Золотое сечение

Капли дождя, убаюкивая, стучали по стеклам окон. Влажный воздух, смешиваясь с запахом мокрой земли, наполнял комнаты и прорывался в них сквозь деревянные двери. Окрестные виноградники отдыхали от солнца, впитывая щедрые капли влаги, и погружались в утренний густой туман. После выдворения из города Медичи, Флоренцией овладела суета. Действующие кланы желали прибрать к рукам как можно больше освободившихся должностей, выгрызая лакомые куски власти прямо из пастей друг друга. В то время Николас вовсе не покидал загородного дома, не желая для себя всего того, что ему не принадлежало. Зима в тот год выдалась мрачной и беспокойной, но уже весной он получил приглашение Джироламо Савонаролы и место в Большом совете Флоренции. Получив письмо, Николас некоторое время не решался его прочесть — имя адресанта было ему знакомо. После смерти папы Сикста IV — своего «дяди Франческо», Николас не слишком интересовался проповедями Савонаролы. Монах, приложивший свою руку к изгнанию из «колыбели» Медичи всех её отпрысков, критиковавший папскую власть за непотизм, алчность и ростовщический заговор с банками, вытягивающий из бедняков последние средства, неожиданно начал рассылать приглашения землевладельцам от имени Республики. Это тревожило. Николас кое-что знал о монастырских порядках, а потому, как и всякий, кто однажды был близок к вере в Бога, отвернулся от нее окончательно. Не питал он иллюзий и по поводу черных монахов. В детстве по распоряжению отца его отняли у матери и отдали новициатом для послушничества в храм Преображения Господня в Тарквинии, каждый год продлевая срок, снова и снова. Новиции выполняли самую тяжелую и низшую работу, тогда как Николас, самый младший из них, не выбиравший для себя путь послушника, брался за работу неохотно и с большой тоской. Жизнь в монастыре стала для него настоящим кошмаром, наполненным нищетой, моральными и телесными наказаниями. Подверженный постоянному, беспощадному контролю, множеству жестких запретов в еде, словах и мыслях мальчик чувствовал ненависть к старшим служителям, которые постились лишь показательно, получали монеты за индульгенции и сами не верили в то, о чем так благостно и богобоязненно проповедовали. И в то же время он ощущал постоянный неконтролируемый ужас перед Богом, которому была известна каждая его мысль. Лишенный свободы и детства, взамен он был обучен письму, чтению и латыни. Теперь же, Николас не мог избавиться от предвзятости к духовникам. Собрания членов Большого совета в первый год своего существования рождали в душе молодого Николаса надежду. Горячие дискуссии со скрипом, но разрешали важные вопросы: уменьшение, а после — отмена земельного налога, и замена его на подоходный; снижение ростовщической ставки на ссуды. Мода Флоренции вдруг распространилась на походы в монастыри, причащения и посты, обсуждение Библии… Но всё развитие быстро прекратилось, обнажив причины, по которым в действительности разыгрывался этот спектакль гражданской ответственности. Теперь члены Совета, находящиеся по разные стороны, горячо отстаивали, по сути лишь одну формулу: реставрация олигархического правительства или народное управление… Наконец, Сеньор Ровере с облегчением ступил на влажную, мягкую землю. Усталый господин прошел сквозь коридоры, не нарушая идиллического покоя, будто сам был гостем в собственном доме. Николас с трудом засыпал в шумном ночном центре Флоренции, зато теперь не мог сопротивляться свинцовой тяжести век. Сменив дорожную одежду на сорочку, он заснул в своей постели, не расправив кровати.

