onus

сынхо закрывает лицо рукой и морщится - пальцы пахнут сигаретами. его волосы пахнут сигаретами. его костюм пахнет сигаретами. комната, в которой он спит, пахнет сигаретами. он не думал, что может начать курить еще больше, но он сделал это. гичхоль курит, будто дышит альпийским воздухом, а не ядовитыми смолами, оседающими коричневой гарью в его легких. сынхо не может не закурить вместе с ним. гичхоль дарит ему зажигалку, которую сынхо трет пальцами, пока подушечки не заболят, не то полирует, не то втирает в нее грязь. сжимает зажигалку в руке до дрожи, будто раздавить хочет, как пустую пачку, которая валяется рядом. гичхоль, закончив говорить по телефону, подсаживается. его колено касается чужого, сынхо непроизвольно делает глубокий прерывистый вздох, заполняя легкие его запахом. гичхоль пахнет так же, как он, за одним исключением - едва уловимым свежим запахом одеколона. сынхо этот запах нравится, сынхо от этого запаха начинает тошнить. - что с тобой? - голос гичхоля мягкий, это даже не тон, в котором он говорит с подчиненными, не тон, которым он говорит с ычон. сынхо поглубже вдыхает дым, поднимая голову. он хочет дрейфовать, но из-за кататонического напряжения идет на дно. - не знаю что мне делать с харен. ничего особенного, не переживайте, - ложь лёгкая, потому что полуправда. правдивую часть сынхо хочет скрыть даже от самого себя. гичхоль издает не то хмык, не то мычание, отрывает сигарету от губ и протягивает ее же к губам сынхо. сынхо благодарен той выдрессированной части себя, которая заставляет его без вопросов и размышлений податься вперед и обхватить губами бычок. он делает неоправданно глубокую затяжку, касаясь губами горьких пальцев и благодарно кивает. в глубине души, сынхо никогда не признается себе в этом, он надеется что именно этот вдох запустит в его легких патологический процесс. - она не нравится тебе? - мне нравится то, что она может нам дать. на секунду взгляд гичхоля темнеет от смеси осуждения и восхищения приблизительно в равных пропорциях. сынхо корит себя за то, что взглянул ему в глаза в этот момент. он никогда не был трусом и не сбегал ни от чего, но сейчас он хочет именно этого. встать, уйти без единого слова, и никогда не возвращаться. уехать в другую страну, сменить имя, выжечь из памяти все воспоминания и больше никогда не видеть ни харен, ни ычон, ни гичхоля. особенно, гичхоля. - ты не обязан делать того, что не хочешь, - гичхоль звучит напускно прозрачно, он затягивается сигаретой после сынхо, плотно обхватывает ее губами и втягивает щеки. сынхо все еще чувствует, как их колени касаются друг друга. его внутренности тяжелеют, потребность сбежать растет. офис гичхоля его личная молотильня, жернова в ней дробят его кости. гичхоль вжимает докуренную сигарету в переполненную пепельницу. сынхо думает, что хотел бы быть ею и натурально дергается от усилия не дать себе по лицу от этой мысли. гичхоль смотрит на него вопросительно, сынхо врет, что заболел шрам на спине. на секунду на лице гичхоля отражается боль, будто эта рана кровоточит на нем. его рука опускается на лопатки сынхо, аккурат на место шрама. сынхо неожиданно для себя не вздрагивает, а расслабляется. он чувствует тепло чужой ладони через слои одежды, купленной гичхолем для него. - часто так? - да, - снова полуправда. сынхо почти чувствует физически как ложь прирастает к его языку, спускается корнями к его голосовым связкам, окутывая и пронзая. верно, голос стал ниже именно от этого. - никто не был предан мне так, как ты, - после долгой паузы. гичхоль даже говорит тише, когда касается спины так нежно, будто трогает тысячелетний хрусталь, готовый рассыпаться от неверного движения, а не спину своего телохранителя. неуместно. сынхо не знает как реагировать и теряется, но правда ощущает себя хрусталем. уязвимым и дорогим, - почему? сынхо чувствует себя бескостным под этим доверяющим взглядом. смолы закипают в его теле, пропитав каждую его частичку. прикрывать спину своей только чтобы самолично вонзить в нее нож. сынхо не верит в бога, но знает, что попадет в ад. - гичхоль, я.., - сынхо больше не может. он сделал слишком много, назад пути нет, иначе ничего не будет иметь смысла. но он не может. он не больше, чем оболочка самого себя. слова не складывает, отдается импульсу, но теряет его сразу же, когда гичхоль придвигается ближе, его рука перемещается с лопаток на шею. касание обманчиво легкое. лица близко, сынхо чувствует скрытый за осевшим дымом запах одеколона сильнее, взгляд с глаз опускается на шею, а затем на губы, прежде чем вернуться к темным глазам напротив. гичхоль, конечно, это замечает, но ничего не делает. сынхо, напротив, как жалко, ждет действия от гичхоля. то, что он хотел сказать сначала, теряется. видимо, все-таки трус. чересчур резким движением сынхо хватает гичхоля то ли за шею, то ли за щеку. большой палец с нажимом давит на щеку, другие же, касаются шеи. гичхоль по инерции дергается, но не отстраняется, не отпускает сам. сынхо держит крепко, несмотря на то, что готов отпустить, если понадобится. гичхоль касается легко, но отпускать не думает. дверь в кабинет открывается резко, подтверждая. сынхо отдергивается, хоть рука гичхоля и остается на его шее, даже когда заходит шефсу. сынхо бросает разъяренное шипящее ругательство, не слушая, когда шефсу, тактично сделав вид, что ничего не видел, докладывает новости про детектива. гичхоль убирает руку только сейчас, поднимаясь и быстро уходя. сынхо откидывается на диван, беря передышку в несколько секунд и почему-то чувствуя себя лишенным чего-то особенно важного. глубокая рана на лопатках напоминает о себе. деваться некуда.