Не бегать по коридорам

      В квартире немного душно от во всю шпарящего отопления, и ноги пинают тапки, кроссовки и одному Богу известно, что еще, когда они переступают порог. Рука скользит по стене с выключателем, натыкается на висящий домофон и по вине пьяной неаккуратности трубка слетает, а с губ срывается негромкое «да блять».       Щелчок.       Теплый коридорный свет падает на них обеих, таких растрепанных, краснощеких от ночного холода и играющего в крови алкоголя. Ну, ладно, чего греха таить, еще и от стрекочущего напряжения, скачущего между ними невидимыми искрами.       — Где у тебя ванная? – Мария, хотя теперь уже просто Маша, аккуратно скидывает свои туфли и стягивает светлое шерстяное пальто с плеч, которое тут же подхватывает Таня, аккуратно складывая его на тумбочке. Его бы хорошо повесить на вешалку, но кто сейчас в здравом уме будет искать ее?       — Прямо по коридору, дверь справа, — с легкой неуверенностью в голосе отвечает Таня, пытаясь снять уж больно хорошо завязанные тонкие шнурки на своих ботинках. Бесит. Вот почему они сначала расшнуровываются, когда не надо, а теперь их надо лениво распутывать пальцами?       Мария Генриховна (никто из них не уверена, что эти отчества уже имеют хоть какое-то значение в сложившейся ситуации, но пускай пока что останутся на всякий случай на подкорках сознания) в несколько шагов доходит до нужной двери, скрываясь за ней.       Шум воды.       Таня опускается на стул, упирается локтем в бедро и опускает на ладонь голову, запуская себе в волосы пальцы. К такому она готова не то чтобы была, и не то чтобы она сейчас верит, что это реальность, а не сомнительная влажная фантазия ее задурманенного мозга.       Еще с утра Мария Генриховна, а теперь уже Маша действительно согласилась поехать к ней домой после корпоратива. Действительно села с ней в такси, действительно шла до подъезда, действительно нежно-неловко смотрела на их отражение в зеркале лифта, когда они поднимались на шестой этаж.       — Вот тебе и корпорат, — бормочет Таня себе под нос, наконец, стягивая пиджак с себя и вставая, чтобы скрыться в темноте спальни. Она не включает верхний свет, обходясь напольным светильником, чье мягкое, светлое, но неяркое освещение было куда более приятным, чем все остальное.       Она уже вешает пиджак куда-то на стул, как дергается, замечая облокотившуюся о дверной проем Машу. Поверить только, и эта женщина налгала мужу о том, что «коллега подвернула лодыжку, и ей нужно проводить ее до дома, остаться на ночь, чтобы помочь», ради того, чтобы поехать к ней. Воспользоваться сомнительным предложением, подкрепляя их сомнительные отношения.       С ума сойти.       — Так и будешь смотреть на меня? – Маша склоняет голову в бок, быстро облизывая и закусывая нижнюю губу, как она это частенько делала. Быстро, не вкладывая никакого подтекста, но так ужасно привлекательно, что залипнуть хочется, даже не осознавая этого.       — Ну, хочешь, отвернусь? – Таня шутит, чувствуя, насколько шутка глупая, но по-другому она не может. Окидывает взглядом комнату, тут небольшой хаос, все, как и в ее голове, вещи на стуле, на столе бардак (она бы назвала это своеобразным порядком), полка с книгами, разворошенное гнездо из одеяла и подушек на кровати, тихо сопящая, даже не решившая выйти и встретить хозяйку кошка на подоконнике.       Тане от чего-то неловко, ну не вписывается во все это Мария Генриховна, во весь этот ее творческий бардак из чувств и мыслей, вечных противоречий и разбросанных вещей.       Но, может, Маша могла бы вписаться?       И Маша вписывается, когда кидает пиджак поверх ее пиджака на спинку стула, когда начинает расстегивать рубашку, чтобы вывернуться из не самой удобной, но так идущей ей одежды. Маша вписывается, когда отворачивается к ней спиной, и ноги сами собой ступают к ней, сокращая расстояние до миллиметров.       Губы на косточке позвоночника, чувствуется, как плечи чуть дергаются от неожиданности. В голове бесконечный хоровод из воспоминаний, как этими же губами оставлялись кроткие, но такие жаркие поцелуи в Сочи.       Таня целует чуть левее, целует косточку плеча, целует почти невесомо, обвивая тело руками, прижимаясь так близко-близко, будто бы вот-вот, и сладкий сон растворится в звоне будильника. Но то ли она спит слишком крепко, то ли никакого будильника нет, и все это по-настоящему.       Маша легко поддается назад, подставляя кожу под поцелуи, прикрывает глаза, глубоко вдыхая. Тепло. Душно. Прошибает мурашками, когда губы спускаются меж лопаток, а тонкие пальцы чуть сжимают кожу на боках. Марии Генриховне кажется, что она не вписывается в жизнь молодой, такой пылающей Тани, но в ее руках ей будто бы снова тридцать, она весела, глаза у нее горят, и внутри все как-то по-особенному трепещет и поет. В ее руках она снова Маша, которую сейчас хочется спустить со строгого ошейника обязательств, запретов и прочей ерунды, не ею придуманной и не ею желанной.       