О невозможном

— Вы знаете. Это невозможно, — слова он практически шипит, отделяя каждое и произнося так едко и так резко, что кажется, ему противно не то что говорить, даже думать о подобном. — Ну, почему же невозможно, — Николай хмыкает, неторопливо обходит стол. Пушкин, кажется, напрягается каждой мышцей своего тела, когда аристократичные пальцы цепляют его подбородок и тянут слегка наверх. — Я император. Прикажу — и вы обязаны будете подчиниться. Пощёчина звучит оглушающе в тишине кабинета. Николай замирает, инстинктивно поднося вторую руку к пострадавшей щеке. У Александра, кажется, перед глазами пролетает вся жизнь, но он смотрит неожиданно смело прямо в глаза. Николай тушуется отчего-то и отводит взгляд. — Вы правы. Я зашёл слишком далеко. Извините, — он выпрямляется и возвращает себе былую сдержанность и отстранённость. Однако голос звучит тихо и даже как-то надломленно. — Я могу быть свободен? — холодно и твёрдо. Без капли сочувствия или сожаления. — Да. Пушкин подлетает с кресла и быстрыми шагами идёт к двери. Не оборачивается, не прощается. Николай провожает его глазами и пытается подавить ком в горле. Глупо. *** — Вы что, купить меня решили? — в голосе его сквозит яд и неприкрытая ярость, на бумаге, которую он прижимает к столу перед Николаевскими глазами, читается что-то вроде: «Господинъ Пушкинъ освобождёнъ отъ всехъ долговыхъ обязательствъ». Император с трудом сдерживает эмоции. Поднимает на него взгляд, будто бы незаинтересованный, и говорит ровно (дрожь в его голосе почти совсем незаметна): — Вовсе нет. Это, если так можно назвать, поддержка творческих людей со стороны государства, — он натягивает на лицо одну из привычно-фальшивых улыбок и смотрит прямо в голубые глаза напротив. Там, чёрт бы его побрал, горит огонь гнева — неприкрытый и яркий-яркий, готовый сжечь всё на своём пути. — Я отлично знаю, для чего вы это делаете, — цедит Пушкин. — И я уже сказал вам — то, чего вы хотите, невозможно. Николай хмыкает и поднимается из-за стола. Ну, в конце концов, сколько можно смотреть на Пушкина снизу вверх? Пора всё расставить на свои места. — Не придавайте себе особо большую значимость, Александр Сергеевич, — голос становится ниже и чуть тише, и это чертовски похоже на затишье перед бурей, но Саше, кажется, всё ни по чём, потому что он говорит смело и ни на секунду не отводит взгляд: — В этом нет нужды. Вы сами прекрасно справляетесь. Брови Николая взлетают чрезмерно близко к линии волос, а взгляд кажется действительно ошарашенным. Пары секунд ему хватает, чтобы вернуть себе самообладание, и произносит он всё тем же ровным тоном: — Ну а что вы хотите, чтобы я пошёл и отобрал у них все деньги? — Это было бы отличным решением. Удивлению вновь удаётся пробиться через маску ледяного спокойствия, а ещё через мгновение Николай тихо смеётся. Пушкин смотрит непонимающе, а император садится обратно за стол, возвращая внимание к бумагам, и произносит чересчур расслабленно: — Творите и ни о чём не беспокойтесь, Александр Сергеевич. Сделанного назад не воротишь, — он кидает взгляд на Александра. Тот выглядит раздосадованным, недовольно поджимает губы. — Можете быть свободны, — говорит Николай и снова делает вид, что поэт ему совершенно безразличен (конечно, лежащее вверх ногами прошение гораздо важнее). Когда дверь вслед за чертовски громкими шагами хлопает, голубые императорские глаза поднимаются моментально и, кажется, слишком долго задерживаются на ручке, которой только что касались Пушкинские пальцы. *** Пушкин кажется слишком напряжённым. Он сидит в кресле, вытянувшись в струнку. Слишком мало для своего обычного поведения совершает движений. Слишком мало говорит. Слишком внимательно наблюдает за каждым движением Николая, мерящего шагами кабинет. В нём вообще всё слишком слишком. — Я хочу предложить вам сделку, — говорит наконец император, останавливаясь лицом к окну. — Сделку? — голос Александра звенит от напряжения, и это — чертовски непривычно. — Месяц со мной в обмен на… — Что бы вы не предложили, я отказываюсь, — отрезает Пушкин с нескрываемой яростью в голосе, приправляя её отменным презрением. — В обмен на Пущина, — всё же договаривает Николай, разворачиваясь на каблуках. Он ловит взгляд голубых глаз — те блестят против воли их обладателя тайной надеждой. Пара чертовски долгих минут проходит в молчании. Наконец Александр говорит, непривычно тихо и неуверенно: — Вы… Вы не обманете? — Я даю вам слово. Слово царя, — договорив, он поджимает губы, но взгляд не уводит, смотрит уверенно и твёрдо. — Я согласен. *** Холодный ветер треплет и так непослушные кудри. Рубашка тонкая, и в ней определённо не тепло, но возвращаться в комнату не хочется. Последний день. Сегодня последний день. На плечи ложится что-то тяжёлое и согревающее приятно — чужой мундир, пахнущий терпко-знакомо. — Простудитесь, Саша, — говорит он просто, без всякой жеманности, облокачивается на перила рядом. Пушкин подмечает неосознанно — отходит на приличное расстояние, хотя в их отношениях это, казалось бы, и не нужно. Взгляд голубых глаз задумчиво изучает Неву. Он сам, вообще-то, в одной рубашке, но совершенно этого не замечает. Идеальная укладка растрёпанна, на лице — ни тени привычного величия или холодности. «Красивый» — тоже неосознанно. Настоящий. — Знаете, я думаю, ваше здоровье для страны важнее, Николай Павлович, — Пушкин наблюдает за тем, как на чужом лице появляется едва заметная улыбка. — Могу с вами поспорить. Меня можно заменить, вас — нет. Слова остаются висеть в воздухе, неосознанно вложенный в них двойной смысл больно колет где-то под рёбрами. — Николай Павлович, — начинает Саша, но император обрывает его: — Я могу вас обнять? Пушкин замирает, глядя прямо на него. В голову вдруг резко приходит мысль о том, что Николай всегда спрашивал разрешения, чтобы он ни делал. Особенно если это что-то касалось души, а не тела. — Да, — выдыхает Саша, и короткое слово растворяется в тишине прекрасной ночи. Николай обнимает его нежно, словно боится ранить. Словно боится не сдержаться, потерять всякое самообладание, упасть в ноги и просить ещё хотя бы один день. У него тёплые руки, которые невесомо скользят по ткани рубашки под мундиром, и волосы, которые пахнут, почему-то, морем. Пушкин пальцами путается в этих волосах, когда голова Николая оказывается у него на плече. — Вы знаете, это невозможно. Сердцу не прикажешь, — голос звучит чересчур тихо, непривычно нежно и как-то болезненно-виновато. — Я знаю. Простите, я не должен был так поступать. Просто это был мой единственный шанс быть рядом. Слёз, катящихся по чужим щекам, Саша не чувствует, но он слышит их в каждом слове, каждом вздохе, чувствует каждым уголком сознания. И ночь, почему-то, тоже пахнет слезами.