Кровавые розы

Моя дорогая Астрид, Я всё ещё живу в Эндр. До нашей провинции бомбы не долетают. Со мной всё хорошо. Надеюсь, с тобой тоже. Вчера забрали Авраама и его семью. А у них ведь только на днях родилась дочь... Тошнота подкатывает к горлу, стоит мне представить их дальнейшую судьбу. Холокост не щадит евреев. Даже тех, кто пол жизни прожил во Франции. Флаги со свастикой реют над каждым государственным учреждением. Кажется, я перестал различать другие цвета, кроме красного, чёрного и белого. Немецкие патрули, желтые звезды, сигналы воздушной тревоги, облавы, аресты, объявления о казнях воспринимаются как нечто обыденное. Этот груз, что давит на мои плечи, втаптывает меня в кровавую, грязную землю. По радио вчера объявили о смертоносной бомбардировке. Сен-Назер. 228 погибших. Флот, находившийся в порту Тулона, затоплен моим народом. Возникла угроза захвата флота немцами. Решил повесить карту в комнату. Начал отмечать путь немцев. Движутся на Сталинград. Боюсь представить, сколько продовольствия они потребуют от наших фермеров. А ты... вас наверняка заставят шить бесчисленные мундиры. Как бы я хотел взять твои ладони в свои и никогда не отпускать! Астрид, здесь ты сможешь выпить воды. Здесь ты сможешь поспать. Здесь ты будешь в безопасности... Насчёт фермеров – продуктовые посылки всё сильнее задерживаются. Поэтому родители начали высылать в два раза больше. Мама пишет, что они в порядке. Я знаю, что она врёт. Ален продолжает мне помогать – продаёт мясо и хлеб по неизменно низкой цене. Я обязан буду отблагодарить его! Пьер отказался продавать кому-то по дружеской цене. Незнакомцы написали в Гестапо анонимное сообщение, обвинив его в связях с коммунистами. Они пришли. Его забрали. Навсегда. А немцам это только в радость. Мы не глупые, понимаем, что они боятся нашего сплочения против власти. Неделю назад оккупанты завысили требования. Теперь мой народ должен платить 20 миллионов франков в день. Вместо белого хлеба мы вынуждены есть серый, вместо настоящего кофе – суррогат. Фруктов я не видел давно. Моя страна прославилась качественным вином, а теперь запрещает его. Никогда не думал, что стану трезвенником. Но справляюсь я отлично. В этом году исчез и шоколад. Я не могу найти твоих любимых конфет. Недавно я попробовал брюкву и топинамбур. Необычно. Съедобно. Мадам Дюпон начала использовать вместо муки крахмал, вместо сыра – простоквашу, вместо фруктов – измельченные овощи, вместо крема – взбитый с ванилью маргарин. Я рад, что у меня есть возможность питаться этим. Понятия не имею, что делал бы без друзей- и родственников-фермеров. Слышал, кому-то приходится разводить дома морских свинок. Через несколько дней от них, конечно же, ничего не остаётся. Гулял недавно. Около помойки пристроились коты и собаки. Они жались друг к другу в поисках тепла и поддержки. Я невольно остановился. Они были гораздо дружнее нас, людей, подумалось мне. А через несколько минут я услышал выстрелы. Сердце упало в пятки, я побежал на всех порах. Лишь бы нацисты не попали, я же обещал тебе остаться живым! Оказалось, это был француз. Голодный француз. Подняв бездыханные тела животных, он замарал руки в крови. Он дико облизнулся. Пока стоял в очереди за едой, впервые в жизни увидел охотника на голубей. Выглядел он отчаянным и безумным. Мне жаль. Распространились кражи карточек. Всё чаще взламывают конторы, где эти карточки выдают. Но ты не беспокойся, свою я держу крепко-крепко! Я всё ещё работаю на трёх работах. По ночам рисую плакаты для оккупантов. Ты знаешь, что делаю я это из безысходности. Мне нужны деньги. Я рисую немцев и французов, улыбающихся друг другу, готовых воевать вместе. Ты знаешь, что это моя самая сокровенная мечта – дружба наших народов. Но мы оба знаем, какие приказы отдаёт Фюрер. Я не виню тебя, Астрид. Я всё так же люблю тебя и хочу видеть рядом. И, уверяю, я не предатель. За содержание плакатов я не отвечаю, клянусь, дорогая. Всё это я делаю по заказам фашистов, поощряющих это парой-тройкой сотен франков, которые могут для меня стать спасительными. По выходным перевожу без остановки тексты. Тех же самых немцев. В 41-ом меня пригласили к сотрудничеству с нацистскими газетами и издательствами. Я попал в отдел перевода немецкой литературы на французский язык. Дорогая моя, ты не представляешь, как я благодарен тебе за уроки немецкого! Помню-помню, как ты обидчиво дула губы, пока я смеялся и недоумевал, зачем мне изучать твой родной язык, когда мы свободно общались на английском. Сейчас же это кормит меня. Правда, с каждой неделей желание сжечь "Майн Кампф" становится всё более невыносимым. Я царапаю витиеватые буквы (тремор в руке тому виной) на желтоватой бумаге, призывая к депортации и убийству всех, у кого в роду был хотя бы один еврей, и не могу совладать с собой. Однажды Люк испуганно похлопал меня по плечу, сказав позже, что я трясся, словно в припадке лихорадки. Я трясся из-за ненависти к фашистам. Астрид, ты не понимаешь. Никто не понимает. Это – самая кровопролитная война из всех, что видело человечество когда-либо. Как мы только дошли до этого в двадцатом веке? Скольких людей нам придётся ещё пережить? Скольких сыновей ещё потеряет Земля? Разве им не достаточно того, чего они добились