А она в ответ: «хочу умереть»

♱

      "Галстук должен висеть строго по центру, рубашка не должна торчать из-под жилета, стрелки на брюках должны быть ровными и на одной линии с носками туфель... Перед выходом нужно убедиться, что всё идеально без исключений."       Выйдите на сцену. Не бойтесь. Не оглядывайтесь. Они оба единожды уже стояли здесь, за кулисами. Тогда зал был полон зрителей – тысяч пожирающих глаз, готовых разодрать их на части. Хотя, вероятно, так это ощущалось только со стороны Авантюрина. Он неосознанно – по дурацкой привычке – завел руку за спину. Краем глаза отметил, что Воскресенье в свою очередь держал за спиной обе. Это выдалось ему в какой-то степени даже забавным. В любом случае, сейчас зрительский зал совершенно пуст, а сцена полностью в распоряжении лишь их двоих. На ней они могут устроить любой спектакль, который только душа пожелает. Никто не даст оценку, никто не осудит, не схвалит и не прокомментирует. Они будут играть лишь друг с другом, но в то же время лишь друг для друга, и ощущалось в этом нечто грандиозное. Он почувствовал, как быстрее забилось сердце. То ли от лёгкого дежавю, то ли с непривычки присутствия рядом конкретно взятого человека; найти причину этому лёгкому выбросу адреналина Авантюрин не успел – Воскресенье одним резким движением отодвинул красный занавес.

