Ну очень трагично

      Погода за окном была суровая, ветер бушевал, разгоняя потоки облаков сквозной серостью раннего осеннего утра, волнующего своей проморзглостью клеточки тела каждого прохожего. Томный бубнеж миссис Коксакер страшил извилины мозгов учеников, но как бы ни выли все клетки тела разом, слушать ее приходилось, ведь на носу экзамены – важная часть в жизни людей, сидящая на подкорке с, казалось, самого раннего детства, когда и трава была зеленее, и небо, что сейчас так грустно покрыто тучами, ярче.       К счастью, у Сала, неприметного мальчишки с третьей парты, оклеенной стикерами и разрисованной гадостями разного мерзкого сорта, занятие было: он пытался скрыть невероятною, разъедающую его коленные суставы, боль. Она была отвратительная доходящая почти до самого подобия носа, в который, не будь на нем пластмассовой защиты в виде протеза, обязательно прилетело бы. Все руки были покрыты синюшными, яркими до образов лесных шаманов в глазах, болючие до искр под веками. Сал закрывал глаза, но все равно возвращался в любой из последних разов, таких страшных и отталкивающих, когда Генри решался в очередной раз вылить на него свой гнев, яростный и тяжелый, как раскат грома за стеклом. Он никогда не скупился на побои, нанося их с такой силой, будто хотел отомстить за убийство жены. И Сал это знал, а потому никогда не давал сдачи, понимая, что он виноват. Это он – убийца; противный, опасный и колючий, подобный страшным людоедам из рассказов по телевизору или газет, где не брезговали на показ самых отвратительных кадров заката маленькой, ничтожной человеческой жизни.       И скрывался Сал тщательно – делая кожные покровы похожими на колкость ежа и не давая остальным посмотреть, что же находится за теми слоями животного эпидермиса, которые он себе нарастил. Никто из знакомых ему людей не знал о глубоких синяках, точно выжжевшим глаза обывателей своей синевой северного сияния. Ларри, правда, похоже, что-то подозревал, но зоркая голубизна усидевшего глаза не давала ему больше, чем просто догадки. Ларри часто спрашивал, все ли нормально у Сала с семьей, задавал все больше текущих маслом вопросов, режущих уши и не дающих право на связный ответ.       А пока, задерживаясь в мрачном и дождливом настоящем, Сал чувствовал, как в лазурь волос летят скомканные мерзкими хулиганскими пальцами бумажки, приземляясь и застревая в прядях до конца урока, пока кто-нибудь из знакомых не одернет его с тревожным вопросом и не вытащит добрым жестом их оттуда.       Но Сала не особенно волновала суть дряной, скрипучей старой кроватью натуры школьных задир: он рисовал подарок для Ларри, выводя черной шероховатостью уровнявшиеся линии. Карандаш отлично сидел в руке – будто специально подобранный, черный, он словно сам рисовал, ограничивая Сала лишь восхищенным разглядыванием ластика в металлической цитадели феррула. Рисунок, несмотря на старания обоих, выходил нелепый, кривой, но, нужно признать, гораздо лучше своих предыдущих сородичей, мозолящих глаз неправильностью и нескомпанованностью широких неопрятных линий. Ларри нравилось знать, что его учительские труды учитывались и применялись на практике с должным усердием глупого неумехи.       Трэвис через две парты от Сала заерзал в глумливом нетерпении задеть еще кого-нибудь из его компании, совсем не подозревая, что ее больше не существует, а все члены распались либо в поглощающее одиночество, либо в романтическое времяпровождение вдвоем. Более-менее крепкая связь осталась только у них с Ларри, но и та пошатывалась листком на осеннем ветру, стоило Эшли замаячить где-то рядом. Она поделилась с Салом секретом о неопределенности своих сложных чувств, а потом только кидала задумчивые взгляды на Ларри. Тодд же предпочел оставить от себя только воспоминания, убегая к Нилу каждый раз и бросая ненужным хламом все запланированные дела.       С трелью разъедающего уши школьного звонка Сал успел закончить рисунок, кладя его в зеленую тетрадку, окантованную пугающим белым цветом под аккомпанемент противоположной черноты на задворках второго корешка, сообщающих о количестве листов. Дети упорхнули, только заслышав первую ноту звонка, а потому в школе остались только Сал, Ларри и еще кто-то, чьи шаги приятным монотонным басом отдавали с верхнего этажа. Ларри тоже заметил выходки Трэвиса и сейчас тихо матерился на него зеленым стенам и плиточным потолкам.       – Да ты его видел вообще? – он бы все равно не смог изобразить черноту трэвисовской наружности, а потому довольствовался показом источающих смех и веселость рож. Тембр его голоса был похож на раскаты грома в эхом отдающей школе и на дикторски поставленную запись в душных апартаментах с глухотой звука и отдающими обратно в голову словами.       А потом, спустя несколько разъедающих живот реплик о Трэвисе, Ларри сказал, что перед их встречей зайдет к Эшли. Внутри Сала все забилось умирающей синицей, умоляющей выпустить ее на волю, но неизменно погибающей в неизвестности происходящего с ней изо дня в день. Он не любил, когда друг говорил о ней, особенно, когда в его глазах плескалась всеукрывающая своей теплотой и солнечным светом привязанность и, как казалось, любовь. Но что Сал мог сделать, если не сидеть и покорно ждать, успокаивая бьющееся в агонии кита, выброшенного на берег соленой морской волной?       Ларри, наверное, догадывался о его чувствах, но игнорировал их изо всех сил увлеченного девушкой разума, тихо забывающем о друге. Они попрощались на крыльце, и ладонь Ларри на плече обожгла кожу через слой толстовки похуже любой отцовской бутылки, маня керосиновой вспышкой прыгнуть в огонь с головой и зажариться в лучах пламенного пламя. Ларри направлялся в парк к Эшли, сидящей там все чаще и чаще, увлекшейся животными и всем многообразием форм дикой природы от мала до велика. Сал же направился в апартаменты – как и предполагалось, в одиночестве брошенного матерью кукушонка. Ему оставалось только надеяться в надежде на то, что у Ларри останется на него время.       Из мыслей Сала вывела знакомая желтая клювом наворожденного птенца макушка и удар по голове, растекающийся болью и жаром по всему телу, пеплом дразня глаза закрыться.

