выбешивай Минхо. Минхо парень славный и всегда помогает скинуть гнетущее напряжение, помахав кулаками. Но у Феликса иные планы. Он входит в студию без стука и даже без привычного стакана кофе, который он литрами таскает лидеру, если тот с головой погружается в работу. Просто заходит, присаживается на край компьютерного стола, и принимается сверлить задумчивым взглядом абсолютно чёрных глаз. Чан поднимает на него голову и устало стаскивает наушники на шею, немного нервно улыбается, мол, я не особо окей. — Ты в курсе, что сейчас четыре утра? — Да?.. — Да. А ты в курсе, что ты не выходил отсюда уже двадцать девять часов? — Серьёзно? — Ну не особо тянет на шутейку, хёнчик. Ты что, задумал такое долгое и героическое самоубийство? Так это несправедливо, как мы все без тебя? Чан тяжко вздыхает и трёт затёкшую шею, сняв наушники, и тут же болезненно кривится. Да, он что-то совсем заработался в этот раз, чёртова песня. Уловив гримасу боли на лице старшего, Феликс легко соскальзывает со стола, заходит Чану за спину и, бесцеремонно оттянув ворот его футболки к лопаткам, мягко вжимает пальцы в напряжённые мышцы под горячей кожей. — Ты бы хоть кондей включил, дурень. Тут душно, как в сауне. Чан хмурится и ведёт плечами. — Не делай так, пожалуйста. — Чего это? Ты же любишь массаж, и сейчас тебе действительно нужно расслабиться. Ты как камень, весь твёрдый. — Мне… не очень приятно. Чан звучит очень странно, словно он решил… соврать. Словно ему приятно на самом деле, но есть что-то, что не даёт ему позволить себе помочь. И вот на этом моменте логика в голове Феликса из человеческой поворачивает в истино феликсовскую, потому что он спрашивает, чуть наклонившись к ноющему от долгого ношения студийных наушников уху: — Слушай, а ты когда-нибудь занимался анальным сексом? Чан сначала несколько секунд тупит, обрабатывая суть вопроса, потом краснеет и вжимает голову в плечи. — Ну и вопросики у тебя, Ликс. — Так да или нет? — О, боже, какое это имеет значение? Чан порядком напрягается, потому что эта тема — последнее, о чём он хотел бы думать в последние недели. Чёрт возьми. — Ну мне интрересно. Феликс умеет канючить так, что выноси святых. Не удивительно, что он верёвки вьёт не только из добряка Чана, но даже из железобетонного Минхо, да и из всех остальных. Пальцы с широких напряжённых плеч он, к слову, не убирает. Даже не думает. — На что ты сейчас меня провоцируешь? Слушай, Ликс, я устал как тварь последняя, у меня ничерта не получается с песней и… о, боже. Феликс, не особо вслушиваясь в слова старшего, проводит большими пальцами вниз вдоль позвоночника и нажимает сильнее между лопаток, а Чан действительно очень любит массаж. — Нет, не занимался, — как и всегда, Чан сдаётся моментально. Не смотря на взрослые темы, Феликс как четырёхлетка со своими вопросами: лучше ответить, если не хочешь апокалипсис местного значения. Феликсу этот ответ, почему-то, очень нравится, и Чан холкой чувствует его довольную широкую улыбку. — Значит, мой хёнчик спал только с девушками. Чан кое-как собирается и снова ведёт плечами, хотя сильные маленькие ручки уже деловито задирают его футболку и вжимаются пальцами в рёбра, даря натурально блаженство. Феликс в массаже буквально господь. — Ликс, ну правда, это не лучшая тема для обсуждения. Я устал, я вымотан и, если честно, очень хочу драться, потому что всё бесит. Поэтому, пожалуйста, давай оставим эту тему до более спокойных времен. И опусти мою футболку. Феликс немножко молчит, потом вдруг звонко шлёпает обеими ладошками по голой спине Чана и говорит с явным чувством собственной правоты: — Так я поэтому и поднял эту тему! Я же вижу, что ты уже кончаешься как личность. Что ты устал, напряжён, раздражён и откровенно злишься на всё и вся. Знаешь, что тебе нужно? — Чтобы песня написалась. — О, нет, дуралей. Тебе хороший секс нужен. Много хорошего секса, желательно — каждый день. — Себя