Таня чуть трется щекой о лопатку, вдыхает запах дорогих духов, смешанный с каким-то особенным, вызывающим внутри буйство бабочек запахом самой Маши, такой ледяной и неприступной в школе, и такой теплой и податливой здесь.       Тихое мяуканье, а затем и легкое потирание маленькой пушистой головы о ногу отвлекают их обеих.       — У тебя кошка? – Маша легко выпутывается из ее рук, опускаясь на корточки и смотря на трехцветную пушистую животинку, ласково урчащую и потирающуюся о ноги Тани. На штанинах остается шерсть, а кошка все выгибает спину, выпрашивая поглаживания.       — Это Лизочка, — кивает Таня, смело, по-хозяйски гладя рукой ту за ухом, спускается на шею и чешет гриву, проходится тремя утопающими в шерсти пальцами по спине, оставляя их в районе хвоста: кошка выгибается дугой, подставляя пушистую задницу под любящую ладонь, и мурлычет уже, как трактор. – Соизволила проснуться, надо же, кошелка старая.       Маша смотрит на такое нежное лицо Тани, на улыбку, ловя взглядом каждую мимическую морщинку, так и искрящуюся ласковой любовью и легкой тоской. Смотрит на кошку, уже упавшую на бок и теперь подставляющую живот, и ловит себя на мысли, что хочется также.       Также ластится к Тане, утонуть в этой нежности и теплоте взгляда, извиваться под ней, и урчать, урчать, урчать до бесконечности, пока ее урчание не станет дрожью отдаваться в животе. Странная и глупая зависть к Лизе, явно получающей такое каждый свой день, прикусывает ее.       Может, ей бы тоже хотелось получать такое каждый день вместо холодных взглядов и упреков на пустом месте. Может, ей бы тоже хотелось стать Таниной кошкой, чтобы спать на ее подушках и разбросанных то тут, то там вещах, чтобы будить по утрам, мажа мокрым носом щеку, и непременно радостно мяукать при встрече, сонно семеня из спальни.       Совсем с ума сошла.       — Ты чего? – Таня легко толкает ее плечом в плечо, обращая на себя внимание. Маша обнаруживает себя улыбающейся, улыбающейся тонкой улыбкой, от которой начинает болеть яблочко щеки.       — Да так, ничего, — качает она головой и встает, скидывая рубашку к пиджаку. Н-да, ей бы тоже завести кошку домой, чтобы хоть от одной души в их квартире исходило тепло, может, тогда и хотелось бы туда возвращаться, но аллергия Араика стала очередным лишением мелкой радости.       — Пить будешь? – Таня расстегивает рубашку, но не спешит из нее вылезать, оставляя ее висеть на себе расстегнутой, а вот штаны летят, приземляясь с глухим звуком, сложенными на край кровати. Она ускользает в ванную, видимо, моет руки, и у Маши есть секунды на обдумывание.       — Давай, — она не думает, соглашается так, чувствуя, что теперь уже выпить надо. Нечего было вспоминать его, и пить бы не пришлось. А сейчас снова к горлу подступают сомнения, эти дурацкие, как их там, мысли, мешающие наслаждаться происходящим.       Квартира Тани выглядит, как и сама Таня: хаотичная, вроде бардак, но такой гармоничный, что и не кажется бардаком, это так, творческое видение мира отражается через ворох бумажек на столе, забытые чашки с уже высохшим и пустившим трещины на дне молотым кофе, носки, выглядывающие из-под кровати, и прочее, прочее, прочее, что хочется, да не хочется прятать по шкафам.       — Держи, — Таня протягивает ей стакан с виски, внутри три кубика льда чуть бьются друг о друга, и Маша усмехается. Ну, конечно, у нее дома будет виски. Или еще что-нибудь вроде игристого полусладкого. Тане подходит. – Пойдем.       Стакан холодный, и в духоте комнаты легко покрывается мокрыми каплями. Таня идет к балкону, выходя прямо так, босиком, в трусах и с распахнутой рубашкой, открывает окно, ища свободной рукой на подоконнике пачку.       Ногам, на удивление, не особо холодно, так, немного прохладно, но на плечи все-таки приходится накинуть снятый ранее пиджак, воздух из открытого окна заставляет поежится. Таня закуривает, захватывая сигарету меж пальцев, и выдыхает в окно, смотря куда-то вглубь дворов.       — Угостишь? – виски обжигает горло, но зато от него становится как-то теплее, и ночная прохлада уже не чувствуется. Ей безмолвно в ответ тянется полупустая пачка чапман браун с лежащей внутри зажигалкой.       Шорох, щелчок.       И в легкие тяжелым облаком попадает никотин, заставляя на секунду-другую «выпасть». Тяжелая затяжка, выдох, в голову не успевает «дать», нужно сделать еще три-четыре. Они молчат, но молчание это не давящее, скорее такое, которое приятно разделять друг с другом.       