maniac

      На мгновение в глубине зрачков Феликса мелькнула неестественная изумрудная вспышка. Хенджин застыл в ужасе, кровь отхлынула от лица, сердце бешено заколотилось в груди. Но видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Феликс лишь судорожно зажмурился, словно от яркого света.       Тяжелое, прерывистое дыхание заполнило тишину лаборатории, резануло по ушам, словно лезвие. Хенджин, словно очнувшись от кошмара, бросился к приборам, судорожно проверяя показатели, боясь увидеть худшее.       Но экраны безжалостно светились спокойствием. Все показатели в норме, в пределах допустимого. Хенджин обессиленно схватился за голову. В его глазах смешались радость и ужас. Он смотрел то в пустоту, то на неподвижное тело Феликса, и в голове билась лишь одна мысль: «У него получилось.»       Он смог, вопреки всему, воссоздать Феликса, вернуть его из небытия. Он завершил дело своего возлюбленного, дело всей его жизни. И теперь Феликс вернется к нему, и они снова будут вместе, как когда-то, счастливые и беззаботные.       Он судорожно начал записывать показания приборов в лабораторный журнал, стараясь не упустить ни малейшей детали, как вдруг тишину разорвал стон, слабый и едва различимый, но все же… живой. — Джинни… Мне больно. — прошептал Феликс, и эти слова, словно осколки стекла, пронзили сердце Хенджина.       На мгновение он застыл, словно парализованный, не веря своим ушам. Это галлюцинация? Игра разума, доведенного до предела отчаянием и бессонными ночами?       Он медленно повернулся к своему новому Феликсу, словно боясь увидеть призрака. И встретился взглядом с его глазами, шоколадными омутами, в которых когда-то утонул без остатка, потеряв себя, но обретя счастье. Эти глаза, такие знакомые, полные боли и растерянности, окончательно убедили его в реальности происходящего.       Хенджин отбросил все сомнения, бросил все свои записи и приборы, словно они были лишь ненужным мусором. Он бросился к Феликсу и бережно прощупал его тело, проводя тесты, проверяя рефлексы, боясь обнаружить изъян, ошибку, которая разрушит его надежду.       Но все было идеально. Феликс был живым, настоящим, хоть и слабым, словно новорожденный птенец. Осторожно отключив капельницы, Хенджин бережно поднял его безвольное тело на руки.       Он перенес его в комнату отдыха, словно неся драгоценную ношу, и бережно опустил на мягкий диван. С нежностью переодел в мягкую пижаму, боясь причинить ему боль. Его тело было в точности как у того Феликса, которого он помнил и любил: хрупкое, гибкое, с нежной кожей, словно шелк. Даже россыпь веснушек на плечах, словно звездная пыль, в точности повторяла ту картину, что навечно запечатлелась в его памяти, как самое прекрасное воспоминание.       Оказавшись на мягком диване, Феликс мгновенно провалился в сон, глубокий и безмятежный, словно ребенок, уснувший в объятиях матери. Он спал так же, как и прежде, тихо, едва заметно, слегка морща носик, словно видел во сне что-то приятное и забавное.       Хенджин смотрел на него, и сердце его разрывалось от боли и нежности. Слёзы, словно хрустальные бусины, покатились по его щекам, оставляя мокрые дорожки на коже.       Он так безумно скучал по нему, по его теплу, по его запаху, по его прикосновениям. Он так отчаянно хотел снова прикоснуться к его коже, ощутить его дыхание на своих губах, утонуть в его объятиях, забыв обо всем на свете.       Не в силах сдержать порыв, Хенджин невольно провел кончиками пальцев по нежной щеке нового Феликса, словно касаясь хрупкого стекла. Но тут же одернул руку, словно обжегшись. В его голове промелькнула мысль, как молния, рассекающая тьму: «Кто это? Кто на самом деле лежит перед ним? Правда ли внутри этого тела живет его Феликс, его любимый, его душа?»       Страх сковал его, словно ледяной цепью. Нужно быть осторожнее, нельзя поддаваться эмоциям, нельзя слепо верить своим чувствам. Он должен доказать себе, что это действительно Феликс, что он не совершил чудовищную ошибку, что он не создал монстра, что он не предал память о своей настоящей любви. Хенджин должен быть терпеливым, внимательным, чтобы не разрушить то хрупкое чудо, которое сейчас спало на диване.       