The Art Of Causing Pain

      Чан знал, что совершает ошибку. Не в первый и даже не во второй раз назначая встречу. Репутация строгого начальника ему очень дорога. Рано или поздно все вскроется, и это может разрушить его жизнь. Но пока ведь не вскрылось? Хотя Бан и не питал ложных надежд по этому поводу, все же хотелось верить в лучшее. Навигатор вел его по выученному почти наизусть маршруту. Чан чувствовал себя мышью, которая сама лезет в мышеловку. Эта игра заставляла его выплескивать столько адреналина, что позавидует гонщик «Формулы один». Игра, в которую играли им.       Знакомый адрес тихого квартала. Шорох шин и глухой хлопок дверью авто. Чан поднимается на четвертый этаж почти бегом. Вечно сдержанный в офисе раньше он бегал только на дорожке в зале. Сейчас и это перестало помогать. Эмоций много, но они сжаты так, что наружу вырывается только сила толчков ног от бетонных ступеней. На последнем пролете ему кажется, что он бежит по песку. Время вдруг начинает замедлять ход. Он тормозит при виде знакомой двери. Ручка поддается нажатию легко. Плавно.       Чан заходит внутрь, запирая за собой дверь. Разувается, оставляет кроссовки идеально ровно возле двери. Снимает кепку, куртку, вешая их на крючок здесь же. Снимает кофту, оставаясь в черной футболке и джинсах. Снимает браслеты и цепочку с шеи. Он складывает все предельно аккуратно. Таковы правила. И, наконец, заходит в комнату, закрывая за собой вторую дверь.       Дыхание замирает на этом моменте каждый раз. Его ждут. Помещение выглядит меньше, чем в стандартной планировке, но все равно достаточно просторно. Только вот дышать в нем от этого не легче.       — О чем мы говорили в прошлый раз, Чанни? — мягкий голос доносится до его ушей словно через полиэтилен.        Вдох. Выдох.       — Добрый вечер, Господин Ян, — Чан кланяется.        Юноша перед ним значительно моложе, но острый взгляд не оставляет сомнений. Это его территория. Его правила. Чан здесь только гость. Он не смеет даже поднять глаза. По правилам ему запрещено. Хоть он здесь и не за тем, чтобы соблюдать их. Просто выходит уже инстинктивно. Чем Господин Ян обычно остается доволен. Послушание важно. Однако эта игра совсем о другом.       Рука приглашает жестом на мягкий ковер перед дорогим кожаным креслом. Чан повинуется, подходит ближе. Опускается на колени. Следом сразу слышит приказ раздеться. Только верх. Здесь не место разврату. Он это прекрасно запомнил еще с первой встречи, когда за возбуждение его впервые наказали. Господин Ян не терпит пошлости. Он оценивает его спину и грудь, живот и руки. Бесстрастно. Скорее что-то проверяя. Следующий приказ — на кровать. Постельное белье глубокого красного цвета. Чан забирается, пока прищуренные глаза разглядывают его спину. Господин Ян поднимается на ноги.        Чан сидит на постели как щенок, которого оставили ждать хозяина. Глаза честные и в чем-то даже наивные, хотя он знает, что произойдет дальше. Господин Ян подходит ближе, одно колено продавливает матрас. Его ладонь ложиться Чану на грудь, мягко подталкивая лечь.        Он не разрывает зрительного контакта. Чан подает руку сам. Смотрит в глаза с волнением и страхом. Всегда страшно. Господин Ян легким почти нежным движением заковывает его запястья в кожаные кандалы с металлической цепью, ведущей к крюку в стене. Щелчок. Сердце Чана готово пропустить удар. Вторая рука фиксируется так же бережно. Столько мягкости. И это жестокий обман, на который подсознательно Чан покупается каждый раз, ожидая, что будет не так, как всегда.       