Любовь, которой слишком мало (драбл)

      Кэтнеп всегда чем-то выделялся среди других зверей. Фиолетовый кот с кулоном в виде полумесяца. Далеко не каждый день такое встретишь.       Почему именно Луна? Потому, что лунный Пушистик имеет спокойный характер и любит поспать? Как-то странно, ведь есть много и других уровновешанных зверей, которые особое внимание уделяют своему сну. Но Луна всё равно не одарила их своим медальёном. Может потому, что он активнее ночью, чем днём? Скажите это студентам вузов, которые до утра зубрят свои конспекты, а днём после пар мирно спят в общежитии. Да по сравнению с ними Кэтнеп ещё ранняя пташка.       Высокий интеллект, запах лаванды и цвет шерсти - можно сразу       отмести. Никак с его светилом это не связано, скорее всего эти факторы являются следствиями его характера или воспитания.       Для себя Кэтнеп решил, что с Луной его связывает меланхоличный темперамент, задумчивость и попытка найти смысл там, где обычно его не ищут. Но кот понимал, что этот ответ скорее всего тоже не верный. А считает он так, просто потому, что ему нравится думать о том, какая же у него глубокая и многогранная личность, а не потому, что Пушистик обладает каким-то доказательствами подтверждающие его виденье.       Сам он учился на в четвёртом курсе философского ВУЗа. Ему очень нравилось его специальность, но также он понимал, что не будет работать по образованию. Отучившись на философа есть только две дороги - преподавание или работа в какой-то компании на проверку этичности решений.       От идеи преподавания Кэтнеп отмахнулся ещё будучи первокурсником. Перспектива из года в год вбивать одни и те же глубокие мысли ничего не понимающим студентам, казалась ему мучительной. К тому же, терпения у него хватало едва-едва — только чтобы досидеть на лекции и не начать спорить с преподавателем по поводу формулировок. Не потому что он был задирой, а потому что искренне не понимал, как можно не уточнять то, что кажется ему важным. Как можно сказать "всё есть воля", не добавив — "в границах нашего восприятия". Или обсуждать Сартра, не обращая внимания на то, что у него самого порой складывается ощущение, что он уже родился обречённым быть свободным — и именно это, а не давление общества, делает его несчастным.       А насчёт работы в компании... ну, идея проверять корпоративную этику звучала заманчиво первые пару месяцев, пока он не понял, что всё это в основном про то, чтобы поставить галочку в нужном месте отчёта. Это тоже показалось ему каким-то театром без смысла, где философия используется не как способ мышления, а как способ избежать скандала. А ему, если уж на то пошло, хотелось быть честным хотя бы перед собой.       Догдей был ярким, как утреннее солнце, которое врывается в окно и мешает досмотреть сны, но при этом почему-то невозможно на него сердиться. Рыжевато-золотистая шерсть, кудрявая и всегда чуть-чуть взъерошенная, будто он только что проснулся — даже если встал он в шесть утра, причесался, умылся и успел позавтракать. Он вечно куда-то спешил, что-то придумывал, кому-то звонил. Его глаза тёплые и живые, как тлеющие угли — всегда полные идей, иронии, недосказанных шуток и лёгкой, почти неуловимой грусти, которую он тщательно прятал за искренним смехом.       Он учился на режиссёра-критика и с первого курса знал, чего хочет: видеть, снимать, интерпретировать. Он смотрел фильмы не просто как зритель — он вдыхал их, жил в них, спорил с ними, влюблялся в режиссёров и ненавидел сценаристов. Его комната была похожа на музей кино: повсюду плакаты, полки с DVD, книги по теории монтажа, старенький проектор, купленный с рук, и блокноты, исписанные маленьким неровным почерком — откуда начинались все его идеи.       Догдей был душой компании, но вечно где-то на границе. Он шутил, обнимал друзей, устраивал киновечера, спорил в комментариях под постами однокурсников — но, возвращаясь домой, частенько просто падал на диван и долго смотрел в потолок, как будто в нём можно было найти ответы. Он редко говорил о том, что внутри. Чаще всё сводил к иронии. Но иногда, когда никто не слышал, он сам себе признавался, что ему не хватает чего-то тёплого. Того самого, о чём снимают фильмы, которые он обычно считает "чересчур сентиментальными".       С Кэтнепом они были вместе уже почти два года. Это случилось как-то тихо, без сцен и фейерверков. Просто одно утро они проснулись в одной кровати и поняли, что хотят снова заснуть так же — не из-за страсти, а из-за чего-то более мягкого, глубокого.       Они были разными, и это в них и притягивало. Кэтнеп был погружён в свои размышления, любил тишину, анализ и ночные прогулки. Догдей, наоборот, любил действие, динамику, звуки города и уличные фонари, которые мигают, будто им есть что сказать. Иногда Кэтнеп казался ему слишком отстранённым, как будто всё происходящее — лишь объект анализа, а не что-то, что нужно проживать.       Но несмотря на это, они как-то умели быть рядом. Иногда — просто молча, лёжа рядом и слушая, как за окном едет трамвай. Иногда — споря о кино и литературе до хрипоты, пока кто-то из них не принесёт одеяло и горячий чай в знак перемирия. Иногда — поддерживая друг друга в сессиях, подкидывая идеи, поправляя тексты, выслушивая монологи по философии или теории кино.       Но нередко Догдей чувствовал, что ему не хватает от Кэтнепа чего-то... простого... душевного. Тепла, обнимашек просто так, слов, не завуалированных метафорами. Он понимал, что Кэтнеп любит — но не всегда ощущал это. Хотелось, чтобы тот сам подошёл, чтобы не нужно было просить. Но он не говорил об этом. Потому что боялся, что, если скажет, тот может замкнуться ещё сильнее. Или как он это обычно любит фыркнув закатить глаза и доказывать свою правоту. Поэтому потребность в любви, близости и тепле была закрыта не до конца       А Кэтнеп, в свою очередь, не чувствовал это молчание. Он не понимал, что где-то внутри Догдей ждёт от него чего-то другого, но боялся ошибиться, боялся быть не тем. Коту было вполне комфортно в их отношениях. Он чувствовал себя в них свободно. И либо потому, что, ему не нужно много любви, либо потому, что, Догдей как настоящее Солнце одаривал его своими лучами тепла и заботы, Лунный совершенно не чувствовал недостатка вовлечённости со стороны партнера.

