Без права на надежду

Что делать, когда от тебя отворачивается мир? Когда тот, кто был твоей опорой, становится судьёй, а руки, что раньше ласково касались, теперь лишь отталкивают? Когда даже те, кто должен любить тебя безусловно, — родители, друзья — смотрят на тебя с презрением? Всё потому, что ты осмелился любить. Не по правилам, не по чужой воле, а так, как велит сердце. Любить без страха, без границ, без надежды на взаимность. Но что, если этот, единственный в своём совершенстве, даже не знает о твоём существовании? Признаться? Слова застревают в горле. А если будет больно? Хотя куда больнее, чем сейчас, когда ты один против целого мира? Когда вместо поддержки — упрёки, вместо тёплых слов — насмешки? Разве смешно любить до боли, до дрожи в каждом нервном окончании? Разве смешно разрываться на части, сгорая от желания? Да, смешно. Им. Не тебе. Ты давно уже живёшь на грани, балансируя между безумием и отчаянием. Один-единственный взгляд — холодный, равнодушный, но ослепительно прекрасный — удерживает тебя от последнего шага. Изумрудный свет пронизывает тебя насквозь, заставляя тело реагировать так, как не реагирует ни на что другое. Ты жаждешь этого взгляда, мечтаешь задержать его хотя бы на миг дольше, чем позволено. И когда этого не хватает — заполняешь пустоту собственными руками, раз за разом доводя себя до исступления. Но удовольствие смешивается с болью, и ты снова остаёшься один, в луже своей беспомощности. С этим нестерпимым желанием, с этим проклятым огнём внутри. Хватит. Ты больше не можешь молчать. Признаться — это страшно. Но не страшнее, чем дальше жить в этой бездне. Ты встречаешь его взгляд и прячешь дрожащие руки за спину. Сердце колотится, мысли путаются, заученные слова забыты. И когда он, этот неземной, этот невозможный, с лёгкой досадой спрашивает: «Что тебе нужно?» — ты уже не можешь остановиться. Слова срываются с губ, безжалостно выворачивая душу наизнанку. Ты говоришь всё — о своей любви, о боли, о том, что раз за разом приводило тебя к кровавому безумию. И вдруг... в его глазах мелькает нечто ледяное. Жалость. Отвращение. Они тускнеют, лишаются того волшебного сияния, которым ты жил. Воздух становится вязким. В груди пустота. Ты отворачиваешься и уходишь, потому что иначе задохнёшься. Но с каждым шагом чувствуешь облегчение. Теперь это больше не только твоя тайна. Теперь легче. Ванная комната. Лезвие в руке. Каждое воспоминание, каждый провал — новая линия на запястье. Они глубокие. Достаточно глубокие. Тёплая кровь капает в воду, размывая отражение. Тело слабеет, мысли путаются. Но вот они снова — эти глаза. Светящиеся, манящие. Ты тянешься за ними, ступая всё дальше в туман, туда, где наконец-то можно перестать чувствовать. Где легко. Где нет боли. Где нет любви. Без права на надежду. ~ Мир отвернулся от него не сразу. Сначала — друзья, потом родители. Они не кричали, не били, не выгоняли. Просто перестали видеть. Перестали слышать. И это было куда хуже, чем ненависть. Но ему было всё равно. Потому что у него был он. Один взгляд — и сердце сбивается с ритма. Один голос — и по телу пробегает дрожь. Но он не знает о его существовании. Не замечает, не смотрит. Для него он — пустое место, тень, мимолётный силуэт в коридоре. И это невыносимо. Признаться? Глупо. Это ничего не изменит. Только сделает больнее. Но жить в этом молчании невыносимо. И вот он стоит перед ним, перед тем, кто заполнил его разум, заставил сердце гнить в ожидании, разрушил его до основания. Голос дрожит, пальцы сжимаются в кулаки. И он говорит. Выбрасывает наружу всё, что разъедало его изнутри. Ответ — тишина. Потом — хмурый взгляд. Затем короткое «Ты серьёзно?» — и усмешка. Не злая, не жестокая. Просто снисходительная. Как будто он — ребёнок, который