***

С утра Лоренцо, заметивший привычную суету слуг на вилле, догадался о возвращении её хозяина. Это вызвало в нем нетерпение и волнение. Перед завтраком он успел принять ванну, смыв с себя вчерашний пот, тщательно вымыл остатки угля из-под ногтей. Когда он вошел в столовую, на стол как раз накрывали. Художник успел привычно побеседовать с Агатой и Патрицией, а после занял свое место. Когда Ровере, наконец, спустился к завтраку, еда успела остыть. Он снова опаздывал. Лоренцо наблюдал за тем, как мужчина занял место за столом. — В следующий раз можете не ждать меня, — указал он на блюдо и положил пару жаренных яиц на тарелку себе, а после и гостю. — Я ждал вас несколько дней, так что дождаться к завтраку — не затруднит. Срочные дела в городе? — Большой совет заседал, так что пришлось поехать. Лоренцо слышал тихий лязг серебряных приборов о поверхность керамической тарелки сеньора, слышал, как тот размеренно, тихо жевал. Видел, как он украдкой посматривал в окна, наслаждаясь пасмурным загородным видом. Лицо мужчины не было также спокойно и непроницаемо, как и в прошлую их трапезу, на нем отражались блики тихого удовольствия, любования, только Лоренцо вдруг почувствовал зудящее глубоко в животе раздражение. Он полоснул яичный желток ножом, и тот расплылся. — Вы так увлекаетесь пейзажами, Николас, — едко ухмыльнулся Лоренцо, нарушив мирную тишину. — Но на стенах я не заметил ни одной картины. — Должно быть, вы давно не были во Флоренции, — констатировал очевидное мужчина и тихо рассмеялся. Бархатный тихий смех ласкал слух, словно легкое касание пером бумаги, но это удовольствие не продлилось долго. — Савонарола не большой любитель искусства, выражаясь аккуратно. Многие книги и картины при его правлении уже были преданы огню. Я был свидетелем жестокости, с которой его проповеди обрушивались на святотатцев, которым он велел вырезать языки, на игроков, которых от облагал огромными штрафами, на развратников, которых он призывает сжигать заживо. Поэтому надеюсь, что и вашу работу на меня вы сохраните в тайне. Теперь даже собственный портрет могут счесть за проявление греховного тщеславия. — Действительно, я не был здесь давно… В сознании Лоренцо возникали непрошенные образы того, как языки огня радостно пляшут на фоне черного неба, выплёвывая в воздух едкий дым. Потрескивающие холсты сгорают в пламени, крошась и, в конце концов, рассыпаясь, высвобождая кислотный запах скипидара и оксидов. Копоть оседает на каменной брусчатке улиц, а зеваки разносят пепел по своим домам, будто сами рисуя углём по холсту, оставляя отметины на улицах города в напоминание о содеянном. Разве это не было кощунством? Протестуя, был бы он сам сожжен? Но что важнее, есть ли у него хоть одно творение, которое он готов защищать? Он никогда на самом деле не пытался ничего сказать своими картинами, лишь передавал то, что казалось красивым, или просто зарабатывал на хлеб. Ни одна его картина не стоила достаточно, чтобы пожертвовать собой. Николас с замиранием сердца наблюдал, как и без того тёмные, изобретательные глаза художника, видевшие мир таким восхитительно ярким, тускнели. Ему стоило упомянуть об этом ещё в письме, не тратить его время. Не ставить в неудобное положение, но тогда Ровере самонадеянно решил, что деньги разрешат возникшие сомнения. — Могли бы сообщить об этом прежде, чем вызывать меня во Флоренцию. Жгучая ярость бурлила внутри Лоренцо, как поток лавы, растекающейся по телу, давила изнутри. Богатство разжижало душу, художник находил доказательства этому столько раз, но за холодным очарованием мужчины, позабыл об этом. Должно быть, душещипательный рассказ о зеркалах завлёк его. — Узнай об этом, вы бы отказались? — Я бы не ответил на ваше письмо. Николас вдруг поднялся из-за стола, и Лоренцо резко подскочил с места, машинально следуя за ним. — Не смогли найти никого лучше?! — художника уже мало волновали приличия, хотя сердце билось всё быстрее от накатывающего страха. — Заседая в Большом совете, могли бы вызвать себе любого из мальчишек Верроккьо, но там дураков не нашлось?! Слова лились сами собой, едкие и острые. Разгоряченное сердце трепыхалось и билось внутри, но когда он закончит обвинять, что случится дальше? — Ваш лик не стоит того, чтобы гореть за него на костре! Боль. Простое чувство. Ощущение же внутри неприятнее, чем боль, чувствуешь себя преданным. И этот «господин» хотел просто отмахнуться от него, сбежать. Теперь же он стоял недвижим. Наверняка прислуга всё слышала. И нежная Агата, и Патриция, зажавшая рот от ужаса. Дворня никогда не упустит такого повода для сплетни. Посмотрят, как его с треском вышвырнут. — Любой из мальчишек Вероккьо не посмел бы себе такого, — тихо произнес господин, непроизвольно вздрогнув. — Не знаю, примите ли вы мои извинения, но забирайте гонорар и отправляйтесь на