Хенджин перевез Феликса к себе домой, превратив свою уютную квартиру в подобие больничной палаты. Мышцы нового Феликса были невероятно слабы, словно его тело только-только появилось на свет, а странная тишина, окутавшая его, лишала Хенджина покоя. Почему он больше не говорит? Почему эти губы молчат, не даря ему тепла своего голоса?       Хенджин выхаживал Феликса. Он кормил его с ложечки, словно маленького ребенка, ловя каждый его взгляд, пытаясь угадать его желания. Он помогал ему заново учиться ходить, поддерживая его за руку, боясь, что он снова упадет и разобьется. Он снова учил его говорить, произнося слова, надеясь, что они вновь зазвучат в этом пространстве.       Хенджин не сдавался, не опускал руки. Он корпел над новыми препаратами, используя все знания и наработки своего любимого Феликса. Его восхищению не было предела. Феликс, оказывается, все продумал наперед, оставив ему бесценное наследие, которое сейчас помогало ему шаг за шагом возвращать нового Феликса к жизни. Он был гением, провидцем, способным предвидеть будущее, и в каждом его открытии, в каждой его разработке Хенджин видел отражение его великой любви, его безграничного ума, его безграничной самоотдачи.       Через три месяца, словно гром среди ясного неба, раздалось долгожданное «Привет», и сердце Хенджина замерло в предвкушении чуда. Затем последовал невинный вопрос. — Джинни, почему это я сплю на диване?       Мир вокруг перевернулся, и Хенджин, словно очнувшись от долгого сна, поперхнулся кофе, чуть не захлебнувшись от переполнявших его эмоций.       Он бросился к Феликсу и крепко обнял его, прижимая к себе, боясь, что он снова исчезнет, словно мираж. — Боже, ты вернулся! Ты действительно вернулся! — шептал он, сквозь слезы. — Я здесь, Джинни. Я с тобой. — ответил Феликс.       Эти слова, простые и искренние, словно шелковые нити, зашили дыру в сердце Хенджина, исцеляя его от многолетней боли и тоски.       Он, словно одержимый, начал задавать вопросы об их совместной жизни, о предпочтениях Феликса, о мелочах, которые помнил только он, и новый Феликс отвечал. Его ответы полностью совпадали с воспоминаниями Хенджина. Радость, нереальная, всепоглощающая, захлестнула его, словно бурная волна.       Но эйфорию омрачила тревожная новость. Феликс жаловался, что плохо видит, что мир вокруг кажется ему серым и тусклым. Хенджин, не теряя времени, отвел его к специалисту, и диагноз прозвучал, как приговор: дальтонизм. Феликс больше не различал цветов.       Хенджин пытался найти рациональное объяснение. Возможно, это побочный эффект от сильнодействующих препаратов, использовавшихся для быстрого восстановления или временное нарушение, которое со временем пройдет. Но даже если это и навсегда, даже если Феликс никогда больше не увидит мир во всей его красе, он все равно был рад, безумно рад, что Феликс снова рядом, что он вернулся в его жизнь, и он готов был принять его любым, со всеми его достоинствами и недостатками.       И вот, когда новый Феликс окреп и научился самостоятельно справляться с бытом, Хенджин, оставив его одного дома, с нетерпением побежал в лабораторию, словно на крыльях, чтобы закончить подготовку к презентации своего величайшего открытия, которое вернуло Феликса к жизни.       С каждым прожитым днем, с каждым новым рассветом в сознании нового Феликса росла тревога, словно темный цветок, пускающий корни в самую глубину души. Он листал страницы чужой жизни, прикасался к пыли чужих чувств, погружался в океан чужих воспоминаний, и чем глубже он погружался, тем сильнее становилась его растерянность.       Он изучал наработки того, кто был до него, того, чье имя он теперь носил, того, кого все вокруг называли «Феликсом». Да, тот Феликс был гением, безусловно. Гением, сумевшим обмануть смерть, создать его из небытия, но гением, который, разрушил самого себя.       И чем больше он узнавал о нем, о его достижениях, о его талантах, о его любви, тем больше чувствовал себя самозванцем, фальшивой копией, тенью, неспособной сравниться с оригиналом. Внутри него росло отвращение, острая неприязнь к этому навязанному ему имени, словно клейму, которое напоминало о его искусственном происхождении.       Он жаждал найти хоть что-то, что принадлежало бы только ему, что отличало бы его от того Феликса. И однажды, случайно наткнувшись на старые документы, он увидел второе имя, которое когда-то принадлежало Феликсу. Имя, которое звучало для него, как новая надежда.       