предлагаешь? Вообще-то, Чан никогда не хамит, но сейчас у него мозг откровенно плавится от всех этих приколов. А Феликс только хмыкает и вдруг обнимает, наваливается сзади и скользит ладонями по груди. — Ага. Именно так. И я серьёзно. — Блять. Феликс, твою мать! Прекрати сейчас же! Иначе я буду драться не с Минхо, а с тобой, ясно? Каким волшебным образом Феликс, воплотив в себе всё кошачье, оказывается на его коленях, Чан искренне не понимает. Но Феликс оказывается, обнимает за плечи, и в глаза смотрит очень внимательно, но вовсе не томно, как можно было бы ожидать. Поднимает свои талантливые ручки, кладёт их Чану на щёки и чуть сжимает. — Послушай-ка меня, мистер Бан. Просто послушай. Тебе нужен секс. Постоянный хороший секс. А всем нам нужен здоровый и не нервный ты, а главное — живой. Я прочитал, что у агрессии и сексуального желания один корень, и если злишься, можно потрахаться, и всё пройдёт. У Чана начинает кружиться голова. Всё это какой-то чёртов сюр, честное слово. — И что? Ты сам вызвался, или вы коллективно выбрали жертву? Феликс, кажется, обижается. Надувает хорошенькие и слишком розовые губки, сводит бровки к переносице и громко сопит. И непростительно мило бьёт по плечу. Настолько мило, что Чану хочется разулыбаться. Боже, Феликс действительно вьёт из него верёвки. — Какая, в жопу, «жертва»? Ты за кого меня принимаешь? — А за кого я сейчас должен тебя принимать? — уже абсолютно мирно спрашивает Чан, сам не замечая, как его собственные ладони весьма удобно ложатся на узкую талию через чур настырного гостя. — Когда ты приходишь и вдруг говоришь такое? И лапаешь. — Сейчас, — всё так же обиженно отвечает Феликс, — меня лапаешь ты. — Убрать руки? — Нет. Потому что я серьёзно. Из всех, кого я знаю, ты единственный, с кем я хотел бы переспать. В смысле — спать. Ну, ты классный, вообще-то: красивый, большой и очень секси. А я не дурак, не слепой, и вообще — мне тоже секс нужен. Чан крепко жмурится и даже мотает головй, как большая собака. К таким откровениям он был не готов, признаться. Никак не готов. Самое жуткое в этом даже не то, что он уже превратился в моток отлично свитых верёвок, а в том, что Феликс Ли никогда не врёт. Он банально не умеет этого делать, ни врать, ни лукавить. Что бы он ни говорил — это чистая правда, как минимум — в его системе ценностей. А значит, он действительно искренне вот это вот всё… предлагает. — Погоди, — выговаривает Чан, пытаясь хоть как-то осознать происходящее. — Просто подожди, лады? Я, мягко говоря, в шоке. Феликс послушно замирает, терпеливо ждёт. Правда, хватает его ненадолго, и через пару минут он начинает ёрзать. Между прочим, всё ещё сидя на коленях у старшего. Не особо способствуя мыслительному процессу. Потому что секс Чану действительно нужен. И если Феликс не прекратит ёрзать — он понадобится прямо вот сейчас. Чан как бы не железный. — Тебя смущает, что я парень? — Нет, меня смущает, что ты Феликс. В смысле — что это ты. Мы типа того что друзья, мы знакомы сто лет, и как ты себе представляешь наше общение после? У Феликса всё ещё своя логика. — Обычно представляю. Чего такого-то? Это же не по принуждению. Вот если сейчас ты скажешь «нет», то будет, конечно, неловко, это да. Но если ты не против того, что я парень, то я не вижу проблемы. Чан видит целый ворох проблем. И основная прописывается в его собственных штанах и вот-вот станет очевидна им обоим. Поэтому он выдаёт свой главный аргумент: — Я не настолько зависим от секса, чтобы заниматься им без… ну, без чувств. Феликс опять же принимает это заявление на свой лад, склоняет голову на бок и осторожно улыбается: — Я красивый? — Очень красивый. — Я сексуальный? — Есть такое. — Тебе со мной интересно? Комфортно? — Всегда. — Ну? — Что «ну»? Чан отчаянно тупит, потому что эта зараза ёрзает, уже явно осознанно. — Ты очень красивый и сексуальный. Мне с тобой интересно, безопасно и