Корсику. Холодные щупальца пронзили всё существо Лоренцо, скрутившись комом в груди, и, судя по всему, это не скрылось от взгляда Ровере. — У вас будет столько времени, сколько потребуется, чтобы собраться. Или снимете комнату на пристани до отбытия. — Или вы, наконец, скажете мне правду. — Какая правда вам от меня нужна? В этом неуместном жесте было что-то чужеродное, неуместное и непонятное, лишь раздражающее сильнее. — Вы хотели честности в своем портрете, но ваше лицо, слова, действия пропитаны ложью, которая внушается окружающим от вашей… скуки. И понятно, если бы это было из милосердия или для пользы, но нет… Почему вы написали мне? — Как-то слишком по-сократовски, не находите? Николас медленно отошел от стола, снова автоматически прокручивая перстень на пальце, Лоренцо не впервые замечал за ним эту привычку. Дворянин пригласил его за собой, сквозь коридор, на второй этаж. Впервые художник наблюдал за ним со спины, за тем, как темные волнистые волосы подрагивали от каждого следующего шага, как мужская сорочка касалась тела в движении. И вот Ровере открыл дверь в кабинет, повел дальше, пока они оба не оказались в спальне. Сразу со входа взгляду гостя открылся вид на хозяйскую постель. Лишь с одной стороны кровати стояла тумба, на которой около свечи покоилась книга. Лоренцо, ожидавший некоторой исповеди, смутился — сокровенность ложа граничила с интимностью, но Николас последовал мимо, остановившись в паре шагов от изножья кровати и лишь тогда обернулся. На противоположной кровати стене висела небольшая картина, Лоренцо сразу узнал её. Он написал её несколькими годами ранее, когда ещё не имел какого бы то ни было имени, чтобы кто-то захотел иметь у себя портрет его кисти, и работал под началом мастера-генуэзца. На холсте горизонт внизу, как легкая, едва заметная темная полоска. Всё, что под ней — мирная морская гладь, отражающая небесный свод. Меньшая часть композиции была отведена воде, все остальное пространство заполнили небеса. Небо и море почти смешивались вместе, отделенные лишь тонкой пленкой, точно масло в бутыли с водой. Мягкий свет солнца наполнял всё пространство, но не слепил. Будто солнечный диск никогда не существовал здесь, только сияние. Глубокое, светлое небо на картине простиралось ввысь. Обычно изменчивые, движимые, небеса будто были схвачены художником в единственный момент, когда на них никто не смотрел, никто не волновал и не гнал вперед. Ни один легкий ветерок. В момент полного спокойствия. Ни одного человека на картине, ни одной пролетающей птицы. Лоренцо помнил, как мастер ругал его за растрату белил на «праздное ребячество». Но картину всё же купили тогда. Какой-то проезжий дворянин из Лацио. — Я вижу её после пробуждения и перед сном. Мне не знакома ни одна другая ваша работа. Но каждое утро, каждый вечер я чувствую спокойствие. И я бы хотел, чтобы человек, который ощущает вокруг себя такой прекрасный мир, посмотрел на меня таким же взглядом, — Николас с трудом оторвал взгляд от полотна и встретился с Лоренцо лицом к лицу. — Даже если мне придётся вывернуть себя наизнанку. И если то, что вы увидите, будет в некоторой степени уродливо снаружи или… внутри. Мне важно это увидеть. — Я напишу ваш портрет, — без сомнения пообещал художник, не отрывая взгляда от мужчины. Николас широко улыбнулся, и улыбка эта была прекрасна вне зависимости от того, считал ли Лоренцо его красивым. Искренность, которую он обычно прятал за непроницаемым холодным взглядом, сейчас обескураживала. Непосредственность, которую можно было принять за слабость, но отчего-то совсем не хотелось, вырвалась сквозь трещину непроницаемой маски. — Но для начала мне необходимо… Надеюсь, вы не будете оскорблены моей просьбой, но я хотел бы изобразить ваше тело. Не более. Улыбка мужчины немного померкла, затерянная в сомнении о том, дало бы созерцание его тела хоть немного понимания о том, кто он такой. Лоренцо не отступал, однако и не настаивал. — На такие работы требуется много времени? — только и спросил Ровере. Художник мог бы объяснить, что это сложный процесс, зависящий от света, позы, других факторов, но… — Нет, постараюсь не отвлекать вас надолго. — Что ж, я подумаю об этом. Но сегодня мне нужно будет поработать, так что… — Конечно, простите. Оказавшись в коридоре Лоренцо вздохнул, проведя рукой по волосам. Странное чувство скрутило живот. Он внезапно почувствовал беспокойство, желание двигаться. Разогнать кровь. Может быть, ему тоже нужно было поработать. Художнику отчаянно захотелось проникнуть в самую суть этого человека, узнать, какие внутренние струны дрожат в нем, когда та или иная мышца приводит в движение такой сложный, затейливый механизм. Даже если после этого проходящие мимо площадные зеваки растащат его тлеющий серый пепел на подошвах своих ботинок, превращая в грязь флорентийских улиц.