Раз, два, три...

В лаборатории тихо было не всегда. Крики, шум, скрежет и иные друг друга перебивающие звуки. О, для Дотторе эта какофония звуков — сплошь и рядом! — наслаждение. 　　　А если точнее — самая что ни на есть — благодать. Мысли, подобно мерзким червям, не рыли норы в его больной голове; а некоторые глубоко личные притязания тот всегда оставлял при себе. Хоть и при себе — но отвратительно далеко от себя любимого. Как говорится — в самый дальний ящик, который бы в мнимой его надежде лучше бы проржавел и не открывался уже никогда. Дотторе просто не хотелось этого касаться; касаться себя. 　　　Но шаги за спиной 　　　оставляли на его лице 　　　лишь раздраженный оскал. 　— Я с отчётом. Собственно, как ты и просил. Есть пару неурядиц. Голос у Омеги формален и натянут. Как струна. Одно касание неаккуратное — и та с треском лопнет. Но что будет за этим? Ах да...! На том Прайм лишь терпеливо сохраняет тишину. Его тонкие губы корчатся в изломах; а усталые под маской алые глаза... горели холодом. Мужчина отбивал по записям дробь — 　　　раз, два, три. Кивал, соглашался с Омегой, осталось рукой махнуть и привычно отчеты взять, но... раз, два, три — и не выдерживал. Отставлял записи из его рук прочь, а кивки и вытянутая рука перерастали в слова. Рефлекторно; по щелчку. 　— Подробнее. Обычно Прайм не просил подробностей — сразу к сути дела переходил. Ведь на отчетах-то всё написано черным по белому было — гипотеза такая-то, номер эксперимента с определенной литерой и последовательностью цифр, а также вывод и погрешности расчётов. Однако что-то заставляло его говорить; хоть и в изломах он кусал мысленно собственные губы. 　　Ведь с почти собой взаимодействовать не так уж и скверно? 　　　Даже интересно. 　　　Ради эксперимента. Изучать движения, траекторию уголков губ, взгляда. Омега перед ним не был в полном его понимании им же самим. Так или иначе — собственный его опыт давал многое. Иную личность; лишь с заданными от Прайма параметрами. Это как механизм. Сложный механизм, который в определенный момент меняет направление своих шестеренок с а м. 　— Эксперимент провалился. Неверная гипотеза, неверные данные и... ах, ты, кажется, расстроен? Как необычно. Омега наблюдателен. Ему интересны не только люди, а их составляющие. Своего рода люди — действительно машины со сложными, многозубчатыми шестернями и алгоритмами поведения, но… было в них нечто необъяснимое, что тянуло его. И Прайм — также, как и они — некая его экспериментальная единица. Неизвестная икс, что в сумме всех коэффициентов была куда более значимой, нежели остальные игрек и зэд. 　　　Иронично, что эксперимент 　　　был сейчас в роли экспериментатора. 　— Обычная усталость. Тебе не по… 　— Мы единое целое. Омега опешил. Отчеты перед носом Прайма положил. Его касание — экспериментальное, но легкое — нарочитое вдоль рук и плеч. Невзначай; как будто бы случайно. И Прайма пронзает. Он дергает плечом — сопротивляется. До последнего. 　　　Ведь это не более, 　　　чем от усталости 　　　разыгравшаяся глупость. 　— …или ты думаешь иначе? 　— Отрезок времени — ещё одна единица личности. Мне глупо это отрицать, хоть и наша базовая составляющая — одно и тоже. Может, давно пора этот факт принять? Прайм расслабил плечи. Оскалистая, неумелая улыбка коснулась его тонких губ. Да, давно пора принять то, что неизменно протекало в биохимических процессах каждого. И касание Омеги — теперь смысловой оттенок приобретает. Некая тактильность знакомая только людям; и людям глубоко утонувшим в чувствах, что каждый из них презирал. До самых костей; до самых тонких и далеких нервных окончаний. О, им явно в глубине души было нужно что-то не то..! Что-то не то, что нужно было остальным; что-то не то, что из колеи выбивает и пронзает ребра. Но люди лишь уповали на нечто подобное — на сладкое чувство, что лишало их одиночества. 　　　Но ведь каждый из Дотторе 　　　так или иначе был в своём едином целом 　　　одинок? Омега убирает руку. Победная полуулыбка взметнулась вверх острыми краешками губ. Он сцепил ладони за спиной, гордо выпрямляясь. Впрочем… хоть и сделанный шаг назад был расчетлив и холоден; хоть и точно выверенный во избежание того, что может быть, однако… Омега оставил сопротивление. 　　　