***

      Было поздно. На крыше многоэтажного дома стояла чья-то худая фигура с длинным хвостом, рассматривая звёзды и, конечно же, главный источник света на ночном небе — Луну.       Несмотря на то, что был разгар лета, вечер выдался прохладным. Холодный ветер пробирался под одежду, норовя пройти сквозь все кости и вызвать очередную волну дрожи. Именно поэтому Лунный выбрал для своих ночных посиделок чёрную мешковатую кофту с капюшоном на молнии. Она была немного расстёгнута, открывая белую майку под ней, которая еле заметно светилась в тусклом лунном свете.       Между пальцев правой руки у него тлела сигарета — уже почти догоревшая, остались буквально два вдоха серого терпкого дыма. Сегодня Кэтнеп спешил докурить её как можно быстрее. Он не планировал провести эту ночь в одиночестве. А его партнёр очень расстраивался, когда видел, как тот курит.       Кэтнеп вдыхал прохладный воздух, задерживал его внутри на пару секунд, а потом тихо выдыхал, наблюдая, как он смешивается с дымом сигареты и растворяется в ночной темноте. Он любил это ощущение — когда ветер развевает шерсть на щеках, когда Луна отражается в глазах, а звёзды кажутся чуть ближе, чем обычно. В такие моменты весь шум дня будто отступал, позволяя мыслям течь медленно, лениво, как вода в пруду.       Он не был уверен, зачем поднимается сюда так часто. Может, чтобы почувствовать себя ближе к чему-то большему. Может, чтобы ощутить тишину внутри себя. Или, возможно, потому что ночью всё казалось честнее — без лишних слов, без суеты, без чужих взглядов. Только небо, бетон под лапами и холодный воздух, обнимающий крепче, чем кто-либо.       Но в эту ночь в голове всё было неспокойно. Мысли сбивались, не успев выстроиться в чёткую линию. Где-то на краю сознания звенела тревога — тихо, но навязчиво. Он знал, что Догдей стал более печальным что-ли. Не то чтобы резко — просто как будто каждым днём хуже. Улыбка чуть менее яркая, взгляд чуть менее тёплый, прикосновения будто сдержанные, как будто тот что-то недоговаривает.       Но Кэтнеп не знал, как спросить об этом. И не был уверен, хочет ли знать ответ.       Он любил Догдея. По-своему — не бурно, без с фейерверков но тихо, уверенно, с постоянством. Ему казалось, что этого должно быть достаточно. Он ведь рядом. Он ведь заботится, просто по-своему: не обнимает постоянно, но всегда слушает. Не осыпает словами любви, но запоминает, какой чай тот любит, и конечно же стал сам ради него немного погружаться в кухню кинематографа.       И всё же внутри царапала неуверенность: а вдруг нет?       Сигарета догорела до фильтра, и он бросил её в банку с водой, стоявшую на углу парапета. Зашипело. Раздался глухой металлический звук. Он сунул руки в карманы и на секунду закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Ощутил, как сердце медленно, но глухо толкнуло в грудную клетку — как будто собиралось напомнить: "Ты не в порядке. Но ты пока справляешься."       И именно в этот момент он услышал лёгкие шаги за своей спиной. Не испугался — он сразу понял, кто это. Узнал по ритму шагов, по тихому шороху куртки, по мягкому звуку дыхания.             — И долго тут стоишь? — сказал знакомый голос. Он звучал немного хрипло, словно после долгого молчания, но всё равно с привычной для Догдея теплотой, пусть и немного усталой.       Кэтнеп обернулся. Догдей стоял чуть в стороне, держа в лапах термос. Он был одет в свою любимую джинсовую куртку с яркими нашивками и лёгкий серый тряпичный тшарф, который когда-то они вместе купили в секонд-хенде. Глаза золотисто-карие сверкнули в свете луны — как будто он сам её кусочек, только солнечный.             — Принёс тебе кофе. Хотя ты, наверное, опять скажешь, что в такую ночь больше подошёл бы чай с лавандой, — попытался пошутить он, но в голосе слышалась осторожность, как будто он проверял, можно ли сейчас быть ближе или стоит держаться на расстоянии.       Кэтнеп не ответил сразу. Он просто смотрел на него, будто впервые увидел. После чего улыбнулся, заметив долю волнения в голосе Пса. Он медленно подошёл ближе, взял термос и, не отпуская, обвил свободной рукой Догдея за талию. Тот удивился, но не отстранился. Напротив — тихо выдохнул и положил подбородок ему на плечо.             – Всё в порядке. Кофе тоже неплохой вариант, как раз завтра выходной и рано вставать никуда не нужно. – сказал Кот пожимая плечами. – Но в следующий раз я прихвачу с собой вино, оно добавляет немного эротического настроения. – добавил он игриво, после чего довольно наблюдал за реакцией Догдея, поглаживая того по спине.             – А просто моего присутствия уже недостаточно? – в той же игривой манере ответил Щенок.             – Достаточно, но под градусом веселее. – сказал Лунный.             – Кэтнеп, ну ты и пошляк. – с наигранным возмущение отрезал Ванильный.             – Я? Не забывай кто у нас тут чаще просит. – реплика сопроводилась хитрым взглядом.       Догдею было нечего ответить, потому, что и правда в большинстве случаев инициатором секса был именно он. А кто виноват, что этот фиолетовый покоритель собачьего сердца такой горячий? Поэтому лучшим решением для него было перевести тему.             – Хорошо-хорошо, ты прав. Но я принес нам, плед подстилки и сендвичи, поэтому все обвинения должны быть с меня сняты. – сказал он указывая на шопер висящий на его плече.       