уже за эти два года? Ты знаешь, что я не был рождён солдатом. Никто не был им рождён, но я имею в виду, что я всегда был физически слаб. Я знаю, что могу помочь Родине умственным трудом. Могу помочь всему Миру, но не на фронте. Я не трус. Я рациональный литератор. Это я доказываю себе на своей третьей работе. Каждый день я встаю со своей старенькой кровати, надеваю дедушкино пальто, беру свой дипломат и иду в Дуадик, департамент Эндр. Там соорудили концлагерь. Цыганским и еврейским детям я преподаю уроки литературы. Первым делом я прошу кого-нибудь из подростков встать перед входом и наблюдать. Если появятся фашисты, он должен подать сигнал. Когда я впервые шёл в Дуадик, то волновался до слез. Дети сидели на полу, на подоконниках. Лица исхудавшие. И потому казались огромными торчащие уши и бездонные застывшие глаза с выражением привычного испуга. Тогда я подумал: "Если хоть немного заискрятся эти глаза, то моя работа будет не напрасна". Я понимал, что ребятам трудно будет сосредоточиться. Поэтому начал с простого – с историй о том, откуда дети родом. Как назывался город. На какой улице жили. Как звали родителей. Вдруг один щуплый паренёк спросил меня робко: "Месье, а где Ваш дом?" Я затих лишь на мгновение. Вспомнил тебя. Испугался – твой голос стал нечётким в голове. Неужели забываю тебя? А потом начал увлечённо рассказывать о нашем загородном домике в Любеке. Я с улыбкой вспоминал наши посиделки около Балтийского моря. Дети заинтересованно меня слушали. Как жаль, что ты далеко. Любому человеку, а тем более детям, надо было не просто выжить. Но и сохранить свое психическое здоровье, доверие к человеку, способность сострадать другим. Вот зачем нужна была школа в детском концлагере, вот почему так тянулись к ней ее обитатели. Всех нас пытали страхом и непосильной работой, кое-кто из детей забывал, как слова пишутся на бумаге. Что здесь удивительного? Ведь у некоторых были даже не месяцы, а годы такого существования. Как же всем хотелось учиться. Мы писали имена великих французских писателей – Гюго, Дюма, Верн, Бальзак больше не были незнакомцами. Они становились близкими друзьями, рассказывающими увлекательные истории, которые я пытался изо всех сил читать понятно и с выражением. Ведь дети не знали многих слов. Я пояснял практически каждое, однако правильная интонация помогала цыганам и евреям куда больше. Я вспомнил твои танцы. Ох, как же ты искусно делала пируэты, любовь моя! Одним утром мои ученики, как обычно, расселись группками на холодном полу. Я решил провести им уроки балета! Все были не против. Девочки слегка трясущимися крохотными ножками пытались делать релеве, мальчишки состязались с батман тандю, в то же самое время в крематориях ежедневно сжигали тысячи трупов других евреев. Посреди зловония, исходившего из труб крематориев, я пел с детьми «Оду к радости» из Девятой симфонии Бетховена. Я всячески пытался их отвлечь. Это было неимоверно тяжело. Утром ты видишь их почти радостные лица, а следующим утром – нет. Дети. Они же ни в чём невиновны. Они же ничего не знают, ничего не понимают. Они остаются в неведении до самого конца. Даже когда дверца газовой камеры с хлопком закрывается, дети не понимают. Помимо меня здесь преподавали также французский. Один знакомый, узнав о том, что всех детей, которых он обучал, завтра сожгут заживо, покончил с собой. Это тяжело. Эти лица я не смогу забыть никогда. Но я держусь. Держусь ради тебя, дорогая. В саду расцвели розы. Удивительно, правда? Я помню, ты была без ума от цветов, а я был без ума от твоей счастливой улыбки. Я был по-настоящему счастлив. Любовь моя, позволь мне забрать тебя далеко-далеко. Куда ты только захочешь. Там нас никто и никогда не найдёт, обещаю. Я предлагал тебе уехать со мной в Эндр ещё в начале войны. Здесь до сих пор безопасно. Я всё ещё жду тебя. Я знаю, как ты предана своей стране, даже несмотря на нынешнюю ситуацию. И я знаю, что ты делаешь это из чувства долга перед страной, которая вырастила тебя. Я знаю, что ты никогда не присягнешь Фюреру. Но ты не понимаешь. Астрид, без тебя справятся! Ты думаешь, что нужна немцам, но ты ошибаешься. Ты нужна мне! Поверь, толку будет больше от живой Астрид Блум. Просто сейчас такие времена. Мы их обязательно переживём. В будущем мы поможем Родине куда больше, чем сейчас! В будущем у нас появятся маленькие французы и немцы, и мы все вместе изменим этот мир к лучшему. Просто доверься мне. Один раз. Хотя бы один раз. Это письмо должно будет прийти к тебе за пару дней до самого важного праздника – твоего Дня рождения. Помнишь ли ты эту значимую дату?... Любовь моя, позволь мне забрать тебя с собой на твой День рождения. Я никогда не прощу себя, если ты будешь вынуждена отметить этот день в одиночестве или за швейным станком. У нас есть всё нужное для этого: деньги, связи, скрытность. Почему же ты сопротивляешься, дорогая? Почтовый грузовик скоро уезжает. Астрид, любовь моя, не отчаивайся! И на нашей улицы запоют соловьи! Мы обязательно сходим на наш любимый берег, покупаемся в тёплом чистом море. Мы будем пить красное вино и будем счастливы, вот увидишь! Ты только потерпи. Всё будет хорошо. Скоро всё наладится. Ты только дождись меня... Шлю тысячу поцелуев Навеки твой, Франсуа