Енбок. Это имя, простое и искреннее, отозвалось в его сердце теплом.       Енбок. Это был он, его имя.       После долгой лекции в зарубежном университете о клонировании, сердце Хенджина горело нетерпением поскорее поделиться своими успехами с коллегами в центре, а после рассказать Феликсу. Он бежал по коридорам, предвкушая всеобщее восхищение. Но что-то было не так. В воздухе висело напряжение, словно перед грозой. Работники, обычно приветливые и дружелюбные, вдруг застыли в изумлении, провожая его спину странными взглядами.       Он обернулся и замер, словно пораженный током. Там был Феликс. Но это был не тот Феликс, которого он оставил дома, тихо изучающего его наработки. Что-то изменилось, что-то сломалось, и мир вокруг перевернулся с ног на голову. Каштановые волосы, когда-то так любимые Хенджином, волосы, которые он так любил гладить были безжалостно выкрашены в чёрный цвет, словно ночь поглотила свет.       Это был уже не Феликс. Это был кто-то другой, чужой, незнакомый. Вместо приветливой улыбки, которая озаряла все вокруг — зловещий оскал, полный презрения и насмешки. Вместо дружелюбия и тепла — холодный расчёт и цинизм. В глазах, обычно сияющих любовью и добротой — цинизм, а где-то в глубине зрачков вспыхивал зелёный блеск, который Хенджин впервые увидел при его перерождении.       Для других это был лишь мимолетный отблеск, но Хенджин видел его отчетливо — это была злость, гнев, ненависть. Это была тёмная натура, проснувшаяся внутри нового Феликса.       Хенджин застыл в ужасе, не в силах пошевелиться. Перед ним стоял не Феликс, не его любимый, не тот, кого он так отчаянно пытался вернуть к жизни. Перед ним стоял Енбок, тёмный, чужой, настоящий. И этот Енбок был готов разрушить всё.       Енбок, словно одержимый дьяволом гения, совершил невероятный прорыв в генетике, доведя до совершенства сыворотку, над которой когда-то корпел Феликс. Согласно его расчётам, теперь стало возможно продлевать человеческую жизнь на целое десятилетие, не подвергаясь при этом физиологическим изменениям, оставаясь молодым и здоровым. Доктора наук аплодировали, признавая его открытие революционным. Проект получил зелёный свет, и его имя начало мелькать во всех СМИ, словно яркая звезда, взошедшая на небосклоне науки.       Он стал знаменитостью, героем, достоянием общественности. Его боготворили, им восхищались, ему подражали. На публике он надевал маску Феликса, словно надевал старый, поношенный костюм, который давно ему не шёл. Он улыбался, шутил, говорил правильные вещи, словно заученный текст, который давно ему надоел. Он играл свою роль безупречно, заставляя всех верить в то, что перед ними стоит тот самый Феликс, добрый и гениальный.       Но стоило выключиться камерам, стоило погаснуть софитам, как лицо его искажалось в злобной гримасе, словно демон вырывался наружу, обнажая истинную сущность Енбока, полную отвращения к тем, кто восхищался им. Он презирал их всех, этих глупых и наивных людей, которые верили в его ложь, которые боготворили его за то, что он украл у Феликса.       Однажды ночью, словно тень, сотканная из ночного кошмара, он явился к Хенджину. — Я хочу ставить опыты на людях. Это единственный способ продвинуть науку вперед и по-настоящему использовать мой препарат.       Хенджин похолодел от ужаса. — Феликс, мой Феликс бы никогда этого не сделал! — прохрипел он, словно пытаясь вырвать из себя эту ужасную правду.       В ответ раздался леденящий душу смех, лишенный всякой человечности. Это был смех Енбока, смех монстра. — Феликс? Феликс мертв. А я — Енбок. И я знаю, кто убил моего прародителя. Это сделал ты, Хенджин. Ты любил его так сильно, что Феликс сошел с ума. Это ты его убил.       Эти слова, словно отравленные стрелы, пронзили сердце Хенджина, заставив его содрогнуться от боли и осознания. Он не хотел признавать эту страшную правду, звучащую из уст человека, в теле которого он так отчаянно хотел видеть своего Феликса.       Он понял, что совершил чудовищную ошибку, что он не возродил свою любовь, не вернул Феликса, а создал беспощадного монстра, прикрывающегося благими намерениями и преследующего те же цели, что и его любимый, но готового пойти ради них на любые жертвы. — Нет. Я его не убивал. — прошептал Хенджин, пытаясь оправдаться, пытаясь убедить самого себя.       