Таня выглядит немного задумчиво-загруженной, потягивая виски и стряхивая пепел в пепельницу, даже не ежится, не пытается закутаться в рубашку, когда ветер вдруг дует в окно. И в этот момент от легкой, инфантильно-воздушной Тани ничего нет, она кажется Татьяной Викторовной, но такой, какой она была после разговора про переименование спектакля, после той дурацкой обложки, слепленной на коленке во имя детей и цензуры.       Маша, впрочем, тоже не особо веселая, она вовлечена в цикл затяжка-выдох-глоток виски, пока не обнаруживает, что голова у нее легкая-легкая, чуть кружится, а стакан пустой, и только лед скользит по дну из стороны в сторону.       Она уже хочет отстраниться от подоконника, к которому ни то примерзла, ни то пригрелась на эти несколько минут, как ее за плечо обнимает Таня, как-то чуть заваливаясь на нее, оказываясь неожиданно близко.       — Чего грустим? – она уже улыбается, уже снова довольная, уже снова Таня, чуть разморенная, немного горько пахнущая сигаретами и виски. Видимо, вдарило в голову не только Маше, но и ей, такой забавно-веселой, с хитрыми огоньками в глазах.       — А ты, я смотрю, свое уже отгрустила, — со смешком замечает Мария Генриховна, легко обнимая ее за талию, но только в исключительно заботливых целях: чтобы размазанную от никотиновой блажи Таню не потянуло в сторону неминуемого падения на пол.       — Я тебе кое-что задолжала, — Таня съезжает с темы, жмется ближе настолько, что накинутый поверх плеч пиджак Маши с глухим звуком падает на пол, а к ее боку прижимается пара небольших, теплых, скрытых за темным кружевом.       — Я думала, что ты такое не носишь, — на манер собаки, Таня склоняет кудрявую голову в бок, не совсем понимая, что там такое она не носит. – Я про кружево.       Брови у той игриво подскакивают вверх, а с губ слетает смех. Она смеется легко, как будто бы Маша как-то особо остроумно пошутила, и касается тонкой лямки на левом плече рукой, чуть оттягивает и отпускает.       Шлеп.       — Это все твое дурное влияние. Не то чтобы не ношу, просто оно какое-то. Не знаю, я как будто бы иду на бал к Екатерине с намерением оголиться, — хмыкает она, переводя взгляд с очаровательного веснушчатого лица на белое кружевное, но уже Машино. – Вот на тебя смотришь, и ничего другого в голову не лезет. Только кружево, только светлое.       Ее рука мягко касается плеча, пальцами ползет до белой бретельки, легко касается ее указательным и большим, скользит ими вниз, замирая над самой грудью. Маша кожей чувствует тепло, исходящее от ее руки, и внутри что-то знакомо вздрагивает, разбивается, теплой волной разливаясь по телу и опускаясь вниз.       — Раз ничего в голову не лезет, тогда все понятно, — она кивает, прикрывая глаза, и позволяет себе не прятать эту улыбку от этого глуповатого пьяного флирта. – Тут холодно. За себя не переживаешь, так про меня подумай, будешь потом растирать мне спину.       — Ох, так ты замерзла? – Танина рука, доселе лежащая на ее плече, скользит вперед, упирается в подоконник, зажимая Машу меж подоконником с уже чуть приоткрытым окном и горячим телом сзади. – Так бы и сказала, я согрею.       Жаркий шепот опаляет и без того полыхающее ухо, заставляет собраться и чуть напрячься, сглотнуть, и несуществующий комок разливается очередной теплой волной по телу. Ладонь Тани накрывает ее правую, со все еще тлеющей сигаретой меж пальцев, аккуратно переплетается с ее рукой.       — Тебе нужно особое прошение на это? – Маша вовлекается в эту дурацкую игру с этим дурацким флиртом, чувствуя, как дыхание Тани уже чуть сбито, а сама она тычется ей в шею, запуская цепочку легких, но обжигающих поцелуев.       И с каждым таким поцелуем узелки внизу живота чуть стягивает, стягивает и с каждой такой стяжкой отдается приятными искорками.       — Да, в письменной форме: Сириной Т.В., Прошение, и все в таком духе, — мурлычет она, кусая изгиб шеи. Дыхание чуть перехватывает, и хочется наклонить голову вперед и в бок от щекотки, а еще хочется отклонить ее в другую сторону, подставляясь под ее губы, как подставлялась Лиза под ее руки. Да чего уж греха таить, под руки Тани она бы тоже подставилась.       — Обязательно напишу утром, задним числом, если хочешь, — бормочет Маша и хмурится, чувствуя, как ноги все-таки начинают замерзать. – Господи, если ты продолжишь этот бюрократизм, обжиматься дальше будешь с кошкой.       Таня смеется куда-то ей в затылок, мягко чмокая в плечо, и тянет прочь с балкона. Тлеющей сигарете только и остается быть выброшенной наспех в окно.       Комната встречает их обеих теплом с легкой прохладой, и не успевает Маша привыкнуть, как валится на кровать под весом Тани, уже нависающей над ней сверху, нависающей и отрезающей пути к бегству окончательно.       