***

      Трэвис умелостью слаженного мастера затащил Сала в туалет, закрыв белую ненадежную дверь с прорезями в районе пола и белесой ручкой снаружи, оставив на школьном дворе только рюкзак.       К ввечеру о голубоволосом забеспокоилась компания, ища его по всему району – бесконечному и пугающему темнотой опасной ночи. Генри было все равно, а потому они втроем личным напуганным пропажей составом пошли искать, задевая неуверенностью окружающую среду до лесных пожаров.       Тодд пошел обыскивать апартаменты, Эшли – горящую огнем пропажи друга улицу, а Ларри в последнюю засвидетельствовавгую Сала школу.       На часах стукнуло два. Они искали голубоглазого семь неутешительных долготой пережитого катаклизма часов, но так ничего и не нашли.

POV Сал

      Сал очнулся в полной темноте, заставляющей глаза слезиться мазутом исходящим от перегоревших, а сейчас того хуже – выключенных, ламп. Он даже не понял где находится, а потому стал кричать надорвавшимися перерезанным канатом связками, оглушая даже крепкие кольца трахеи.       При себе не было ни телефона, ни спасительного огня зажигалки – уже старой, потерто-синей, а потому только на ощупь голубоглазый понял, что находится в школьном туалете. Запах стоял страшный, вбивающийся в подобие ноздрей гадкостью чужих пищеварительных процессов, заполняющий комнату внепространственной желтизной ослепляющего солнце в кромешной мгле. Выбить дверь и выйти он не мог, и мерзкая паника охватывала грудь клокочащими когтистыми лапами, минным полем и невероятно темной комнатой, состоящей из каждого маленького осколка церковного витража.       Он не знал, что Ларри искал его, и оставался в неведении сладкого спасения в своем темном мире гниющих рыб и водосточных труб. В итоге Сал просто принялся ждать успокаивающего утра, морщась от сковывающего движения голода. Он знал, из-за кого сейчас вынужден зверем в клетке сидеть здесь, и громкая месть разливалась по венам впитавшейся кровью. Выбить окно у него тоже не получилось и голубоглазый, сев поудобнее в условиях гулкого воспоминания о теплой кровати, уснул в надежде, что утром получится докричаться до кого-нибудь.