Кэтнеп склонил голову набок, оценивающе посмотрел на сумку, потом снова на лицо Догдея, в котором смешались гордость, немного смущения и отчаянное желание быть полезным. Лунный тихо усмехнулся.             — Снимаю все обвинения, сэр. Ваша преданность делу ночных посиделок на крыше неоспорима. — Он наигранно поклонился, будто был средневековым бардом, благодарящим покровителя за хлеб и крышу над головой.             — Рад, что вы оценили, — с достоинством сказал Догдей, одновременно разворачивая плед и раскидывая его на ровной части бетонного парапета, как будто это был самый естественный ритуал на свете. — Присаживайтесь сударь.       Кэтнеп уселся спокойно, поджал лапы под себя, но потом передумал и сел по-турецки. После занялся распаковкой сэндвича. Он ел медленно, молча, глядя на звёзды. А вот Догдей не сидел на месте. Сначала он неловко сел рядом, потом подвигался ближе. Попытался взять Кэтнепа за руку — тот не отстранился, но и не ответил движением. Затем облокотился плечом, сдвинулся ещё ближе, почти касаясь щекой. Казалось, он всё время искал новую позу, всё более тесную, всё более близкую — как будто стремился слиться с любимым до последнего касания.       Кэтнеп на это реагировал сдержанно. Не холодно — просто спокойно. Он был погружён в свои мысли, в вкус еды, в прохладный ветер, и как будто не сразу замечал, что рядом — живое существо, тоскующее по теплу.       Наконец, Догдей, не выдержав этой осторожной отстранённости, почти бесшумно пересел к нему на колени, уместившись там, как мягкий и тёплый плед, свернувшийся клубком. Он устроился так, будто искал в Кэтнепе укрытие от всего мира.        Кэтнеп, всё ещё молча, убрал обёртку от еды в сторону и начал осторожно гладить его по голове. Медленно, задумчиво, но с лаской. Как будто жест этот был не столько проявлением нежности, сколько благодарностью — за то, что Догдей остался, не ушёл, не обиделся, просто нашёл место, где ему было уютно.       Они замолчали. Ветер стих. Город всё так же мерцал вдали, но теперь в их маленьком уголке стало чуть теплее.       Догдей глубоко вздохнул. А Кэтнеп всё так же рассматривал звёзды, пытаясь найти созвездия.       Они сидели так ещё какое-то время, укутанные пледом, прижавшись друг к другу, будто под этим серым небом, среди антенн и проводов, кроме них больше никого не существовало. Город шептал далеко внизу — проезжали машины, где-то хлопала дверь, мигала реклама. Но наверху, на крыше, всё было по-другому. Тише, мягче. Почти по-настоящему.       Кэтнеп уже почти перестал гладить, просто держал лапу на голове Пса, лениво проводя когтями по его шерсти. Его мысли снова ускользнули — то в небо, то в воспоминания, то в полузабытые теории о связи лунного света с его природой. Он умел быть рядом, не будучи совсем здесь.       Догдей, уловив, что внимание партнёра снова уплывает куда-то в сторону, тихо сказал:             — Слушай… а давай завтра проведём день вместе? Просто вдвоём. Без крыши, без пледов, без вечера. День. Прогуляемся, может, сходим в ту кофейню у набережной, а потом домой, кино посмотрим? Ну, просто... чтобы ты тоже был.       Он приподнял голову, заглядывая в глаза Кэтнепа, в которых пока ещё отражались только звёзды.       Кот чуть замялся. Он не знал, как правильно ответить, чтобы не звучать грубо. Хотел, чтобы прозвучало мягко, но честно:             — Завтра?.. У меня… у меня же сессия, помнишь? А потом ещё нужно дочитать ту статью для семинара, и… ну, в общем, день немного загружен выходит. Давай как-нибудь позже, хорошо?       Он сказал это спокойно, без злобы, даже почти ласково. Но всё равно — как отрезал.       Догдей на секунду замер. Ни уши не дёрнулись, ни брови не нахмурились — он просто кивнул:             — А, ну да, я забыл. Конечно, давай потом.       Он даже улыбнулся, чтобы Кэтнеп не заподозрил, как неприятно это было. Ведь он и не надеялся на чудо — просто хотел каплю времени, немного дневного света, в который Кэтнеп почти никогда не приглашал его.       Он снова устроился у него на коленях, всё тем же движением, как будто ничего не произошло. Но теперь был чуть тише. Слишком неподвижен. Он не жаловался, не просил, не ругался. Просто хранил тишину.       А Кэтнеп не заметил разницы. Или не захотел замечать.       Прошло какое-то время. Холод уже не казался таким настойчивым — то ли тело привыкло, то ли плед действительно грел, особенно когда рядом был кто-то живой. Кэтнеп снова закурил, но на этот раз незаметно отвернулся в сторону, стараясь выпускать дым в сторону от Пса. Это был его способ заботы — немного корявый, молчаливый, но всё-таки способ.       Догдей продолжал лежать у него на коленях, уткнувшись носом в ткань кофты. Он чуть расслабился. Не то чтобы боль ушла — просто она притихла, как бывает после долгого напряжения. Он чувствовал, что, несмотря на отказ, Кэтнеп не отстранился совсем. Может, у него и правда нет сил на дневные прогулки, но он хотя бы сейчас рядом. Это тоже что-то.       Щенок тихо вздохнул и, не отрывая головы от коленей, прошептал:             — Ну а хоть может... давай я сегодня к тебе? Просто переночую. Холодно как-то, и… не хочу домой один.       Он сказал это почти буднично, как будто просто так — между делом. Но в этих словах было больше нужды, чем в любом «я скучаю» или «мне не хватает тебя».       Кэтнеп посмотрел на него, кивнул:             — Конечно. Пошли.       Он помог Догдею подняться, аккуратно стянул с него плед, сложил его, после, закинул на плечо. Они не говорили по дороге вниз — но молчание было на этот раз не холодным. Скорее, спокойным. Догдей взял Кота за руку сплетая их пальцы, на что Кэтнеп никак не отреагировал – не отстранился, но и не проявил никакой дальнейшей инициативы. В итоге всю ночь в кровати Догдей пытался как можно ближе прижаться к партнеру, хотел чувствовать его тепло и мягкость, хотел вдыхать его запах, слышать дыхание и сердцебиение, пока тот мирно спал.