Но собиралась ли Маша куда-то бежать? Мария Генриховна, может быть, и подумала бы, но Маша лишь тянет к ней руки, путается пальцами в волосах, пока притягивает к себе, и целует, целует чуть боязливо, аккуратно и мягко, но только на первых порах.       Таня быстро переводит все в куда более резвый темп, лежа на ней и давя коленкой на треклятую юбку-карандаш, не снятую и даже не поднявшуюся от столь быстрой смены положения. Она жарко целует, отрываясь, чтобы нырнуть к шее, прикусить тонкую кожу, оставить засос под ухом (ей нельзя это делать, но Мария Генриховна выскажет это позднее) и спуститься ниже, к ключицам.       Маша тяжело дышит, когда Таня тычется носом в чашку бюстгальтера, лезет под край самым кончиком, губами оставляя не то поцелуй, не то укус на коже, вызывая волну мурашек и возбуждения по всему телу.       Она жмурит глаза, растворяясь в ощущениях Таниных рук и губ, которые целуют, мнут, царапают и кусают то грудь, то талию, то живот, и в этом сладком облаке хочется раствориться, забыться, и только маленький, но чуть больнее обычного укус за бок привлекает ее внимание.       — Приподнимись, — с хрипотцой мурлычет Таня, и Маше и смотреть на нее не нужно: и так понятно, какая та довольная, как по-хищному сверкают ее глаза от тихих вздохов-стонов, слетающих с тонких губ.       Маша приподнимается, и ловкие руки в миг лезут ей под спину, бегут вверх по позвоночнику, находя застежку белья. Секунда, и лифчик слетает с плеч — один щелчок, и вот уже её ладони скользят ниже, под бедра, оглаживают ягодицы, чуть сминая их через плотную ткань юбки, и цепляются за мелкий язычок молнии, ведя вниз.       Таня чувствует себя ребенком, который распаковывает подарок на Новый год, и она даже не преувеличивает: податливая, уже ни грамма не строгая и не сдержанная, Маша выглядит, как самый настоящий сюрприз в красивой и до безумия дорогой обертке, которую хотелось бы рвать, да только вряд ли у Тани за две зарплаты соберется столько, чтобы отбить стоимость хотя бы юбки.       И лишь одно в этой картине Тане не нравится, заставляет оставить юбку висеть на коленках и подтянуться выше. Она хмурится, хватая Машу за руку, и та даже приподнимается на локтях, смотря, что там ей не понравилось.       Безымянному пальцу становится удивительно легко и свободно, когда с него стягивается обручальное кольцо, и все становится ясно. Правильно, какая из нее сейчас примерная жена, если она лежит, вся раскрасневшаяся, тяжело дышащая и желающая ворчливо молчащую Татьяну Викторовну?       Кольцо приземляется на край стола, а Таня вновь виснет над ней, не церемонясь, целует, целует как-то по-собственнически, и если бы она могла рычать, то непременно порыкивала, как порыкивают дворняжки, получившие в один из голодных дней мясную косточку, чтобы не отобрали, не оставили вновь голодными.       И Таня тоже не даст отобрать сейчас Машу, мелко вздрагивающую от ее рук, такую горячую и соблазнительную, с прилипшими от жара колготками к коже, с румянцем на веснушчатых щеках. Она готова рычать и лаять, пятнать ее шею, бока и живот легкими укусами (они, к сожалению, обязательно сойдут через пару минут), лишь бы даже призрачный образ брака, этого мужа, которому тоже не помешало бы стать Муж1, и обязательств не вернули Марию Генриховну обратно в ее неприступную крепость из льда, холода и шипов.       В очередной раз биться, как рыба о лед, Тане не хочется.       Мария Генриховна тонет в этой соблазнительной диковатости, в этом тепле и зашкаливающей страсти, тонет так глубоко и безнадежно, что ей все равно, куда там дела Таня ее кольцо, что там с ее колготками, наверняка едва слышно скрипящими от кусачих поцелуев на бедрах. Она безвозвратно потеряна в этом вихре из Таниной страсти.       Таня тянет колготки вниз не так аккуратно, как следовало бы, но еще бы это ее волновало сейчас. Она льнет к коже на бедре, мелкими мокрыми поцелуями спускаясь ниже, к уже влажному кружеву, сжимая в одной руке ягодицу, в другой сминая талию, чем вызывает очередной такой сладкий стон, от которого, кажется, еще чуть-чуть, и ей снесет крышу.       Колени соскальзывают с кровати, она на полу, но тянет Машу за бедра к себе, заставляет скрестить ноги у себя на спине, усмехается, чувствуя, как руки в волосах наматывают прядки на пальцы, чуть тянут, дурманя и без того затуманенный Бог знает чем разум.       Укус-поцелуй на тазовой косточке, засос над резинкой таких нежных трусиков, она стягивает их зубами, стягивает плавно-резко, оставляя висеть где-то в районе коленок, подныривает под них, примыкая губами к лобку.       Маше жарко, она чуть извивается, то чуть сжимая, то наоборот раздвигая бедра, невольно двигает тазом вверх, когда чувствует теплые губы на клиторе, язык, мучительно-сладко скользящий вверх-вниз. У нее взрываются звезды перед глазами, хочется выгибаться, стонать и жать к себе Таню ногами ближе, задыхаясь от жара и возбуждения.       