Конец POV Сал

POV Ларри

      Ларри всеми фибрами своей гнилой темной души жалел, что не взял с собой фонарь и остался с тусклым светом кнопочного телефона-раскладушки с бесцветной потертой клавиатурой и старым корпусом. Его подарила Лиза на день рождения патлатого, и это был, наверное, самый дорогой подарок в жизни, пронизывающий сердце теплом любви матери и вишневого цвета привязанностью.       Эшли грустно сообщала по рации, что никого не находила. Ларри знал, что она относится к нему по-особенному, но сам не понимал своих плескающихся в небытие ожидания чувств с запахом аквамарина. Шатен снова начал корить себя за бездумные мысли о подруге, когда прямо под носом пропал первоважный человек в его жизни, которого он легким флером морской волны и древесного угля даже не замечал, отказывался от него, забывал, делая из него черный запах пепла. Он обыскал всю школу начисто, прошелся по двору и всем кабинетом дрожащими в агонии перегорающего торшера ногами. Сейчас задачей Ларри было открыть закрытые назаперто кабинеты. Ключи он нашел в душной маленькой коморке охранника – женщины лет пятидесяти, в форме разных диоптрий. Первым делом он перерыл склад: деревянные стулья и парты, светлые, резные и деревянные, с рисунками и мятными жвачками на ножках – металлических и крепких. За Сала становилось до тугого страшно и дребезжаще-отвратно, как березовая роща на ветру с примесью громыхающей крови в венах, разгоняющей кровь по венам. Шатен думал, что жизни обоих оборвутся тросом сплетения артерий прямо сейчас, если он не найдет голубоглазого.

Конец POV Ларри

      Наконец Ларри дошел до туалетов. В во втором он ничего не нашол, а вот первый был закрыт. Да, иногда их закрывают на ремонт, например, когда одного ученика хлестко вырвало пережеванными чувствами урока физики, и все потекло, но обычно это не происходит прямо так – ясным белым днем в закате проблеска учебы.       Дверь не открывалась, а ключ, почти полностью ржавый с множеством выемок, не подходил. Ларри принялся взламывать дверь, но в темноте это сделать было пресложно. Пока шатен ковырялся в замке, из-за двери раздалось тихое шебуршание, резанувшее уши внезапностью появления.       – Ларри?.. – послышался знакомый звонкий тихий голос, отдающий тишиной запертого туалета.       Патлатый невероятно, до искр в глазах, обрадовался, но тут же убрал это почти фонящее бежевым цветом исходящих стен чувство и спросил: «Кто это сделал?». Злость разливалась в сплетении вен и застревала в кольцах сухожилий гортани, грозясь выйти наружу со сквозными матами.       – Трэвис… – Ларри так и знал, но сообщил о триумфальной находке в рацею и совсем не заметил шагов сзади себя.       – Мы нашли твой рюкзак, - почти плача страхом потери мимолетного касания ксеноморфа сказал шатен. – Ты преуспел в рисовании… – его съедало громкое чувство страха и счастья, как икс радуется игреку в декартовой системе координат на плоскости.       Сал чувствует невероятную радасть, ведь он до коликов в косточках позвонков любит слышать от него похвалу. Голубоволосый невольно подается вперед, навстречу томным объятиям заснеженного и пустого бытия, ведь Ларри там не было.       Шатен собирался сказать еще кое-что, но в затылок ему прилетел хлесткий и сотрясающий порывы воздуха удар. Ларри упал, искрящейся звездами болью приземлившись на бетон и отключившись во мрак.       – Ларри?! – испуганно говорит Сал, не понимая, что вообще происходит за задворками его минного поля зрения. Слышится звонкое стрекотание ключей в замке, дверь открывается, и на пороге возникает безбрежная фигура Трэвиса. Безмерный страх окутывает каждую мышцу Фишера, погружая разум в изуверскую, катастрофическую панику. Трэвис подходит ближе, хватает его за морскую синеву безбрежных волос, склоняется над ним и шипит:       – Ты только мой… - злой шепот закоренился в ушных сплетениях рычащим тембром. – И всегда был моим… – неистощимый ужас поглощал сердечные артерии. Трэвис наклонился к нему в невосполнимо пугающем телодвижении, когда очнувшийся Ларри схватил его за волосы мертвой клятвенно-горючей хваткой.       Салли вскрикнул, ведь Трэвис не разжал руки и потянул его голову, а так как волосы крепятся к голове, голубоглазый потянулся следом. Хватка Ларри отдавала бабушкиным бубнежом телевизора и оттого становилась горячее, обжигая холодные волосы пшеничноволосого.       Шатен ударил Трэвиса оперением собственной ладони, до боли сжав его щеку и повалив на пол. Яркой внезапностью в туалет вбежали Эш с Тоддом, оттащив Тревеса подальше. Язык Ларри стирался о буквы имени Сала, но тот уже ничего не слышал, поглощенный обрядом довольства от скорого освобождения и предоставленного на каемочке счастья внимание. Патлатый взял его на свои венозные, покрытые мелкой дрожью завтрашнего утра руки, в которых вялое облегчение текло по мышцам, и понес к выходу из школы.