приятно. Поэтому, мы легко можем влюбиться, если переспим, и всё будет прямо здорово. Будем встречаться и целоваться по углам при любой возможности. Боже, у Феликса всё настолько легко, что Чан диву даётся. Ну вот и как с ним спорить? — У тебя стоит, между прочим. — Твоими стараниями. И, между прочим, ты специально, я это вижу. И это нечестно. Ты же знаешь, что я не способен тебе отказывать… Феликс хихикает, явно готовый что-то ещё сказать, но вдруг передумывает и, не предупредив, подаётся вперёд и целует прямо в губы. Очень неловко и откровенно неумело, но так страстно, с неподдельным желанием целует, мажет юрким язычком по губам, доверчивый и податливый… Боже, это оказывается слишком хорошо для того, чтобы удержаться. — Ликси… — Заткнись и поцелуй меня, дурень, ну сколько можно? Ты же меня хочешь, и я хочу, ну хватит тормозить. Я очень ценю твои высокие моральные качества, но сейчас они мешают. Звучит до чёртиков горячо, горячее любого dirty talk из порно, которое Чан иногда смотрит, чтобы расслабиться. Крошка Феликс, который так настойчив и так чертовски притягателен… Если так подумать, он действительно ужасно сексуален, у него узенькая талия, аккуратная округлая попка, никаких лишних мышц… и весь он такой малюсенький, такой изящный, что хочется его сжать в руках и притиснуть к себе так, чобы дух из лёгких вышибло у обоих. И губы у него мягкие-мягкие, и он на ходу учится, буквально молниеносно перенимает манеру целоваться, и вообще ничерта не боится. У Чана в голове гремит «мне с тобой безопасно», и это признание буквально раздирает сердце. Дилемма становится невыносимой. Но пока что Чан держится, даже пальцы на хрупкой талии не сжимает, только целует глубже. Если так подумать, то они уже перешли грань? Или ещё нет? — Феликс, мы можем потом очень пожалеть. Чан звучит жалко, и Феликс отстраняется, выпрямояет спину, опять смотрит в глаза, и под этим тяжёлым, тягучим, раскалённым взглядом Чан разрушается, распадается на тысячу частей. — Просто скажи мне «Феликс, я не хочу с тобой спать, ты меня не возбуждаешь, а стоит у меня только потому, что я давно не трахался, и дело не в тебе, а в том, что ты сам пристаёшь», и я отвалю, клянусь. Попрячусь от тебя несколько дней, а потом мы снова восстановим мир между нами. Чан не мог бы произнести ни одного из этих слов. Потому что он тоже абсолютно не умеет врать, вот в чём беда. Если кого и хотеть, то только крошку Ликси, нежного и горячего одновременно. — Молчишь. — Молчу. Потому что это всё не правда. За этот победоносный отблеск в чёрных глазах можно было бы завоёвывать города, если честно. — Ведьма, — с незнакомым, непривычным благоговением в охрипшем голосе выдыхает бедняга Чан, и ошалело улыбается. — Мы молоды, — низким-низким голосом выговаривает Феликс, отлепляет от себя одну руку Чана и медленно тянет к своему лицу, мягко обхватывает губами большой палец и трогает язычком. — Мы близки. Нам обоим хочется. Мы друг другу нравимся. Я абсолютно тебе доверяю. Только тебе, Чани. Настолько, что только тебе готов отдать свою девственность. Чану никогда не прилетало кувалдой по голове, но сейчас, судя по ощущениям, он испытывает что-то максимально похожее. Нет, он не удивлён, что у Ликси нет опыта, но вот это признание и это всепоглащающее доверие буквально разкалывают и голову, и сердце, и душу. — Блять. — Ну… я пробовал… сам с собой. И понял, что хочу большего. А с твоей манерой ходить по дому голым, я прекрасно понимаю, что меня ждёт. И я чертовски этого хочу. Немногочисленные бывшие партнёрши Чана скорее пугались и не могли расслабиться, когда понимали, что их ждёт. А Феликс так говорит… и его горячий язык, ласкающий подушечку большого пальца… и его гулкий голос… и аппетитная задница прямо на паху… И, черт возьми, он сам возбуждён — Чан чувствует его жар животом. — Стоп, — из последних сил говорит он, и, прежде, чем Феликс начнёт канючить или возмущаться, продолжает: — Твой первый раз не может случиться тут. Ты достоин большего. Как минимум — постели, нормальной смазки и душа. Кажется, несмотря на возбуждение, Феликс едва удерживается от того, чтобы захлопать в ладоши. Избалованный ребёнок получил то, чего хотел. В такси душно и абсолютно нечем дышать, несмотря на открытые окна. Оба молчат, но Феликс осторожно подсовывает свою ладошку под ладонь Чана, переплетает пальцы и, кажется, немного расслабляется. И это как-то невероятно трогательно. Чан думает о том, что сейчас видит Ликси словно в новом свете. Может, тому виной болезненное напряжение в штанах, но сейчас о таком думать слишком сложно. Все мысли скорее занимают вопросы о том, как он звучит в постели. Кажется, что Ликси должен быть не особо громким, но до одури томным. С этим его голосом, боже. Чан думает о том, что Феликс действительно чертовски привлекательный. А ещё милый, внимательный, заботливый и доверчивый. Пожалуй, он искреннее всех интересуется не только работой, но и мыслями, переживаниями и планами Чана. Он честный, надёжный и очень отзывчивый. Да, всё это Чан знал всегда, но словно только сейчас осознаёт. Что Феликс — буквально идеальный для отношений. Они почти на всё смотрят одинаково, у них очень схожие ценности, а значит… — Пошли скорей, — выдыхает Феликс, вырывая Чана из размышлений, потому что такси останавливается у общежития, а потом снова берёт за руку, наплевав на то, что их могут увидеть. — Я был в душе перед тем, как пойти к тебе, — выдыхает Феликс, когда они оказываются в комнате Чана, сразу после того, как щёлкает дверной замок. — Я готовился. Чан не железный. Он, конечно, ужасно зажатый, он помешан на том, чтобы взвалить на себя очередную ответственность, он старается всё-всё просчитать на сотню шагов вперёд… Но Феликс буквально истоячает жар и требование себя отпустить, наконец, расслабиться. С Феликсом точно можно расслабиться. Получается это на удивление просто: Чан прижимает Ликса к стене у двери, и тот обхватывает его бёдра ногами так легко и ладно, словно был создан именно для этого. — Насколько хорошо ты подготовился? — Не слишком. Хочу почувствовать всё, от и до. Твои пальцы хочу. Боже, он так легко подставляет шею под поцелуи, немного суматошные и жадные, что Чан с трудом напоминает себе не оставлять следов. Но главное и самое прекрасное, что Чан был прав: он стонет тихо, гулко и сладко-сладко. Чан ещё не был у кого-то первым, и с парнем он тоже не был, хотя именно этого всегда хотел, поэтому он медлит, заставляет себя быть осторожным и не навредить. Правда, приходится постоянно объяснять, чем может обернуться спешка. Постель у Чана узковата для активных действий, и скоро придётся подумать о том, чтобы заменить её на более просторную, но сейчас приходится обходиться тем, что есть. Они видели друг друга без одежды тысячу раз, но никогда ещё Феликс не выглядел настолько прекрасным и притягательным. Он весь такой ладный и тоненький, ему чертовски идёт шальной румянец на щеках, затвердевшие соски и твердокаменный стояк. Чан трогает один сосок и тут же понимает, что это максимально горячая точка на теле его неожиданного любовника: Феликс запрокидывает голову, приоткрывает рот и сладко-сладко улыбается, выдыхая «сделай так еще». И Чан делает. Трогает, прижимает и целует, через пару минут убеждаясь в том, что Феликс буквально весь — горячая точка. Как он умудрился не соблазнить всех подряд с такой чувствительностью — решительно не понятно, но Чан вдруг чувствует внутри тугую волну то ли ревности, то ли собственничества: он никогда не позволит, чтобы кто-то ещё увидел и почувствовал всё это. У Феликса очень чувствительные бёдра, особенно со внутренней сторны, и он хнычет даже когда Чан, почти не прикасаясь, проводит пальцами по тонким чёрным волоскам. Феликс выгибается и сладко, томно, восхитительно нежно матерится, когда Чан, положив изящные ножки ступнями