Таня лижет то широко, то точечно, упиваясь ощущением тянущихся, путающийся волос на макушке, жаркими, бесстыдными стонами, так ласкающими уши, что у нее самой уже трясутся поджилки. Она льнет ближе, гладит и мнет ягодицы, мнет без смущения и сдержанности, чуть впиваясь в них ноготками, легко царапает живот, оставляя три красных полоски, и продолжает ласки.       Маша выгибается на манер кошки, млеющей от поглаживаний, тоже готова замурлыкать, если Таня попросит, готова написать ей миллиард расписок и прочей ерунды, лишь бы это не заканчивалось, лишь бы она продолжала не то тонуть, не то возноситься, задыхаясь от рваных стонов и колотящегося сердца, плавясь от обжигающих ее касаний губ, рук и языка, млея от сладко подступающей неги, что вытесняет из головы все, что там было и что еще не успело прийти, окуная ее в тягучее медовое удовольствие.       Таня понимает, что кульминация маленькой (а такой ли маленькой?) шалости близко по сбитому дыханию, по дрожащим на ее плечах ногам, по быстро-быстро вздымающемуся животу, по сдвигающимся вокруг ее головы бедрам, того и гляди, задушат ее, но, если ей суждено умереть, подарив наслаждение этой женщине, Таня готова рассыпаться в мелкую крошку.       Она наспех меняет язык на руки, подтягиваясь к Маше, прижимаясь к ней телом, затыкая стонущий рот поцелуем, продолжая выглаживать с какой-то неадекватной для пальцев скоростью круги на клиторе.       Маша впивается в ее рот, то стонет, то ответно целует, жмется к ней, к ее руке меж своих ног, цепляется пальцами за плечи, оставляя на них полумесяцы от ногтей и две легких царапины, млея и расщепляясь на атомы.       Последний узел внизу живота стягивается, искрящимся букетом расцветая в накрывающем ее оргазме, снося ей крышу и лишая на несколько секунд ощущения всего земного, что ее окружает. У нее перед глазами вспышки, в ушах сбитое дыхание и бешенный ритм собственного сердца.       Наслаждение сходит плавно, медленно возвращая ее к реальности, в которой Таня ласково, будто бы не она ранее по-животному кусала ее, покрывает поцелуями ее щеки, шею и плечи, нежно гладя рукой по талии, проходясь большим пальцем по оставленным ею же красным царапкам.       Она промаргивается, молча лежа какое-то время и наслаждаясь просто близостью с такой по-домашнему нежной Таней, уже теперь мягко перебирающей ее волосы. В голове пустота, в комнате тишина, и лишь легкий кошачий прыжок на кровать вынуждает перевести взгляд на пришедшую за положенной ей по праву рождения нежностью кошку.       Тихое мяуканье, легкий шаг, и вот уже Лиза умещается в углу над их головами, тихо мурча, не разбивая, а картинно дополняя эту облачно-ватную блажь спокойствия и ощущения, как будто бы время остановилось, Земля больше не крутится, и существует только она, распластавшаяся на половине кровати Маша, тихо дышащая над ухом Таня и кошка.       Они лениво перекладываются на кровати, скрываясь под легким одеялом, обе уставшие, разморенные от страсти и тихо дышащие. Таня решает первой нарушить молчание, и от этого ее способа хочется вздохнуть так тяжело, насколько это сейчас возможно.        — Ну как, согрелась? — Таня игриво сверкает глазами, даже не пытаясь давить довольную улыбку, и ее лицо хочется накрыть одеялом или подушкой, чтобы не видеть это довольство и не слышать больше этих тупых шуточных шпилек, от которых под ребрами все свердеет.       И Марии Генриховне хочется взвыть. Почему именно она? Да и дураку понятно, почему она, но почему именно так? Она накрывает лицо ладонью, но и через неплотно сомкнутые пальцы видно это довольство, что аж руки чешутся то ли задушить сейчас Таню подушкой, похоронив эту их шалость навсегда, то ли притянуть к себе и заткнуть поцелуем, чтобы та опешила и сбавила обороты своих шуточек. Либо и то, и другое сразу, чего уж тут мелочиться.       — Ты всегда такая разговорчивая после секса? — вздыхает она, убирая руку, и губы ее изгибаются в легкой улыбке. — И, ради Бога, прекрати уже так смотреть на меня.       — Поздновато ты про Бога вспоминаешь, Мария Генриховна, — Таня чуть слышно смеется, притягивая ее к себе ближе. И Маша отворачивается к ней спиной, но лишь затем, чтобы плотнее придвинуться к ней, чуть раствориться в объятиях и расслабленно выдохнуть.       Солнечные лучи бесцеремонно освещают комнату, обманчиво греют и светят прямо в глаза. Маша просыпается первой, с некоторым трудом разлепляя веки и ощущая легкую вялость, вязкость в мыслях. Видать, алкоголь был хорошим, раз голова особо не болит, так, немного тяжелая, но это естественно.       