***

– Корпорация – клетка?, – лёгким движением кисти он достал игральную фишку, изящно перебирая её тонкими пальцами. – Интересное умозаключения, но я рискну с тобой не согласиться. Авантюрин легко оттолкнулся от корпуса пианино, фиксируя фишку межку указательным и средним. Огибает банкетку и слегка наклоняется к пюпитру, будто разглядывает ноты. Воскресенье стоило бы иметь ввиду, что нотной грамоты Авантюрин не знал – а даже если знал, разглядывать нотный стан не представляло никакого смысла. С таким же успехом великий учёный в области ядерной физики мог глазеть на уход за сельским хозяйством. Но с чего мы решили, что учёный не может быть, допустим, садоводом? Вот и Воскресенье не стал задаваться лишними вопросами, а лишь невольно подметил, что парфюм у Авантюрина имеет действительно яркий запах. – КММ это, скорее, лестница. Каждый раз, когда ты делаешь шаг вперёд, предыдущая ступенька под тобой тут же рушится. – Он выпрямился, и резкий запах дорогих духов сместился немного в сторону. – Из страха упасть, ты резко делаешь ещё один шаг – и вот, снова ты чуть не оказываешься в пропасти самой бездны. Это путь без возврата – под тобой лишь зияющая дыра, упав в которую ты уже не сможешь выбраться обратно. На этом пути каждый рано или поздно оступиться и сломает ногу, поэтому это лишь вопрос времени, когда один работник сменит другого. Он стоял повернут спиной, незначительным касанием, аккуратно, чтобы не помешать игре, задевая клавиши – только белые, как заметил Воскресенье. Его лица не было видно, но он был уверен – Авантюрин улыбается. Своей фирменной, дежурной улыбкой. Его веки немного опущены – но, по-видимому, он сам этого не замечает – что придает его выражению лёгкий прищур. Обычно такой взгляд считывают как "хитрый" и "недоброжелательный", а иногда даже "хищный" или "опасный". На деле же его глаза видят совсем не картину серого настоящего. Его взгляд устремлен в далёкое прошлое – туда, где краски играют ярким и пёстрым, где вместо красной дорожки разлилась алая лужа крови, а вместо тихой мелодии пианино повсюду слышны только полные предсмертной агонии крики. Он всегда будет смотреть туда – вниз этой бесконечной лестницы, пока сам будет идти вперёд на переломанных ногах, лететь ввысь птицей с оборванными крыльями, которая вот-вот норовит упасть, но всё продолжает отчаянно взмахивать перьями. Воскресенье видел лишь его спину – натянуто ровную, с узкими плечами, которые он изо всех сил пытался гордо расправить. Было в его статуре что-то как будто болезненное. Он был худ и невысок, а красота его была вовсе не вызывающе агрессивной, какой казалась на первый взгляд, а скорее даже ласково нежной, что вовсе никак не вязалось со всей этой вычурностью, дорогими вещами и яркими цветами. Вероятно, когда-то она была исполосованна глубокими следами насилия, искромсана плетью, изрезана ножом – он не знал и никогда не узнает всего того, что пережил этот человек. И однажды он же обернул эту слабость против него, обратил внимание на его выжженное клеймо – зарубцевавшуюся рану, которая истинно будет кровоточить всю жизнь. Жалел ли он о сказанных словах? Возможно, какая-то часть его простой человеческой эмпатии царапала ему сердце, наглядно демонстрируя, как этот человек воистину несчастен. – Даже с поломанными крыльями птица будет стремиться ввысь, ведь все они рождены, дабы парить в небе. – Воскресенье отвел взгляд обратно к клавишам. В его глазах читалось сложное непонимание, граничащее с тяжело скрываемой печалью. – Однако, ты намеренно их сожил, безвольно падая вниз. – О, какая красивая метафора. – Авантюрин снова развернулся к пианино. В его глазах мелькнула нотка азарта и чего-то ещё, что Воскресенье при всём желании не смог бы понять. – Безусловно, все стремятся подняться вверх. Карьера, личностное развитие, семья – всё это неотъемлемая часть жизни, и каждый подсознательно стремится хоть немного к этому приблизиться. Падая, мы снова предпринимаем попытки взлететь – ты прав, такова наша природа. В нашем мире парить в небе остаётся только самая сильная птица. Только та, что будет махать крыльями сильнее всех. – Авантюрин присел на край банкетки, упираясь руками по обе стороны от себя. Его дорогие часы и бесчисленные украшения переливались за запястьях, а кольца на пару с черными перчатками подчеркивали тонкие, длинные пальцы. Можно было с лёгкостью ввести себя в заблуждение, что этими руками всю жизнь он только и делал, что считал купюры, да перекладывал фишки. И никто даже не задумается о том, что когда-то они же были перетянуты железом до стертых запястий, кончики пальцев были содраны в кровь о камни и землю, а ногти зверски оторваны от мяса. Что голыми руками – теми самыми, что были изящней и красивей, чем у любого мудреного пианиста – он лично отобрал жизнь. Убил человека, избавился от своего хозяина. Он поднял взгляд, наконец-то ловля на себе уставший противоположный. В глазах Воскресенья стоял немой вопрос, искреннее жалание подтвердить что-то лично для себя – и Авантюрин неосознанно напрягся. В памяти неконтролируемыо всплывали достаточно яркие недавние события: такое длинное мучение в виде образов самого себя, отголосков памяти, пульсирующие виски, тупая боль и бесконечный кровавый ад на земле. Это было ничто по сравнению с тем, что заставляли его вытерпеть другие люди, и в то же время, это был вред от самого себя же, а никакие пытки не сравнятся с собственноручно устроенными. – Что ты желаешь от меня услышать? – он отвел взгляд. Сбежал. Воскресенье нахмурился. Его не отпускало странное ощущение, будто Авантюрин недоговаривает. Будто прячется от чего-то, что не может сказать даже самому себе. – Неужели все эти жертвы и напрасные усилия были лишь для одного? – о, нет, он не произнёсет это. Музыка совсем стихла. Теперь слышно было лишь отголоски последних нот, что затухали и растворялись в воздухе, разнося за собой эхо по пустому залу. Видимо, в своей провокации он допустил слишком легкомысленную ошибку, потому что в глазах напротив вдруг что-то опасно сверкнуло. В следующую секунду Авантюрин уже не сидел рядом – он стоял, наклоняясь вперёд, почти впритык – так, что не сможешь отвернуть голову. Одной рукой он придерживался за край пианино, а вот вторая была ничем не занята. Теперь напрягся уже Воскресенье. Чужие глаза затягивали, вводили в транс, гипнотизировали немой бездной. Он всё ещё улыбался, и его покусанные – что можно было заметить только на таком непозволительно малом расстоянии – губы растягивались в опасную ухмылку. Воскресенье тихо сглотнул. Либо он выдержит это, либо прямо сейчас совершит роковую ошибку. – Да ладно вам, господин Воскресенье. – издевательски формальное бращение царапнуло слух. И ведь он знал, что тот делает это намеренно. – Спрашиваете у кого-то вроде меня, как будто сами не прекрасно всё понимаете. – Он наклонился ещё ближе – непростительно близко. Поставил свободную руку на банкетку, а вторую незаметно отвёл за спину. Теперь их глаза были на одном уровне, а расстояние разделяло от силы десять сантиметров. – В тот день, падая на землю поверженным вороном, что вы испытывали? Из последних сил он собирал крупицы самообладания. А тут Авантюрин в корне ошибался – в этом представлении он никакой не ворон. И как бы ни кричал где-то в недрах души запертый в клетке здравый смысл с посылом отстраниться, возмутиться, сбежать, он всё продолжал держать спину ровно. – Страх? Сожаление? Желание начать всё сначала? – целится маленькими дротиками с ядовитыми наконечниками в такую же мизерную мишень. Семёрка, восьмерка, девятка. Как нам всем известно, если долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя. – Или, может, желание закрыть глаза? – десятка. Авантюрин улыбается. От чего-то становится тяжело дышать. – Неужто мне действительно нужно это произнести? – ближе. Ещё ближе. Его голос низкий, он почти перешёл на шёпот. Полностью поглощённый, Воскресенье не видит, как дрожит отведенная за спину рука. – Тогда слушай... Но в конце концов, смотреть в бездну – полный идиотизм. В мире есть множество вещей более достойных того, чтобы на них смотреть. Всё или ничего. – Я хотел умереть. И в мгновение расстояние между ними исчезло.

♱