***

      Догдей был спортивным зверем, не важно что именно за спорт, ему была интересна сама активность. Бегая, прыгая, потея, он ощущал прилив сил и чувствовал себя более живым. В школе он учился средне. С физикой, химией и математикой было больше всего проблем, просто не давались. Ну а в колледже помимо профильных дисциплин, ему ещё очень нравилась физкультура, которая была у них два раза в неделю. Он даже состоял в сборной колледжа по баскетболу, чем очень гордился.       Как раз сегодня у них были соревнования, посмотреть на которые он пригласил Кэтнепа. Для солнечного поддержка партнёра была очень важна, хоть и добиваться её приходилось с трудом. Не потому, что Лунный Пушистик был холоден по отношению к нему. Просто тема спорта и соревнований ему не очень импонировала.       Но всё же Кэтнеп сдержал обещание и пришёл. Хотя до последнего момента ему очень хотелось остаться дома, укутавшись в плед с чашкой жасминового чая и очередной книгой, над которой он мог бы размышлять целый вечер. Он чувствовал как почти физически чувствовал, как теряет части себя, приближаясь к этому спортивному залу — громкому, потному и наполненному криками поддержки и свистками судей.       С детства у Лунного Пушистика были натянутые отношения с физкультурой. Он её прогуливал, скрываясь в библиотеке или на заднем дворе школы с тетрадкой в руках. При этом ещё в начале года договорившись с учителем физкультуры, что тот ставить ему 3, а Кот никогда на его уроке не появляется. Бег за мячом всегда казался ему чем-то бессмысленным, сродни метафизической ловле собственной тени. Скакать по полю, чтобы забросить мяч в кольцо, и радоваться этому, как будто произошло нечто великое, — Кэтнеп искренне не понимал, что в этом может быть привлекательного. В его мире мысли были важнее мышц, а внутренняя рефлексия куда ценнее, чем точный бросок.       И всё же он пришёл. Потому что Догдей. Потому что тот попросил. И потому что в голосе Пса сквозила эта лёгкая дрожь надежды, которую Кэтнеп не мог игнорировать.       Спортивный зал встретил его ударом звуковой волны. Кричащие студенты, треск кроссовок о паркет, гулкий стук мяча и пронзительные команды с тренерского угла. Ему всё это было далёким и неприятным. Надев капюшон Кэтнеп выбрал место чуть повыше, где не нужно было участвовать в общем буйстве эмоций. Он не кричал, не махал флажком, не хлопал в ладоши при каждом удачном броске. Он просто сидел, глядя на площадку и ища глазами знакомую фигуру.       Догдей же был в своей стихии. Его движения были полны энергии и напористости, шерсть слегка намокла от пота, а глаза горели азартом. Он двигался легко и стремительно, уверенно проходил к кольцу, отдавал передачи, ловил мяч в воздухе — как будто всё происходящее не имело сопротивления, а происходило на одной волне с ним. Он смеялся, переговаривался с товарищами по команде, и даже когда промахивался, не терял бодрости. Он был совсем другим — не тем, с кем Кэтнеп делил подушки и тишину, а сияющим, заряженным светом существом, которому этот хаос был в радость.       И всё равно, в перерыве Догдей нашёл его глазами на трибунах и на мгновение задержал взгляд. Это было быстро, мимолётно, но Пёс улыбнулся — искренне, радостно, почти облегчённо. И этого короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы умилить Кэтнепа . Даже если потом весь вечер ему будет мерещиться запах пота и звук резины о дерево, даже если он ничего не поймёт из происходящего — всё это было не важно.       После матча, который, к слову, их колледж выиграл с небольшим отрывом, Догдей, сразу же побежал в раздевалку, чтобы переодеть майку и шорты на джинсы и толстовку. Сияющий и запыхавшийся, он подбежал к нему тут же крепко обнял Кэтнепа, даже несмотря на протестующие морщинки на его носу от запаха пота.             — Ты пришёл, — с благодарностью прошептал он.             — Я пришёл, — вздохнул Кэтнеп, делая вид, что он хоть капельку был заинтересован спортом.             — Как тебе игра?             — Бессмысленное метание мяча в деревянной коробке, сопровождаемое ритуальными криками. Но мне понравилось, как выглядел в этой красной майке, довольно-таки сексуально. Так что благодаря тебе у меня не испортилось настроение полностью от этого шума, бессмысленной суеты и замечательного запаха. Если тебе это действительно нужно, то я рад, что ты нашёл частичку себя вот в этом.       Догдей рассмеялся и ткнул его в бок.             — Ты невозможный. Но такой хороший.       Кэтнеп улыбнулся. И пусть он никогда не поймёт, зачем бегать по залу за мячом, он понял главное: иногда важны не смыслы, а личности, которым ты дорог. А ради них можно и заскочить на пару часов в этот потный спортзал. Даже если ты необщительный кот с пачкой сигарет в кармане и желанием побыть в тишине.