себе на плечи, прикасается языком там, где ещё никто не прикасался — к тугим горячим мышцам, где кожа розовая-розовая. — Боже, ты такой красивый вот тут… Феликс кончает буквально от пары прикосновений, даже до того, как Чан дотрагивается пальцами, и это немного грустно, потому что ужасно хочется продлить это удовольствие. Но Чан, в первую очередь, должен позаботиться о крошке, поэтому, мягко размазав полупрозрачную тёплую сперму по плоскому животику, ложится рядом и целует в щёку. — Отдыхай, малыш. Но Феликс, разнежившийся и явно впечатленный собственным оргазмом, вдруг открывает глаза и говорит почти сердито: — Что? Это всё? Ты рехнулся? Я ещё хочу. И ты хочешь. Я хочу нормального секса, а не только вот этого вот. И Чан, неожиданно даже для самого себя, смеётся. Потому что Ликси такой трогательный. И такой капризный. — Ты уверен? Вместо ответа Феликс просто указывает на свой пах, на снова твёрдый член, аккуратный и — господи боже! — такой хорошенький. — Слушаюсь, — смеётся Чан, — и повенуюсь. Очень хочется знать, как Феликс себя готовил, как ласкал себя до этого: пальцами или игрушками? Нужно будет обязательно узнать и, может, даже попросить показать. Вставшая перед внутренним взором картина почти взрывает всё нутро, и Чан выстанывает несколько максимально нецензурных слов. — Мне нравится, как это звучит, — мурлычет Феликс, опять настоявший на своём, а потом вдруг отталкивает от себя, но только для того, чтобы изящно и ловко перевернуться на живот и приподнять бёдра. — Так будет удобнее? Чан дуреет. И это, подумать страшно, юный девственник! Он, как в тумане, целует округлые ягодицы, проталкивает напряжённый язык в кольцо тугих мышц, сжимая ягодицы ладонями, и Феликс в этот момент звучит просто божественно. — Смазка… под подушкой, дай её мне, малыш… Феликс, кажется, дуреет тоже, потому что не сразу соображает, о чём его просят, потом долго шарит под подушкой, пока не выуживает флакон. Смазка пахнет пряно и сладко, а неопытный крошечка Феликс принимает один, и даже два пальца так хорошо, словно проделывал это уже сотню раз. В нём тесно, горячо и так невыносимо сладко, что Чан даже не успевает расстроиться от нового осознания, а просто тихо говорит, прижавшись грудью к напряжённой спинке: — У меня нет презервативов. Феликс только мотает головой и выдыхает охренительски сладко: — Похуй вообще, плевать, просто продолжай… я же тебе доверяю. И Чан отвечает только «я тебе тоже». Когда обоим становится невыносимо, Чан кладёт Феликса на бок, устраивается за его спиной и мягко поднимает его ногу, согнув в колене, чтобы обоим было максимально комфортно. В этой позе легко целоваться, и он целует, тягуче м медленно, очень осторожно проникая в такое желанное тело. Феликс не выглядит ни напуганным, ни напряжённым, он полностью отдаётся ласкам и своим ощущениям, блаженно улыбаясь прямо в поцелуй. — Не бойся… хорошо, мне нравится… мне нравится так, я хочу ещё… Конечно, ничего общего с тем, что он испытывал раньше. Что они оба испытывали. В каком-то смысле, они оба друг у друга первые, и от осознания этого все ощущения обостряются до предела. Чан двигается осторожно, крепко держит за бедро, не позволяя ускориться, потому что травмы никому из них не нужны. И шепчет что-то убийственно нежное на горячее ушко, украшенное серёжками, то и дело наклоняясь, чтобы поцеловать сосочек. Феликс не даёт приласкать себя ладонью, и когда он кончает во второй раз, Чан успевает выскользнуть и забрызгать спермой узкую напряжённую поясницу младшего. Ещё несколько смазанных поцелуев, тяжёлое дыхание, тихие, едва различимые стоны, и Феликс засыпает прямо так, даже не сведя ноги вместе. Чан смотрит на него, лениво поглаживая по лохматым волосам, пьяно улыбается, целует в висок и тоже, наконец, засыпает с мыслью о том, что ему действительно просто нужен был секс. Отлиный, шикарный секс. Секс с Феликсом. На постоянной основе. OWARI