Золотое сечение

Ночью Лоренцо почти не спал, думал о том, где найти лучшее освещение. О том, какая поза лучше всего откроет то, что он хотел увидеть. Усталости не было, только странное, почти болезненное возбуждение. Пробравшись на кухню до начала приготовлений, он завернул в салфетку хлеб и овощи. В мастерской света было мало, и Лоренцо выволок мягкое кресло на улицу, поставив его в тени старого дуба. Мольберт, листы, инструменты — всё разложил с той тщательностью, которую обычно берег для самых важных работ. Когда Николас появился в поле зрения, Лоренцо почувствовал, как внутри что-то расслабляется. — Садитесь, — указал он на кресло. — Погода сегодня хорошая, что скажете? Ровере опустился в кресло так, как садятся люди, которые не привыкли к наблюдению. Прямо, напряжённо, будто готовясь к чему-то неприятному. — Нужно как-то особенно выглядеть? — спросил он и поправил рубашку — жест должен был выглядеть естественным, но вышел слишком осторожным. — Я не очень в этом хорош. Направляйте, если что. — Всё хорошо, — ответил Лоренцо, усаживаясь напротив. — Просто расслабьтесь и смотрите поверх меня. Николас кивнул. Его взгляд остановился где-то за спиной Лоренцо, на виноградниках. — Отсюда открывается прекрасный вид, — сказал он сухо, по-деловому, но художник заметил, как пальцы чуть сжались на коленях, будто он не знал, куда их деть. Лоренцо взял серебряный стержень. На гипсовом листе он наметил основные оси — быстро и едва касаясь поверхности, пока рука не начала подстраиваться под ритм. Он наблюдал за светом. За тем, как лучи, пробиваясь сквозь дубовую листву, скользят по плечам, появляются и снова исчезают в листве. Как тень от ворота ложится на шею — резко и полосующе, будто её провели ножом. Пропорции не складывались в привычную гармонию, и это раздражало, распаляло азарт. Лоренцо повёл пальцем в воздухе, повторяя линию. Серебро оставляло на гипсе нестираемые следы, а художнику отчаянно хотелось сделать это тело красивым, таким, каким оно на самом деле могло быть, если бы не противилось взгляду. — Повернитесь, — сказал художник тихо. Николас повернул голову медленно и осторожно, будто знал, что каждое движение должно быть разрешено. Лоренцо смотрел на то, как движется шея — не плавно, не свободно. Так словно тело помнило, что за лишнюю вольность могут наказать. Рисунок на полотне обретал черты. Обрастал теми мышцами, что не расслаблялись до конца, плоскостями и светотенью, памятью, которая жила в этой вечной натуге и в том, как Николас почти незаметно втягивал плечи. Лоренцо задержал изучающий взгляд и отложил стержень. — О чём вы думаете? — спросил он негромко, почти шёпотом. — Вам неловко? На мгновение их глаза встретились, и Лоренцо увидел в них что-то, чего не было раньше. Не не раздражение, а растерянность. — Нет, — ответил Николас. — До вашего вопроса мне казалось, что я справляюсь неплохо. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натужной. — Неплохо, — кивнул Лоренцо. — Но некоторые детали отвлекают. Позвольте? Художник подошёл к Николасу медленно, давая возможность отвести взгляд, сказать «нет», но мужчина не шелохнулся. Остановившись рядом, он протянул руку и взялся за край ворота рубашки, поправляя его влево. Пальцы на мгновение задержались на ткани, и ощутили, как шея под ними окаменела. — Так лучше. Свет теперь не режет, ложится мягко. — Хорошо. Начинающий натурщик сидел неподвижно, затаившись как зверь, и художник знал: он больше не смотрит на виноградники, а думает о чем-то. Это продолжалось долго. Тени становились длиннее, но Николас не менял позы и не разминал конечностей. — Расскажете мне о себе? — вдруг попросил Лоренцо. — Что посчитаете нужным. Это бы помогло лучше узнать что вы за человек. — Так сразу ничего и не приходит в голову, — признался Ровере. — Сразу думаю о делах. — Можете и о делах. Обещаю не выдавать ваших тайн. Растерянность Николаса минута за минутой сменялась спокойствием. Теперь он рассказывал о виноградниках и винодельнях, вине, которое поставлял местным и флорентийским трактирам, о системе акцизов и уплате пошлин. — Сочувствую вам, — тихо рассмеялся мужчина. — Вы теряете последние солнечные мгновения за скучной беседой с дельцом. Но Лоренцо лишь улыбался ему в ответ, продолжая набросок, торопясь уловить открывшийся силуэт. Напряженное тело синьора будто забылось, почувствовало безопасность и высвободилось, а такой момент нельзя было упускать. — В природе человека быть любопытным, слушать тайны ремесла от знающего человека полезно, — честно признался художник. — Как вы вообще узнали столько об этом деле? — Когда работаешь на земле с детства, схватываешь все на лету, — просто ответил он. — Вы ведь тоже не сразу начали писать картины. Полюбили это с детства? Лоренцо глубоко задумался, машинально орудуя поблескивающим острием. Не о том, что он чувствовал в отроческие годы, а о том, стоило ли сказать всё как есть. — Каждая минута, проведенная в мастерской, была ненавистна, — сознался Лоренцо как на духу, и правда принесла облегчение ему самому. Такие откровения могли повлиять на репутацию и стоить ему работы, но сейчас признаваться в этом было на удивление приятно. — Отец отдал меня в подмастерья, потому что это лучше, чем ковыряться в земле, так он думал. — Разделяете его мнение? — Время от времени, — усмехнулся мужчина. — Думаю, он сделал это от любви. Звук стержня, мечущегося по гипсу, заполнил растянувшуюся между ними паузу, набросок был почти окончен, и солнце наполовину тонуло в горизонте, когда Николас нарушил молчание. — Хотите вина? — Я бы остался здесь, если можно. Николас поднялся с кресла, качнувшись от долгого пребывания на месте, отчего Лоренцо машинально приподнялся, но погасил порыв. — Я в порядке, — убедил его Николас неуверенным голосом. — Скоро вернусь, отдохните пока. Только теперь, наблюдая за спокойно колышущейся темной зеленью винограда в сумерках, Лоренцо разрешил себе почувствовать усталость. Спина ныла и протестовала. Перенося красоту мира на холст, он растворялся в ней без сопротивления. Природа не врала, не пряталась. Она рассыпалась на фракталы: в каждой ветке — целое, в каждой капле — море. Ровере был другим, хаотичным в своей сдержанности. И Лоренцо впервые чувствовал, что его самого недостаточно для этой работы. Он мог бы написать Николаса прямо сейчас, но уверенность в том, что этот портрет будет таким же, что и все прочие до него, была абсолютной. Звук приближающихся шагов отвлек художника от раздумий, но к удивлению он увидел совсем не того, кого ожидал. — Синьор подойдет позже? — обеспокоено спросил Лоренцо, наблюдая, как Терзио расставляет бокалы и бутылку на рабочей тумбе. — У господина возникли неотложные дела, — благодушно улыбнувшись уверил слуга, собираясь уходить. — Ничего, о чем стоит беспокоится. Отдохните, насладитесь вином. Лоренцо не нужно было просить дважды, минуты бежали одна за другой, бутыль понемногу пустела, чего нельзя было сказать о его голове. Но неприятный трепет в груди заставлял его двигаться: отнести мольберт и кресло в мастерскую, а после войти в темные коридоры спящей виллы, медленно подняться наверх и, наконец, остановится у знакомой двери в спальню. Ещё шаг. Он был в этой комнате раньше, но теперь в желтом свете свечи на рабочем столе она казалась совсем незнакомой. На заправленной кровати лежали рубашка и брюки, на столе - кольцо, которое Николас прокручивал на пальце, когда забывался. Лоренцо едва коснулся его, разглядывая высеченный герб. От ощущения преступности своих намерений мужчина едва мог вдохнуть, но все же прошел дальше, к приоткрытой двери ванной. Во рту пересохло. Здесь не было света кроме того, что едва пробивался из спальни, слабые желтоватые блики обозначали обнаженное тело, в переполненной ванной, отражались от лужиц на каменном полу. В очертаниях тела не осталось ничего от того Николаса, который был ему знаком, и это вызывало благоговейный ужас. Осторожные шаги Лоренцо отражались эхом, пока он не опустился на пол рядом с ванной. Легкая ткань штанин быстро впитала холодную воду, отчего по телу пробежала дрожь, но Николас не обернулся. Он не двигался, лишь сидел с закрытыми глазами, обхватив себя руками, изредка едва сотрясаясь, отчего по поверхности воды пробегала рябь. Молчание длилось долго. В пляшущих отсветах догорающей свечи Лоренцо заметил на влажной спине множество сливающихся шрамов с рваными краями, будто жгутов, крепко сжимающих тело. Рука сама потянулась к ним, но остановилась в нескольких сантиметрах. Он смотрел на израненного мужчину и вдруг понял: тот похож на дикую форель, которую выловили из горного потока. Если дотронуться до неё тёплой рукой, она умрёт. Сердце остановится от температурного шока. Молчание длилось долго и казалось бесконечным пока, как и всё в жизни, внезапно не прекратилось. — Ты должен был остаться внизу. — Не смог, — ответил Лоренцо. Голос Лоренцо звучал хрипло, будто он сам только что вынырнул из воды. Николас повернул голову и впервые посмотрел на него так устало, не пряча ничего за улыбкой или отстраненностью. И Лоренцо совершил преступление — увидел его.