***

      У Догдея был небольшой, но уютный домик в тихом районе. Комната, в которой они сейчас находились, пахла карамельным попкорном, мягким шампунем, которым Догдей недавно помылся, и ещё слегка — какой-то влажной грустью, почти неощутимой, но витавшей где-то в углу, как запах оставленного на балконе полотенца.       Они устроились перед большим телевизором, закутавшись в плед. Догдей очень ждал этого вечера. Он заранее убрался, разложил подушки, выбрал фильм — лёгкую романтическую комедию, не слишком глупую, но и не требующую особого внимания. Всё, что он хотел — просто провести вечер рядом с Кэтнепом. Ощутить тепло. Понежиться в его руках. Почувствовать, что он нужен.       Пёс устроился ближе, почти вплотную к Коту, надеясь, что тот тут же прижмётся в ответ, обнимет, погладит по спине, скажет что-то тихое, доброе… Но этого не случилось. Кэтнеп сидел прямо, положив одну ногу на другую, лениво щёлкал языком, когда попкорн застревал между зубов, и смотрел на экран с полным погружением. Иногда кидал в рот новую горсть, хрустел и посматривал на экран с тем вниманием, каким будто бы должен смотреть только на Догдея.       Пёс медленно опустил голову на плечо Кэтнепа. Тот не отодвинулся, но и не среагировал. Просто продолжил смотреть фильм, хрустя. Через минуту вытащил телефон, проверил сообщения, задержался в мессенджере, потом пролистал соцсети. Догдей повернул голову, чтобы взглянуть на экран — какие-то группы, какие-то статусы, чужие фото. Ему стало не по себе, как будто он — не рядом, а где-то на заднем фоне, как часть интерьера.       Он прижался ближе, натянул на себя край пледа и мягко положил ладонь на бедро Кэтнепа. Тот даже не посмотрел. Только продолжал листать экран и время от времени вставлял в ухо попкорн.             — Мне холодно, — прошептал Догдей, улыбаясь, как бы в шутку, но на самом деле он действительно замёрз. Или это был не холод тела, а что-то другое — холод безразличия, от которого мурашки шли по шее.             — В доме +23, — отозвался Кэтнеп рассеянно. — Надень носки.       Это не было жестокостью. Это была его манера — равнодушно-ленивая, отстранённая. Он не делал ничего плохого, но и ничего хорошего. Он просто был. Присутствовал. Смотрел кино. Щёлкал попкорн, изредка роняя его на пол.       Догдей тихо вздохнул и попытался забраться ближе. Положил голову ему на грудь. Провёл пальцами по кофте, по ребристому шву молнии, надеясь, что сейчас хотя бы рука обнимет его, проведёт по спине… Кэтнеп слегка подвигался, чтобы удобнее сесть, и тем самым только сбил удобную позу, в которой устроился Догдей. Тот не стал обижаться. Он привык.       Он положил ладонь на плечо Кота, мягко прижал её, как бы говоря: "Я здесь". Его хвост обвился вокруг ноги партнёра. Его ухо ловило каждый звук сердца — глухой, мерный, почти скучающий. В фильме кто-то кого-то бросал, кто-то плакал, кто-то ехал под дождём, кто-то смеялся, но всё это было фоном. Настоящая драма разворачивалась здесь, под пледом, на этой софе, между двумя существами, чьи потребности снова и снова не совпадали.       Кэтнеп наконец убрал телефон и снова уставился в экран, засунув руку в пакет попкорна, который уже опустел до половины. Он ничего не чувствовал — ни раздражения, ни злобы, ни усталости. Просто это было привычное времяпрепровождение. Вот фильм. Вот Пёс рядом. Вот сладковатый вкус на языке. Всё ровно. Всё стабильно.       А Догдей снова попытался быть ближе. Сел боком, упёрся в грудь, чуть поднял морду вверх, заглянул в глаза, но Кэтнеп не смотрел на него. Просто перевёл взгляд через него — в экран. И тогда Пёс легонько ткнулся носом в подбородок, тёплый, трепетный, умоляющий, как будто хотел сказать: "Смотри на меня. Пожалуйста, заметь".       Кэтнеп отреагировал — провёл рукой по уху, быстро, рассеянно, почти как человек, отгоняющий комара, и снова взял попкорн.       И тогда Догдей замолчал. Сжался. Устроился так, чтобы просто лежать — не мешать. Обнял кота за талию и закрыл глаза, надеясь, что сон поможет забыть это ощущение. Ощущение, будто ты в комнате, но тебя как бы нет.       Фильм шёл. Плед валялся где-то в стороне. Попкорн закончился. Кэтнеп снова посмотрел в телефон. А Пёс просто лежал. Вдох. Выдох. И мечта, чтобы хоть когда-нибудь — просто хотя бы однажды — он оказался для кого-то важнее, чем кино и экран.