***

      С тех трагических, протекающих бесконечной пеленой потока мыслей, пор почти ничего не поменялось. Генри сново избил Салли за то, что он мягким отсутствием поселил в доме нежитейскую пустоту, что затронуло его отцовские чувства страшной боязнью отстаивать сына перед отрядом нашедших его холодное грязное тело в канаве полицейскими. Голубоволосому стало грустно и он сново начал резать руки.       Он попробовол это занятие еще во втором классе, когда темной пеленой страха наполнились его детсткие глаза и угрюмая маленькая жизни с переслойкой большой утраты и понял, что так можно утолять грусть и разьедающую органы до микроскопических деталей тоску.       На его радасть Ларри стал уделять ему больше своего мятно-малинового оттеночного внимания, до того кочевавшего из стороны в сторону тихоокеанскими морями. Салли был искренне счастлив быть рядом с ним, затевая очередную запашливую идею о нименуемом побеге за грани своего мировоззренческого беспредельного сознания.       Тревеса отстранили от занятий на некоторое время и искусственно поселили на незыблемую участь поведенческого одиночества. Салли ворочался в кровати - любимой части его жизни. Кровать была деревянная, самая обычная, но зато какая удобная и надежно защищавшая его тело от нападок со стороны страшного колючего школьного мира. Одеяло его было белое, а подушка темно-синяя, напротив кровати стоял шкаф, а параллельно ему стол. На стенах висели плакаты групп и многочисленные маски, странствующие с ним в разные моменты бренной жизни.       Кости мозговой черепушки голубоглазого упирались в неудобную подушку, пока ему нервной нугой сновидения приходил расквашенный вечер в школьном туалете, а из-за двери раздавались до боли в перманентно запаяном сердце мамины возгласы, пережевывающие каждую букву его маленького имени.       - Салли, - кричит она в дешевой агонии придуманного кошмара, вязкостью запоминающем деловую встречу двух полушарий в одном. - сал.       Она зовет и мечет школьные проходы с усеявшими окружность плитами, отдающими зеленым даже сквозь закрытые сонные веки, не лишенные страха за предыдущий опыт немногочисленных лет.       - Салли, - она порывается открыть дверь в сильной потуге адекватного влечения уничтожить и растоптать чужое моральное достоинство жалкими попытками вернуть прошлое холодных рук и гибких покачиваний колыбели. Мама умоляла всеми фибрами голоса впустить ее внутрь и невыдержав она ворвалась.       Салли проснулся в холодном поту, заливающем почти каждую ушную перепонку и вытащенный в порыве ночи глаз. Голубоволосый резко подскакивает и единственная мысль, которая смогла склизким рельефным бегом посетить его голову – это идти в подвал. В спасительный холодный подвал с вечно теплыми обитателями, к которым он тянулся, как к собственным принадлежностемилостивым сородичам.       В коридоре Салли наткнулся на пьяного Генри, который даже не спросил его разрешения на беспорядочную ходьбу в свою сторону и громкие мерзкие слова в свой адрес, разрещающие сплетение его перепонок вдоль. Старший кинул в него полупустую бутылку и почти было попал, почти размозжил его голову о стену, но промахнулся. Салли убежал, полный слез. Он рыдал, плача и зарываясь в рассыпчатую лазурь собственных волос.       Голубоглазый прибежал в подвал и там его встретил Ларри, обеспокоенный внезапным появлением на своей большой и раскидистой в румяных лучах лунного света территории. Шатен обнял его во внезапном порыве исправленного злосчастного положения, искоренив культурноунаследованные семьей друга страхи.       Внезапно Ларри обнял его крепче и почти пунктуально-равномерно поцеловал в подобие холодных губ. Салли наверное мог бы улететь в этот момент в свои розовые мысли, растекающиеся по томным извилинам мозга и трапецевидного сердца но поцеловал его в ответ.       - Ты хочешь быть моим парнем? - спросил старший. Салли кивнул и с тех пор они начали плыть на коноэ своих сладких сноведений, где не было места преподобным праведникам с того света и светящимся мыслям о наступлении чудовища.