Енбок расхохотался, словно демон, торжествующий над своей жертвой. — Тогда почему я существую? Кто создал меня? Ты, Хенджин, ты создал меня! Ты хотел тело Феликса и ты получил его, разве не так? — Нет! Я хотел любви, хотел радоваться жизни вместе с ним, хотел быть с ним до самой старости! Я хотел его, а не его тело! — Что тебе мешало? Почему ты его не остановил? И почему ты не останавливаешь меня сейчас? — спросил Енбок, и его голос, словно змеиный шепот, проник в самое сердце Хенджина.       Он наклонился ближе. — Потому что ты боишься. Тебе страшно, что я превзойду тебя, как это сделал он. Но у меня есть преимущество. — Енбок провел рукой по щеке Хенджина. — Ты все еще любишь его, а я в его теле.       Хенджин оттолкнул его. Ему стало мерзко, тошно от слов Енбока, от его цинизма, от его безжалостности. Ему стало мерзко от самого себя, от своей слабости, от своей слепоты. — Ты просто маньяк. — прошептал Хенджин, глядя в глаза Енбоку. — Именно! Мне нравится, когда люди испытывают негативные эмоции, мне нравится видеть их страх, их боль, их отчаяние. — ответил Енбок, и Хенджин увидел, как его глаза на мгновение вспыхнули изумрудно-зеленым огнем, словно печать зла проявилась на его лице. — Я уже набрал подопытную группу и в ближайшее время опробую свой препарат. Ты меня не остановишь, Хенджин. Как и не остановил его.       С этими словами Енбок развернулся и направился к выходу из квартиры, оставляя за собой лишь холод и страх.       Хенджин остался сидеть на кровати, словно парализованный. В голове у него билась лишь одна мысль, одна отчаянная и беспощадная мысль: "Нужно избавиться от Енбока, чего бы это ни стоило."       В один из дней, когда тьма в душе Енбока, казалось, затмила собой все вокруг, он вернулся в квартиру, словно триумфатор, несущий на щите свою победу. Его глаза были пылали зеленым огнем — ему одобрили опыты на людях. Хенджин, сломленный и опустошенный, принял это известие с равнодушием, словно приговор.       Енбок, не замечая его состояния, уселся за стол и погрузился в чтение отчетов лаборантов, с упоением впитывая каждую деталь, каждый успех своих жестоких экспериментов. Хенджин, собрав последние силы, подошел к нему с шприцем в руке. — Фели… Енбок, мне нужно сделать тебе укол. — произнес он дрожащим голосом, словно произнося смертный приговор. — Зачем? — спросил Енбок, отрываясь от своих бумаг. — Раз в месяц тебе нужно вводить этот препарат, чтобы поддерживать биение сердца, чтобы избежать отторжения, ты что, забыл? — Точно. — пробормотал Енбок, протягивая руку Хенджину.       Тот, словно робот, ввел препарат, чувствуя, как его собственное сердце разрывается от боли и отчаяния, бросив взгляд на колбу с оранжевой жидкостью, стоящую на его столе.       Через полчаса Енбока скорчили судороги, его тело выгибалось в неестественных позах, он хрипел и звал Хенджина на помощь, моля его о спасении. Боль пронзала каждую клетку его тела, искажая его лицо гримасой страдания.       Хенджин стоял рядом с ним, неподвижный, словно каменная статуя, и тяжело вздыхал, чувствуя, как в его душе разгорается пламя раскаяния и жалости. — Я должен был это сделать. — прошептал он, словно оправдываясь. — Ради тебя, Феликс.       Клон Феликса скончался в тот же вечер, в их квартире, среди вещей, которые когда-то наполняли ее теплом и любовью. Его нашли лежащим на полу, а рядом валялся шприц с зеленой сывороткой, сывороткой для уничтожения клона, которую так подробно описал в своих дневниках настоящий Феликс. Она отличалась от обычного препарата лишь цветом, лишь одной каплей яда, способной разрушить всё.       Хенджина арестовали, обвинили в убийстве и саботаже научных исследований. Но самое страшное обвинение, которое он вынес самому себе, было обвинение в том, что эксперимент Енбока провалился, и из-за его действий погибло огромное количество невинных людей.       Хенджин отбывает срок в тюрьме, в одиночной камере, окруженный лишь серыми стенами и гнетущей тишиной. И единственная мысль, которая посещает его, словно навязчивый кошмар, это то, что он потерял всё.       Он убил человека, он убил свою любовь, он убил себя, предав свои принципы и свою душу. Он остался один, в темноте, с грузом вины, которая будет преследовать его до конца дней.