***

      Ночь выдалась особенно тихой. За окном шуршал ветер, едва-едва цепляя редкие листья на деревьях. Комната была освещена только тусклой лампой, стоящей на прикроватной тумбе. Свет не резал глаза, но придавал всему вокруг мягкие, размытые очертания. Кэтнеп уже какое-то время сидел у ноутбука, что-то печатал или просто листал экран. Он выглядел спокойным, уравновешенным, даже слегка отрешённым — как всегда. Его хвост лежал вдоль кровати, изредка подрагивая от сосредоточенности или очередного непрочитанного уведомления.       Догдей лежал рядом, пополам укрывшись пледом, уткнувшись носом в сложенные лапы. Он наблюдал за Кэтнепом, как будто хотел высечь из него хоть искру внимания, хоть секунду настоящего взгляда. Последние дни, недели — они были вместе. Физически. Телесно. Но душой — всё чувствовалось иначе. Словно между ними была невидимая стена, тёплая, мягкая, но всё равно преграда. И Псу становилось всё труднее молчать. Он не хотел устраивать сцены. Не хотел быть навязчивым. Не хотел "грузить". Но внутри уже давно копилось то, что никак не умещалось в груди.       Он уже не в первый раз ловил себя на желании просто выговориться. Не важно как — сбивчиво, запинаясь, кусая губу и глядя в пол. Хоть как-то. Хоть намёком. Но каждый раз, когда он пробовал найти начало этой фразы, в голове поднималась буря. Страх. Неловкость. Нехватка слов. А ещё — глупое, но упрямое чувство, что его боль не такая уж и важная. Что у Кэтнепа и так хватает дел. Что, может быть, Пёс просто слишком чувствительный. Слишком просительный. Слишком "хочу-обнимите-меня-сейчас".       Он приподнялся немного и уже открыл рот, чтобы сказать имя Кэтнепа. Просто имя. Без смысла, без цели. Лишь бы начать. Но тут же опустил голову обратно на лапы. А что он скажет? Что ему больно? Что он чувствует себя одиноким рядом с тем, кого любит? Что ждёт от Кота чего-то, чего тот, возможно, просто не может или не хочет дать?       В груди защемило. Мысли заметались, как птицы в клетке. "Ты не должен говорить это. Ты испортишь вечер. Он подумает, что ты давишь. Опять. Он может устать от этого. Он ведь и так рядом — чего ты ещё хочешь? Почему ты не можешь просто быть счастливым с тем, что есть? Почему тебе постоянно нужно больше?"       Догдей закрыл глаза. Он чувствовал, как греется лицо. Как нос щекочет изнутри. Как вдруг будто бы пропадает воздух. Он снова открыл глаза и посмотрел на Кэтнепа. Тот что-то печатал. Сосредоточенный, спокойный, весь в себе. Пёс хотел прикоснуться. Просто положить голову ему на плечо. Но и это показалось лишним. Навязчивым.       И в какой-то момент, когда сдерживаться стало невозможно, из глаз Пса просто потекли слёзы. Молча. Без звука. Без всхлипов. Он уткнулся мордой в подушку и попытался дышать как можно тише, чтобы не выдать себя. Чтобы не отвлекать. Чтобы не просить. Он не знал, что делать с собой. Не знал, как снова затолкать всё это внутрь. И в то же время — не знал, как жить, не сказав.       Слёзы жгли. Он ненавидел себя за них. За слабость. За эту неуместную тоску. Он просто хотел тепла. Просто хотел, чтобы его поняли. Без слов, без объяснений. Чтобы кто-то заглянул внутрь и сказал: «Я вижу. Я чувствую. Я с тобой».       Но Кэтнеп не смотрел. Кэтнеп листал экран.       И Пёс тихо плакал рядом.       Кэтнеп машинально пролистал очередную статью, которую всё равно не читал. Слова сливались в одну серую ленту, а мысли давно блуждали где-то между запланированными делами на завтра и вопросом, стоит ли брать выходной. Он даже не сразу понял, что что-то не так.       Сначала показалось, что это просто приглушённый скрип кровати от движения рядом. Потом — что это дыхание Пса стало каким-то странным. Частым. Слишком тихим. Словно кто-то пытался прятаться от самого воздуха.       Он отложил ноутбук на подушку и повернул голову.             — Догдей?       Ответа не последовало.       Кэтнеп приподнялся на локтях, заглядывая поверх пледа. Пёс лежал, отвернувшись, но и без прямого взгляда было видно — его плечи слегка подрагивали. Он был укрыт почти с головой, как будто сам хотел спрятаться. Или исчезнуть. И вдруг Кот понял — тот плакал. Тихо. Один. Рядом с ним. И всё это время он ничего не замечал.             — Эй… — голос Лунного стал мягким, осторожным, как шаг по хрупкому стеклу. — Что случилось?       Он осторожно потянулся лапой, коснулся плеча. Оно было тёплым, дрожащим. Пёс не отозвался. Только глубже зарывался в подушку.       У Кэтнепа что-то сжалось внутри. Он вдруг понял, насколько не готов к этой сцене. Не потому, что не хотел помочь. А потому, что это был тот момент, когда банальные слова вроде «всё хорошо» звучали бы как насмешка. Он почувствовал себя странно беспомощным. И в то же время — как будто впервые увидел, сколько всего прячется за мягкой улыбкой Догдея. За его привычными объятиями, за ежедневным стремлением быть ближе.             — Почему ты ничего не сказал? — прошептал Кот, не отрывая взгляда от его спины.       Он потянулся ближе, приподнял плед и аккуратно сел рядом. Рука легла на голову Пса, нежно, осторожно, словно спрашивая разрешения. И когда Догдей не отпрянул, не сжался — только сильнее всхлипнул, Кэтнеп начал медленно, почти на автомате, гладить его между ушами, по затылку, по мягкой шерсти на шее.       Он потянулся ближе, приподнял плед и аккуратно сел рядом. Рука легла на голову Пса, нежно, осторожно, словно спрашивая разрешения. И когда Догдей не отпрянул, не сжался — только сильнее всхлипнул, Кэтнеп начал медленно, почти на автомате, гладить его между ушами, по затылку, по мягкой шерсти на шее.             — Ты можешь мне сказать… — тихо произнёс Кот, стараясь не нарушить хрупкую тишину. — Я же рядом.       Ответа снова не последовало. Только лёгкое движение — почти незаметное, будто Пёс хотел что-то сказать, но передумал.       Кэтнеп замолчал на секунду, внимательно глядя в одну точку, где в складке подушки блестела крошечная капля.             — Это из-за меня? — спросил он чуть тише, подбирая слова почти наощупь, — или… это что-то другое?       Он продолжал гладить его, медленно, терпеливо, будто этим движением можно было достать до самого сердца и вытянуть наружу всё то, что Пёс носил в себе слишком долго. Он пытался говорить спокойно, без давления, но внутри него всё переворачивалось — оттого, что он видел боль, а не мог понять её причину.             — Просто скажи, если хочешь, — почти шёпотом добавил он. — Или... можешь просто лежать. Я не уйду.       Догдей прижал лицо к подушке ещё сильнее. Его дыхание становилось прерывистым, как будто он всё ещё боролся с собой. И Кэтнеп понял, что нет смысла торопить. Не сейчас.       Он просто остался рядом. Молча. Осторожно прижимая его к себе и продолжая гладить по голове — так, как Догдей сам не раз гладил его в моменты тревоги. Только теперь — роли поменялись.       Слёзы не прекращались. Они катились по щекам Пса бесшумно, упрямо, сдавливая горло, будто всё внутри решило выйти наружу — за все разы, когда он делал вид, что всё в порядке. Он не всхлипывал громко, не метался — просто тихо лежал, уткнувшись в подушку, а из глаз продолжали течь слёзы, и плед под щекой становился всё влажнее.       Кэтнеп не отходил. Не отпускал. Его рука продолжала поглаживать мягкую шерсть между ушей, по шее, по спине — не останавливаясь ни на секунду, будто боялся, что без этого прикосновения Пёс совсем сломается. Время будто застыло. Он не знал, что сказать, и ничего не говорил. Просто был рядом.       Догдей плакал долго. Словно внутри него был целый океан, который наконец-то прорвало. Плакал, пока дыхание не стало тяжёлым, медленным, и каждая новая слеза не начинала растворяться в сонной тишине. Он выдохнул в подушку в последний раз, чуть сжался в пледе, прильнул ближе к Коту — и наконец уснул.       Кэтнеп продолжал сидеть, прислонившись к спинке кровати, с полусогнувшимися ногами, обняв Пса за плечи. Догдей устроился у него на груди, дышал глубоко, с лёгкими всхлипами, даже во сне прижимаясь ближе, как будто искал тепло, которого ему так не хватало. И Кэтнеп... просто держал его.       Он не пошёл ни курить, ни проверять телефон. Он смотрел в потолок, время от времени переводя взгляд на лицо спящего Догдея. И думал. Много. Без ясности, но с чем-то похожим на тревожное подозрение внутри. ---       Утром солнце робко пробивалось сквозь занавески. Комната была всё ещё полутёмной, прохладной, будто сама ночь не спешила уходить. Догдей проснулся первым. Его голова покоилась на груди Кэтнепа, руки всё ещё были вокруг его талии, а плед всё так же укрывал их двоих.       Он моргнул, привыкая к свету, и только потом понял, как он проснулся — в чужих, родных объятиях. Сердце у Кота билось ровно, размеренно. Его рука всё ещё лежала на спине Догдея, словно не отпускала всю ночь.       Пёс остался лежать. Не шевелился. Только глубоко вдохнул и, впервые за долгое время, почувствовал себя в безопасности.       Надолго ли — он не знал. Но сейчас... сейчас было именно так.       Тишина, наполнившая комнату, не была тяжёлой. Она была тёплой. Удивительно тёплой. Догдей медленно поднял голову с груди Кэтнепа и сел, натягивая плед повыше, будто тот мог защитить его от уязвимости, которую он собирался показать. Кот сразу выпрямился, чуть настороженно посмотрел на него, но не проронил ни слова, просто ждал.       