***

      На следующий день в школе Салли предлагает Ларри посмотреть вместе кино в подвале в 21:00 и тот соглашается.       Эш не обращает никакого внимания на Сали, разве что смотрит изподлобья и раздраженно хмурится на каждое его действие. Свое мозолистое внимание она решает переключить на Ларри, отдавая его полностью со всеми выжатыми донельзя соками остепинившейся любви. Голубоглазый даже видел, как она при виде его парня кокетливо стоит и явно пытается охмурить его. Сали было грустно, но он этого не допустит.       После школы обладатель протеза умылся, переоделся и пошел в ванную еще раз почистить зубы. Щетка была разноцветная и совсем невыделяющаяся, с торчащими ворскинками фиолетового цвета. Сали окрыленный быстрым шагом пошел к подвалу. Он уже вышел из лифта как вдруг услышал чьито стоны.остооожно посмотрев за угол он увидел, как Ларри зажимает у углу Эш и, кажется, целует ее. Глаза голубоглазого наполнились слезами и он как можно тише убежал.       Он прибежал в ванну и схватился за лезвие, тут же начав резать запастье. Кровь капала медленным потоком ярких грез на пол, заставляя загореться мрачной идеей порыва прервать свое бренное сущевствование.       Вдруг к голубоглазому в ванну начал ломиться шатен и кричать. - сали впусти! Тывсе не такиповнял - он почти плакал.       Сали захватила страшная обида       - не говори бред, я все правилтно понял! - он плакал и кричал       - ты просто не знаешь всей правды сали - лари со всем отчаеньем кричал – ты просто не понимаешь что у меня инстикты!       Сали не понимал как он может так нагло врать и чнов азаплак       - какие у тебя могут быть инсткинткты пес?!!       Обладатель голубых волос резко дернулся и открыл дверь, он хотел увидеть лицо человека который так нагло врал ему в лицо.лари очень грустно вздохнул и тихо произнес.       - сал я должен тебе сказать…я.... демогорган….       Внезапно лари снял с себя маску лица и оттуда показалась цветочковидная голова демогоргана Сали расплакался от счастья и тут же оттаял, ведь теперь понимал что у него действительно инстинкнкты…!       Голубоглазый чувствено поцеловал демоларри и тот ответил       В это время Еш стояла в коридоре и плакала ведь не могла вынести такой судьбы. От горя она сделала сальто назад и приземлилась головой в бутылку генри и умерла