Я скучаю

      Бункер встречал Лололошку тишиной и легким шорохом пыли, осевшей за его отсутствие. Его шаги глухо отдавались в металлических стенах, и только мигающие лампочки старой системы сопровождали его путь к жилому отсеку.       В одном из углов, в полумраке, он заметил странную фигуру — копию, созданную из живой слизи, которая едва светилась зеленоватым оттенком. Копия сидела, сгорбившись, будто ей было холодно или одиноко. Лололошка замер. В сердце защемило. — Если это моя копия... — пробормотал он, голос дрогнул. — То и Джона тоже. А если...       Память нахлынула внезапно, как бурный поток, смывающий все, что стояло на пути. Джон, исчезнувший во времени, оставил следы в каждом уголке его разума, и сейчас эти следы оживали в мягком полумраке бункера. Электрический свет мерцал над головой, словно сам был неуверен в своём существовании, добавляя всему происходящему оттенок нереальности. Шаги Лололошки были приглушены, как будто пространство сопротивлялось звуку, защищая свою хрупкую тишину.       Шарф в черно-оранжевую клетку, который он сделал собственноручно в долгие, отчаянные ночи ожидания, лежал в его руках. Ткань, слегка изношенная временем, казалась невероятно мягкой, и Лололошке хотелось верить, что она способна нести тепло — тепло, которое он сам вложил в каждую петлю нитей, когда думал о Джоне.       Он медленно подошел к копии, каждый шаг звучал как эхо в пустоте, а сердце билось так громко, что казалось, копия могла услышать его. Она сидела неподвижно, её мягкая, аморфная форма светилась приглушённым зеленоватым сиянием, как призрак чего-то утраченное. Её глаза, пустые и непонимающие, смотрели прямо на него. В этом взгляде было что-то почти мучительное — ожидание, неизвестность, неподвижность, которые, казалось, отражали его собственные чувства.       Лололошка вытянул руку, чувствуя, как воздух между ними становится плотнее, словно пространство хотело удержать его. Он осторожно накинул шарф на слизь. Его пальцы дрожали, а ткань легла мягко на аморфные очертания. Её неестественная поверхность замерцала под шарфом, как будто он пытался соединить прошлое и настоящее, живое и неживое. — Я скучаю, — его голос прозвучал едва слышно, как молитва, как исповедь.       Неуверенность пульсировала в каждой клетке его тела, но он всё же сделал шаг вперёд и, медленно, почти осторожно, обнял копию. Слизь, копируя движение, обняла его в ответ. Это прикосновение было холодным, липким, чужим — и всё же в нём было что-то пугающе знакомое. Лололошка закрыл глаза. На мгновение, лишь на мгновение, ему показалось, что он слышит биение сердца — знакомое биение, вызывающее в нём трепет и боль одновременно. Оно было слабым, словно воспоминание, которое стараются удержать.       Когда он открыл глаза, копия продолжала смотреть на него. Шарф, теперь повязанный, словно добавлял ей новый слой жизни. Лололошка ощутил странную смесь облегчения и тоски, которая захлестнула его до самого основания души. — Это ты? — выдохнул он, но ответа не было. Лишь безмолвие и нежность, которая казалась зыбкой иллюзией.       Когда Лололошка отстранился, копия смотрела на него с тем же молчаливым выражением. Шарф висел, словно обещание. Может быть, это был ответ. Может быть, надежда. — Я скучаю, Джон.