***

Художник вернулся в мастерскую, когда за окном занимался рассвет. Он не помнил, как спустился по лестнице, просто оказался здесь, перед пустым холстом. Взял уголь. Не тот, что использовал для набросков. Другой — жирный, тот, что оставляет явные, нестираемые следы. Сначала линия спины, дуга, заставляющая подбородок касаться поверхности воды. Позвоночник, который вырисовывается под кожей, как горный хребет. Лоренцо рисовал её медленно, не отрывая руки от холста. Уголь скользил по грунтовке, оставляя черные, глубокие и необратимые следы. Потом плечи, впервые не напряжённые, не статичные. Руки, охватывающие усталое тело руками, без желания защититься, в попытке удержать себя от распада. Лоренцо добавил тени там, где мышцы растягивались и сжимались, где кости проступали слишком остро. Шею. Тонкую, с выступающими позвонками. Шрамы вдоль позвоночника, на плечах, на пояснице, ребрах — везде. Мокрые волосы. Тёмные, прилипшие к коже. Он не видел лица. Лица не было, оно укрылось в темноте, где-то у поверхности воды. Лоренцо оставил пространство ванной пустым, незаполненным. Там, где начиналась вода, холст оставался девственно-чистым, как будто человек исчезал, растворялся и становился её частью. Когда свеча догорела, Лоренцо не заметил полумрака. Он остановился только когда понял, что больше не может добавить ни одной линии. Не потому, что холст закончен, а потому что он был точен. Художник отошёл на шаг и посмотрел на плод своего труда. Холст был свидетельством, памятью о том, как человек хватается за границу своего тела, будто боясь исчезнуть, о том, что Лоренцо и правда видел этого человека. Он стоял перед холстом до утра, и впервые за долгие годы понял: ему необходимо закончить начатое. Не понимал, сколько времени это займут, но знал, что это только начало.