В комнате тепло, но от касания к груди пробегает холодок. Больше не спрятаться. Господин Ян отходит в сторону. И Чан готов поклясться, что это шум крови в ушах не дает ему услышать ни единого звука из дальнего угла комнаты. Или звуков действительно нет. Но он возвращается так же тихо. Спокойно. Занимает удобное положение и…        Кожу обжигает сильнейшим ударом плети. Все тело вздрагивает. Чан стискивает зубы. В этот раз еще больнее. На третьей встрече они перешли от стандартного флоггера к девятихвостке. «Кошка» — как ее ласково называл хозяин. И эта кошка имела самые острые когти в жизни Чана. Узелки на концах мягкой черной кожи уже устраивали на его спине адскую пляску в прошлый раз. Теперь он лежит на спине. И знает, что теперь будет жестче. Больнее.       — Ммм!.. — глухой болезненный стон.        Второй удар не заставил долго ждать. Господин Ян смотрит сверху. Взгляд холодный. На контрасте с обжигающими ударами плети. Чан чувствует себя неуютно под ним.       — Не закрывай рот, Чанни, — ласково, и так невозможно тяжело.        Он размыкает губы, стараясь слушаться. Но новый удар вызывает лишь зажмуренные глаза и дерганье руками. Ему не сбежать. Не вырваться. Металл прочнее.        Господин Ян любит смотреть. Как неистовая сила угасает в оковах. Как руки делают бесполезные рывки. Чан напрягает мышцы с очередным ударом, пытаясь высвободить запястья. Хочется закрыться. Убежать. Но больше всего — хочется ни за что не показывать перед младшим слабость. И это именно то, что привело его к Яну несколько встреч назад. Чан никогда не позволял «лишним» эмоциям выйти наружу. Особенно при ком-то. Но он хотел научиться. Или как минимум выплеснуть все то, что накопилось. А Господин Ян мастерски владел инструментом, заставляющим эти эмоции проявлять. Болью.        Очередной надрывный стон через сжатые зубы. Господин Ян недоволен. Свободная рука ложиться на челюсть, надавливая пальцами на щеки.       — Вдох, — почти приказ. Чан втягивает воздух через рот.        — Выдох, — удар.        Крик разрезает пространство комнаты. Его никто не услышит, звукоизоляция здесь на высоте. Но все равно становится стыдно. Господин Ян улыбается. Они проходят через это место каждую встречу. Дальше — легче. Как только Чан позволяет себе кричать, все эмоции поднимаются на поверхность.       — Умница, еще вдох, — и снова ударяет на выдохе, подлавливая самый уязвимый момент.        И с пухлых губ вновь срывается крик. Грудь жжет. На живот словно вылили раскаленный металл. С каждым новым ударом Чан дергается сильнее. Но и отпускает себя больше. Полосы из розовых становятся красными. Где-то тонкая кожа уже исполосована ссадинами до крапинок крови. Заживет. Не в первый раз. Он приходит только тогда, когда все заживает. Господин Ян проверяет. Он не стремится навредить. Его задача — помочь. И это правда помогает.       Чан чувствует, что уже на грани. Крики становятся высокими и обрывистыми. К горлу подкатывает ком. Глаза начинает щипать, и он пытается отвернуться.       — Смотри на меня, Чанни, — Господин Ян не дает спрятаться. Фиксирует его за подбородок. Чан смотрит.        Новый удар проходится прямо по самой широкой ссадине. И Чана, наконец, прорывает. Он жмурится от крика всего на секунду. И по щекам начинают течь долгожданные слезы. Он не всхлипывает, не заходится в рыданиях, а просто лежит с мокрым лицом и пялится на Господина Яна в поисках одобрения. Или знака, что они на сегодня закончили. Но по груди проходится новый удар.       — Господин Ян!.. — Чан сам не верит, что его голос может звучать так высоко и жалобно.       — Что, Чанни?       — Пожалуйста, хватит… — дыхание сбивается.       — Я знаю, что ты можешь еще, — и речь не об ударах.        Речь о слезах, которые младший способен буквально руками из него выжимать. И Чан знает, что он прав. Поэтому со следующим ударом дергается всем телом, пытаясь сжаться и закрыть живот, выдавливая из себя крик и переходя на такие же сдавленные всхлипы. Он поджимает ноги, но чужие руки снова «раскрывают» его под новые удары. И после очередного он больше не сдерживается.        