Она смотрит перед собой, на книжный шкаф, на ворох бумажек и папок, и на лежащие в его подножьях свои капроновые колготки, и перед глазами вихрем проносится весь вечер и вся ночь, все вздохи и сомнительный флирт, весь жар от касаний и безмятежность, с которой так приятно было проваливаться в сон.       Они переспали.        Что же, два месяца бегать друг от друга, а в один вечер напиться, запереться сначала в студийной коморке, а после в Таниной квартире не особо тянет на логичный исход событий, но от чего-то ожидаемый.       Точно.       Засыпали они в обнимку, а теперь теплых тонких рук на ней нет. Ленивый поворот на другой бок, и вот уже глаза упираются в Танину спину. Чуть бледная, с уже знакомыми родинками, с краснеющими полумесяцами на правом плече, спина так и манит к себе прикоснуться, провести от одной черной точки к другой, легко огладить подушечками следы от ногтей.       Маша мнется, но руку тянет, осторожно, едва дыша, касаясь теплой кожи, горячей ото сна, но теплой на контрасте с ночным жаром. Легко ведет самым кончиком от той, на правой лопатке, к двум под левой, плавно переходя к той, что на позвоночнике. Ниже вести нельзя – одеяло на страже пристойности скрывает половину спины.        Таня чуть дергает плечом, видимо, даже такое прикосновение щекоткой отдается в голову, вынуждая проснуться. Чуть слышно зевает, тянется, лениво трет глаза, и также лениво разворачивается на спину, укладываясь удобнее. Легко касается пальцами так и замершие в воздухе пальцы Марии Генриховны, переплетая.       Обе лежат и смотрят друг на друга молча. Хочется вроде бы что-то сказать, но все слова кажутся неправильными или до глупого банальными, не подходящими, разрушительными для остатков былой безмятежности.       — Кофе? — Таня нарушает их тишину и безмолвные переглядки, вспоминая про обещанный то ли в шутку, то ли всерьез кофе. По лицу ее ползет легкая и светлая улыбка, пускай она и старается ее скрыть через легкое облизывание губ.       — Давай, — Маша кивает, немного смущенно смотря, как Таня тянется, садясь на кровати. Как она чешет лопатку, как чуть виднеется грудь, когда приходится выползать из одеяльного плена. Это смущает, но оторвать взгляд от этой женщины она не может, а потому, прикусывая щеку, просто смотрит, как та ищет футболку в шкафу.       Вот Таня скрывается за дверью, аккуратно прикрывая ее, тихо зовет кошку, начиная шебуршать на кухне, и Маша остается в комнате одна. Смотрит в белый потолок, переводит взгляд на остывающее место на кровати, чуть оглаживая его рукой.       Привстает на локтях, оглядываясь и ища, чтобы на себя надеть, и глаза сами собой падают на блестящее кольцо на краю стола. Холодное, из белого золота, оно как бы подмигивает ей в солнечных лучах. Сказки заканчиваются, кареты превращаются в тыквы, не ровен час, как и ей тоже придется стать снова Марией Генриховной.       Кольцо остается лежать на краю прикроватного стола, чтобы отсрочить момент. Хочется еще немного побыть Машей, теплой, чувствующей приятную боль в мышцах бедер, немного ватной, лишенной забот и хлопот, с одной лишь Таней в голове.       Она заходит на кухню в махровом халате, стянутом с одинокого крючка в ванной, пряча руки в карманы и нащупывая там салфетки и фантики. И от чего-то на лице всплывает улыбка. Слезы и шоколад почему-то очень хорошо подходят Тане.       В воздухе сильно пахнет кофе, а открывшаяся перед глазами картина заставляет расплыться в улыбке снова: Таня не слышит ее шагов, что-то мурлычет себе под нос, пристально следя за кофе в турке, и легко двигает бедрами и плечами, пританцовывая какой-то одной ей известной песне и вынуждая оверсайз-футболку плавно качаться в районе бедер.       — Господи!.. – Таня вздрагивает, чуть оступившись, когда краем глаза замечает Машу, и смеется, окидывая ту с головы до ног. Небрежно лежащие волосы, блестящие зеленые глаза, дурацкий махровый халат с сердечками на голубом фоне. Все это вызывает какое-то ощущение уюта и ужасного тепла. – Прекращай подкрадываться.       Она мурлычет и явно выглядит довольной, не прекращает пританцовывать, когда гасит огонь на плите и разворачивается с зажатой в руках туркой. Запах кофе снимает остатки сна и похмельного ватного состояния, заставляет как-то взбодриться и подтянуться, скрывая за ладошкой последний зевок.       Таня разливает кофе по кружкам, в свою пузато-розовую добавляя молоко и сахар, и двигая к Маше ее, белую, немного вытянутую, с мелкими редкими сердечками.       — Очень крепкий, без молока и без сахара, — проговаривает Таня, двигая к Маше кружку, и чуть улыбается, продолжая. – Как ты любишь.       — Спасибо, — в воздухе виснет молчаливая тишина, она немного давит на Марию Генриховну, и та решает попробовать начать общаться об отвлеченном, бросая взгляд с красящей бортики кружки кофе на сидевшую на подоконнике Лизу. – Хороший кофе. Хотела еще вчера спросить, почему она Лиза?       Кажется, вопрос, метивший в молоко, попал в сердцевинку, потому что веселый блеск в глазах сидящей напротив Тани чуть тухнет, а она сама переводит взгляд на свою трехцветную подругу, пару секунд смотря на нее.       — Это мамина. Ну, была. Кхм, — негромко начинает она, спасительно хватаясь за кружку и делая небольшой глоток, выбивая себе время для паузы. – Тоже никогда не могла понять, почему Лиза, но мама говорила, что ни на какого другого она не похожа. Мне осталось только принять, любить, кормить и гладить.       Таня говорит об этом как бы весело, но выдавленную улыбку, прикрывающую тягучую тоску в глазах, ни с чем не спутаешь. И Маше как-то неловко спрашивать дальше, она поджимает губы, просто смотря в свою чашку. Приятное утреннее кофепитие у них не задалось.       Время неумолимо шло, она слышит вибрацию своего телефона где-то в коридоре, и ищет взглядом часы, чтобы понять, сколько сейчас вообще времени.       [11:38]       — Мне, наверное, надо собираться, — тихо начинает она, аккуратно ставя пустую чашку на стол и сжимая в руке, спрятанной в кармане халата, какую-то бумажку. Так, для храбрости. – Спасибо за кофе, вечер… За все.       И как же Таню бесит это в ней сейчас. Опять уходит, убегает, только не так в открытую, опять отращивает эти свои метровые иглы, чтобы, пока доберешься до нее, исколоть себе все руки. В этом была вся Мария Генриховна: один шаг вперед и два назад.       Она не идет за ней в комнату, нет, пускай переодевается без смущения, ну да, они же вчера так, чаи весь вечер гоняли, как положено примерным училкам, да хохотали от глупых ошибок в тетрадках, а не занимались сексом. Ну, да, это же не Мария Генриховна вчера буквально впечатывала Танино лицо себе промеж ног, держа за волосы так крепко, что только успевай отстраняться для вдоха. Нет, это была кто-то другая, какая-то Маша, которой здесь уже не было, да и непонятно, была ли она тут вообще, вдруг у Тани проблемы с головой?       Ну что за цирк?       — Вот так и уйдешь? – Таня смотрит на пустую чашку из-под кофе, на коричневые круги, оставленные на крышке стола днищем чашки, и тяжело вздыхает, чувствуя себя на редкость паршиво после такой фееричной ночи.       — Нет, — даже гадать не надо, опять стоит, облокотившись о дверной угол, и тоскливо смотрит Тане в затылок. Стоит совсем рядом, развернуться, пройти два шага, и вот она – хватай за лацканы пиджака и притягивай к себе, но Тане как-то уже не хочется тянуть сейчас этот канат, и так ясно, что перетяжки эти бессмысленны.       — И ничего обсудить тоже не хочешь? – Таня поворачивает к ней голову, сглатывая и смотря на нее уже и в половину не такими теплыми глазами, как смотрела, когда та только-только застыла в дверях кухни. Сейчас в ее глазах беспощадно-отчаянная горная река, рвущаяся об острие камней Марии Генриховны и пытающаяся сточить их хотя бы немного. Чтобы хотя бы прекратить биться о них, распадаясь на части.       — Тань, — Мария Генриховна тяжело вздыхает, касается рукой бровей, аккуратно потирая лоб, и убирает руку, вновь возвращая взгляд к лицу Тани. – Все так сложно.       Для Тани нихрена нет сложного в том, чтобы обговорить это дерьмо. Для Тани сложнее играть в эти прятки, недомолвки и недосказанности, сложнее ощущать себя ни то ошибочным увлечением, ни то желанным выбором, и в первом варианте ее тошнит от самой себя: даже так она бы согласилась продолжить, если бы только Маша захотела. Если бы только Мария Генриховна вылезла из своего этого до безумства дорогого пиджака, отбросила все формальности и поговорила с ней об этом.       — Ну, да, у нас же тут непосильная задача, совсем забыла, — Таня не может удержаться от колких фразочек, когда ее всю выворачивает, колет и жмет изнутри. Не может просто спокойно и холодно общаться, как Мария Генриховна, засунув свои сраные чувства куда поглубже да подальше, чтобы не видеть их и не чувствовать. – Ты же обещала больше не бегать.       Она опять тяжело вздыхает, ощущая, как плечам стало тяжело раза так в четыре точно. Обещала не бегать, обещала себе не поступать вот так, обещала приехать домой к обеду, а в итоге грош цена ее обещаниям, если все они с шорохом, с которым крушится карточный домик, рушатся одно за другим.       — Я знаю. Давай поговорим об этом потом? – она разворачивается, жмуря глаза от усталости и тяжести падающей на нее реальности, в которой все нихрена не просто. Муж, дом, работа, Таня, ответственность здесь, клятвы и долг тут, обещания и желания там, все это валится на нее лавиной обездвиживающего страха, а что-то животное внутри орет ей «беги».       