Догдей провёл лапой по лицу, стирая остатки сна, и, кажется, собирался говорить. Потом замолчал. Его губы чуть дрогнули, взгляд бегал — от Кэтнепа к полу, к своим лапам, снова к Кэтнепу, снова вниз. Он будто искал, с чего начать, как подобрать правильные слова, но нужных не находилось. Он тихо вдохнул.             — Ты… Ты же знаешь, что я тебя люблю, — начал он, слабо улыбнувшись, но та улыбка тут же дрогнула. — Просто… иногда мне так не хватает тебя. Даже когда ты рядом.       Кэтнеп приподнял бровь, но не перебил.             — Я понимаю, что ты не любишь вот это всё: обниматься постоянно, трогать, говорить какие-то сладкие вещи. — Он говорил всё тише. — Но я, наверное… я как будто без этого начинаю вянуть. Как растение, которому не хватает солнца и воды. Я стараюсь не показывать. Я правда стараюсь, чтобы ты не чувствовал себя виноватым. Но мне тяжело.       Он вздохнул, быстро моргнул, будто пытался не заплакать снова.             — Я не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы ты чувствовал, что я чего-то требую. Мне просто иногда нужно немного больше. Чуть-чуть… тепла. Чуть-чуть внимания. Не всегда. Но когда его нет совсем, я начинаю думать, что, может быть… может быть, я тебе не так уж и нужен.       Он опустил голову, уткнулся в колени. Несколько секунд — тишина. Только дыхание.       — И я молчал. Потому что боялся. Потому что ты и так даёшь мне много, наверное. Просто по-своему. И если я скажу, что мне мало… это же будет неблагодарно, да?       Он замер, всё ещё не глядя на Кота.             — Но вчера… я просто не смог больше.       И снова тишина. Только в этот раз она была совсем другой. Наполненная чем-то хрупким, как тонкий лёд под ногами, под которым слышно биение сердца.       Кэтнеп всё это время сидел молча. Он не перебивал, не пытался сразу утешить или поспешно сказать что-то в ответ. Он просто слушал, и по его лицу было видно — всё услышанное пронзило его глубже, чем он ожидал.       Он медленно выдохнул, немного наклонился вперёд, и положил ладонь на плечо Догдея. Мягко, почти нерешительно. Не как тот тянулся к нему — жадно, всем телом, всем сердцем. А спокойно, осторожно, по-кошачьи.             — Я не знал, — начал он тихо, почти шёпотом. — Точнее… я не до конца понимал. Я видел, что ты ищешь близости. Видел, что тебе нравится касаться, обниматься, прижиматься ко мне, постоянно быть рядом. И я не то чтобы специально игнорировал. Просто… мне казалось, что ты и так знаешь, что я тебя люблю. Что само присутствие рядом — это и есть ответ.       Он помолчал, пальцы чуть сжались на его плече.             — Мы... просто очень разные. Ты всё время хочешь прижаться, потрогать, услышать что-то нежное. А я… я люблю по-другому. Когда я приношу тебе твои любимые конфеты или молча варю тебе чай, потому что ты выглядишь уставшим. Когда сижу рядом, пусть и в телефоне — но рядом. Когда злюсь, если кто-то делает тебе больно. Это всё — моя любовь. Просто она не звучит вслух. Не прикасается. Она прячется в делах, в молчании, в взгляде. Я думал, что ты это чувствуешь…       Он замолчал, нахмурился, глядя куда-то перед собой.       — Наверное, я ошибался.       Кот потёр пальцами переносицу, а потом посмотрел на Догдея, уже мягче, теплее.       — Я не хочу, чтобы ты страдал рядом со мной. Особенно из-за того, что я вроде как рядом, но при этом ты чувствуешь себя одиноким. Я буду пытаться давать тебе любовь так, чтобы ты это чувствовал.       Он замолчал, а затем, без лишних слов, резко подался вперёд и крепко обнял Догдея. Не осторожно, не мимоходом — а по-настоящему, всем телом, всем сердцем. Словно что-то наконец прорвалось, сломало его внутреннюю сдержанность. Он прижал Пса к себе так сильно, что между ними не осталось и миллиметра воздуха, уткнулся носом в макушку и задержал дыхание на миг, как будто боялся, что если отпустит — всё снова рассыплется.       — Я рядом, — выдохнул он, не отстраняясь. — Я тебя слышу. И я хочу, чтобы тебе со мной было тепло. Пусть по-своему… но по-настоящему. Они сидели молча, прижавшись друг к другу, и ветер за окном уже не казался таким холодным. Где-то в телефоне Кэтнепа всплыло новое уведомление, но он даже не дёрнулся посмотреть. Догдей тихо вздохнул, прислушиваясь к ровному биению сердца своего партнёра, и впервые за долгое время внутри настало спокойнее.       Не было громких обещаний, слёзных клятв или внезапных прозрений. Просто тёплый, долгожданный момент понимания. Оба знали, что разговор ещё не закончен. Осталось самое важное.             – Я люблю тебя, Кэтнеп, ты мне правда очень дорог – сквозь объятия сказал Догдей Лунному ну чуть-ли не в плечо.             – Ты тоже мне не менее дорог. Ванилька.