Для них нечто подобное 　　　не то, чтобы собственная воля. 　　　А воля того, чего каждых из них 　　　принять не способен. 　　Но на каждый эксперимент требуется и время, и шаг, не так ли? 　— Однако нужно ли это т е б е? Впрочем, на этом отчёт закончен, Прайм. Раз, два три… ровно три шага прочь сделал Омега. Раз, два, три… ровно столько же нервно дробью ударил в стол Прайм. 　— Полагаю, что на этом ещё не всё. Это был порыв. Мышцы Дотторе сокращались импульсивно одновременно — в унисон. И — ах, черт побери! — вот как работает человеческое тело, когда имеет место быть определенный всплеск той ненужности, которая роилась в нём червями. И даже в самом отвратительном шуме — эти черви успели выкопать в его голове глубокие норы. Омега остановился. Что-то вновь победное отдалось в нем; что-то одновременно тянущее и приятное. То, от чего в эйфории сводит мышцы, а в агонии — до хруста ломает ребра. Но это лишь отголоски; странные отголоски ощущений. 　　　Странные ощущения, впрочем… 　　　у каждого 　　　в этом тесном, белом помещении. Всё смолкло; и смолкли мысли каждого. Черви не копали норы; каждого Дотторе не заставляли по полочкам сортировать все до единой мысли, слова, порыва и действия. В конце концов, каждый из них уже по-своему приходил к отвратительной мысли чувства близости; каждый по-своему цеплялся за неё. Все-таки разность имела место быть. 　　　Но не имел места быть 　　　долгожданный для каждого итог. 　— …О? Я думал, тебе это не знакомо, Прайм. Думал, что я такой же, как и ты. Однако гипотеза и в самом деле оказалась неверной. Как и входные данные. Зато вывод всегда был неизменен. 　　　Раз, два, три… исчисление в секундах. 　　　Раз, два, три… это просто странный порыв. Но каждый из них — странному и глубоко глупому не сопротивлялся; и каждый из Дотторе делал то, что ему хотелось. Ведь ход мыслей и каждую из них по полочкам можно разложить будет и потом? Как и потом — подумать о последствиях, что коснутся их после столь торопливой необдуманности. 　　　Но такой ли уж торопливой; 　　　и такой ли уж необдуманности? Руки трепетно сплетаются; и даже толстые перчатки не помеха. Касание за касанием — острое, но в груди не клокочущее; даже это н е ч т о что-то выверенное и спокойное. Никто не чувствовал и толики того, что люди называли любовью. Оно было спокойным; почти что приглушенным; грудную клетку в клочья не разрывающую. Но мысли… ах, в мыслях вновь роились черви. И маски сами обнажали себя; они равнялись ближе. Один в один рост, разрез алых глаз и тонкие, изломистые губы. Но даже так — о н и — всё равно были друг от друга в самых мельчайших, но резонных в них деталях отличные. 　　　Прайм и Омега — 　　　не одно и то же. Улыбки, покорность движений и рук; заливистый оскал, огненная бравада в глазах — всё разное. 　　　И касание тех же губ 　　　тоже разное. Теплая кожа, впалые щеки, тяжелое в порывах дыхание. Каждый из них и не думал, что даст своему порыву импульс; каждый из них и не думал о том — взаимно или нет; каждый из них просто не думал, а прогрызал в себе огромную дыру — а нужно ли им э т о? 　　　Как оказалось 　　　нужно. 　— На удивление, ты сегодня более податлив, чем обычно, Прайм. Теплое касание перерастает в обветренный холод губ. Все-таки воздух в лаборатории сухой. И к следующей их встрече Дотторе об этом обязательно позаботится; а сейчас… 　— Довольно. На сегодня всё. Прайм махнул рукой. Он развернулся, поправляя маску. На губах всё еще чувствовалось тепло; всё еще навеянной глупостью где-то под кожей ладонью дробью отдавал этот порыв. И теперь-то можно сбежать от него прочь. 　　　Раз, два, три… 　　　и что-то щёлкает. 　— Всегда будет завтра. У нас осталось ещё несколько экспериментов. Отчеты по ним будут завтра. 　　　Раз, два, три… 　　　и комната вновь пуста. 　— И никто друг от друга никуда не денется, верно? Какая же… поразительная глупость. Прайм вздыхает; не ему ли знать — как бывает тихо в этой лаборатории? 　　　Раз, два, три… … и какофония звуков в этих стенах уже не заглушит его столь неоднозначных и мерзко-приторных мыслей. 　　　Раз, два, три… … и Прайм стирает с губ слюну; может, им стоит остановиться; а может… 　　　именно это всё благодать израненная и чувственная?