Но бежать она не может, чувствуя, как теплые, чуть влажные пальцы держат ее за запястье. Таня аккуратно, почти невесомо обнимает ее со спины, стараясь не перейти черту, после которой Маша вывернется, окончательно став Марией Генриховной.       — Я не прошу тебя разводиться, — она касается лбом ее шеи, утыкается носом в воротник пиджака, вдыхая остатки парфюма и чуть слышного запаха сигарет. — Лучше уж быть просто любовницей, чем опять играть в горячо-холодно.       Маша молчит. Просто стоит, не понимая, что ей сейчас сделать. Повернуться, обнять ее и согласиться? Просто уйти, храня эту ночь в воспоминаниях, как одну их самых счастливых и свободных, как одну из тех, что больше не повторится?       — Все так сложно, — она душит сама себя, только мысленно, снова ощущая, как груз вины, обязательств падает ей на плечи и давит так сильно, что вот-вот и раздавит ее. — Я не могу дать тебе сейчас ответ.       Таня больно прикусывает щеку, глубоко вдыхает, лицо ее становится чуть жестче. Она чуть вздергивает брови, мол, ожидаемо, но отпускать не торопится, начиная торговаться с собой.       — Не начинай снова выкать со мной, — и Мария Генриховна от ее слов кусает губу, легко накрывая ладонь на своем запястье своей свободной рукой. Таня говорит о стольких вещах за раз всего лишь одной фразой, что голова начинает идти кругом. Лежащее в кармане пиджака кольцо весом в три грамма ощущается ужасно тяжелым.              Мария Генриховна чувствует себя загнанной в угол по своей же милости. Таня же чувствует, что передавливает, хотя даже и не особо старается это делать. Отступает на шаг, отпуская запястье.       – И я не прошу дать мне ответ сейчас, – кротко говорит она, снова делая глубокий вдох, проглатывая колючий комок легкой тоски и грусти, и смотрит Маше в затылок. – Просто… Подумай. Я не уверена, что это справедливо: сначала царапать мне спину, а потом морить холодом.       — Я… Хорошо, – хватит с нее обещаний, которые она может не выполнить. Хватит ложных надежд, в которые сама же верит, пока туго затянутый на шее ошейник не выдавливает эту веру из нее, когда руки тянутся к «хочу».       Мария Генриховна уходит уже молча. Молча накидывает на плечи пальто, молча встает в свои туфли, чуть двигая пяткой, чтобы проверить устойчивость. Молча кидает на Таню последний на сегодня тоскливо-виноватый взгляд, прежде чем закрыть дверь за собой.       Ушла.       Таня закуривает, размещаясь на подоконнике на кухне, смотрит в окно, делая одну затяжку за другой, хмурит брови, пытаясь обуздать бушующую бурю эмоций и чувств внутри. Обидно ли ей? Чертовски, блять, да. Сначала они обжимаются по всей школе, едут к ней, спят у нее в кровати, а после оказывается, что это все так, возможно, случайное пьяное наваждение, сраная фикция. Она тушит сигарету о железный наружний подоконник, тушит ее так, будто бы душит ее.       Отвратительно.       Сигарета летит вниз из окна, Таня провожает ее уставшим взглядом. А потом провожает им же желтую машину такси, отъезжающую от ее дома.       — Дура. Вот тебе и корпоратив.       Уже сидя в машине, Мария Генриховна старается делать все, чтобы горечь, смешанная с подступающими слезами, не вылезала наружу. Сейчас это делать сложнее, чем тогда, когда она ехала за рулем машины из аэропорта обратно в Калугу. Тогда она была за рулем, могла отвлечься на дорогу, а сейчас что?       Просто смотрит в окно и плывущий за ним город, удаляется от дома Тани и от самой Тани, и внимание направить некуда, только внутрь себя. Взгляд упирается в телефон, в горящий экран, в зеленую иконку с белой трубкой, а зубы давят друг на друга, и ее стоматолог точно не был бы рад такому. Удаляться от Тани ощущается болью почти физической.       Тяжелый вздох.       Выдох.       В пизду.       Пальцы сами собой скользят по экрану. Господи, как же она устала, нет, откровенно уже заебалась от постоянного «нет», постоянных самоограничений в угоду кому и чему угодно, кроме себя. А всего-то хочется простого ощущения свободы и легкости. И оно было. Было и ощущалось, как глоток свежего воздуха, как прохладный душ посреди знойного дня.       И от этого ощущения она уезжает, потому что так надо.       Треклятое «надо» меркнет, когда она нажимает на треугольник отправки. Она пожалеет об этом, обязательно пожалеет, а если все вскроется, то будет скандал, масштаб которого представить ей сложно. Ей и сейчас-то представить сложно, что она делает что-то такое.       Что-то такое, что Марии Генриховне совершенно не свойственно. А вот Маше очень и очень подходит.

«Извини, что ушла вот так. Все… Должно было быть иначе. Не хочешь выпить завтра кофе? Я угощаю. Долгие пробежки уже не для меня.»

12:26

«Только если возьмешь мне медовик.» 12:29