Чан плачет навзрыд. Впервые в своей жизни. Не считая, наверное, раннего детства. Все его лицо мокрое, соленые щеки, слюни на подбородке. И он прячет глаза в собственное плечо. Так отчаянно. Его живота касаются холодные пальцы. Плеть уже отложена. Чан срывается на какой-то жутко постыдный взвизг. И рыдает снова. В волосы зарывается чужая рука, расслабляюще массирующая кожу головы.        Он не замечает, как его руки оказываются свободны, поэтому не пытается закрыть ими лицо. Перед глазами все плывет, он втыкает взгляд в постель, заходясь в новых всхлипах. Господин Ян мягко поворачивает его голову к себе, чтобы посмотреть. Нижняя губа старшего трясется без остановки, челюсть напрягается, глаза то и дело жмурятся, выжимая все больше и больше слез. Он весь мокрый. Так красиво.       Ян считает это эстетичным. Иначе бы не согласился. Он находит в чистых человеческих эмоциях какую-то поэзию. И Чан сейчас для него — совершенный шедевр искусства. Искусства причинять боль.       Господин Ян накрывает его плечи пледом, усаживая понемногу. Спустя двадцать минут этот бурный поток начинает утихать. Ему подают салфетки. Теплую воду. Грудь и живот все еще горят, но теперь все тело расслабляется и становится текучим словно масляная краска под кистью художника. И Чан бы разрешил себя размазать снова. Господин Ян всегда подбирает нужную интенсивность. Глаза еле разлипаются, опухшие от слез. Чан пьет осторожно. Два чужих пальца поддерживают дно стакана на всякий случай. Подталкивают выпить побольше. Восстановить баланс. Чан смотрит, как Господин Ян уже беззаботно орудует аптечкой, чтобы обработать заживляющей мазью ссадины, и откидывается на спину.       — Как ты? — тихий голос теперь весь состоит из заботы, будто совсем не его владелец только что плетью разбивал Чана вдребезги.       — Хорошо… — он слегка осип, но звучит тоже мягче, чем до встречи.       — Хорошо, — эхом повторяет Ян, довольно улыбаясь.        Он размазывает лекарственную мазь по животу аккуратно. И Чан не шипит. Он стонет, не скрывая ощущений. Теперь он чувствует себя свободнее.       — Умница, Чанни. Ты очень хорошо постарался сегодня.       — Спасибо…       — М?       — Спасибо, Господин Ян, — поправляет себя тут же, почувствовав тонкую иглу недовольства в чужом голосе.       — Вот так, — Ян заканчивает с обработкой и протягивает ладонь, чтобы подняться.        В первую их встречу Чан сомневался, что он, такой юный и хрупкий, вообще сможет заставить его проявлять хоть какие-то эмоции. Но Чонин превзошел все ожидания. И в физической силе — когда умудрился побороть Чана и уткнуть лицом в постель; и на ментальном уровне — каждый раз безупречно легко вознося себя на пьедестал владельца ситуации. И Чан согласился. Согласился передавать контроль в чужие надежные руки. Согласился на то, что ему будет адски больно каждую их встречу. Согласился на стыд и даже обиду. Потому что изначально планировал немного другой расклад. А взамен Господин Ян каждую встречу погружал его так глубоко. Словно резко толкая в воду. Чтобы Чан смог, наконец, посмотреть своим эмоциям в «лицо». Страх потерять контроль над ситуацией заменили надежные кандалы. Страх потерять контроль над собой — увесистая плеть в чужой руке. Страх показаться слабым — соленые слезы, градом льющиеся из усталых глаз. Слезы высвобождающие облегчение.       Выходя к машине Чан ощущал много нового. Как непривычно саднит торс от одежды. Как прохладный ветер забирается под куртку к раскаленной коже. И как груз ответственности и вечного контроля, наконец, перестает давить на плечи. Пока. На ближайшие пару-тройку недель. Когда ссадины затянутся, а голова опять погрузится в каменное напряжение и попытку все удержать в узде, Господин Ян будет ждать его снова. Чтобы довести до края и крепко держать старшего за руку, пока тот позволяет себе все отпустить.