только что сказал что-то до нелепости наивное. Сердце падает в пропасть. Он уходит. Не сразу, потому что ноги не слушаются. Но потом — шаг, второй, третий… Воздух застревает в лёгких. Хочется закричать, но смысла нет. Теперь он свободен от этой тайны. Теперь всё кончено. …Ванная комната. Лезвие блестит в свете лампы. Он не думает — просто делает. Одна линия, вторая, третья. Каждая — как напоминание о прожитых годах. О годах боли, одиночества, отчаяния. Но что-то мешает. Не даёт утонуть. Телефон гудит на полу. Сообщение. «Ты в порядке?» От него. Изумрудные глаза мелькают в сознании, но теперь они другие. Без насмешки. С каплей… чего-то. И он вдруг понимает: это ещё не конец. ~ Где-то вдалеке шумит город, но здесь, в крошечной ванной, всё застыло. Время, мысли, дыхание. Телефон валяется на полу, его экран потух, но он знает — он уже в пути. Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Всё расплывается. Голова кружится, руки ноют. Кровь больше не течёт так обильно, но слабость затягивает, как зыбучие пески. И вдруг — стук в дверь. Рывком поднимает голову. Это он? Или снова игра разума? Стук повторяется, громче. — Открой. Голос глухой, жёсткий, без обычной насмешки. Пальцы дрожат, когда он хватается за край раковины, пытаясь подняться. Мир кренится, пол уходит из-под ног, но он всё же добирается до двери. Щелчок замка — и вот он. Стоит на пороге. Настоящий. Живой. Изумрудные глаза пробегают по нему — лицо, губы, шея, руки… взгляд замирает на окровавленных запястьях. Что-то тёмное вспыхивает в его глазах, но он ничего не говорит. Просто шаг вперёд — и дверь захлопывается за его спиной. — Ты идиот. Никакой жалости. Никакого сочувствия. Только глухая ярость в голосе. И прежде чем он успевает сказать хоть слово, пальцы вцепляются в его подбородок, заставляя поднять взгляд. — Зачем ты это сделал? Он молчит. Что он может сказать? Что с самого начала был обречён? Что без этого взгляда, без этой встречи он бы всё равно утонул? Но он ждёт ответа. И, запинаясь, дрожащим голосом, он говорит правду. — Потому что без тебя смысла нет. Тишина. Лёгкое напряжение между ними, электрический разряд в воздухе. А потом — тяжёлый вздох. И тёплая ладонь ложится на его шею. — Дурак… — почти шёпот. — Ты не один. ~ — Ты не один. Эти слова звучат так… неправдоподобно. Так невозможно. Он смотрит на него, вглядывается в лицо, в эти чертовы изумрудные глаза, ищет в них ложь. Но там — только усталость. Злость. И что-то ещё, чего он боится даже назвать. — Ты просто жалеешь меня. — Голос слабый, почти не его. Пальцы на его шее сжимаются чуть крепче. — Я бы не приехал из-за жалости. Дыхание сбивается. Всё тело напряглось. — Тогда… почему? Ответа нет. Или он не тот, что должен быть. Вместо слов — короткий рывок, и он оказывается притиснут к стене. Он смотрит прямо в глаза. Так близко. Так нестерпимо. — Знаешь, ты всегда был мне интересен. В груди что-то срывается в безумный полёт. — Но я не думал, что всё настолько серьёзно. Тон голоса изменился — теперь он тянет слова медленно, почти изучающе. — Ты хотел меня, да? Хотел настолько, что готов был… на это? — Взгляд снова падает на запястья. Он хочет отвернуться, спрятаться, но он не даёт. — Ты с ума сошёл. Тёплые пальцы скользят по его щеке. Медленно, почти нежно. — Но если тебе нужно было моё внимание… то ты его получил. Замирает дыхание. Пауза тянется, кажется, целую вечность. А потом губы касаются его лба. Тёплые. Тяжёлые. Невероятные. Он не понимает, что происходит. Что это? Жалость? Игра? Или… что-то ещё? Но сейчас это не важно. Потому что впервые за долгие месяцы он чувствует себя живым. ~ Его губы всё ещё помнят это касание. Лёгкое, тёплое, почти неуловимое. Он не двигается, не дышит — боится спугнуть этот момент, боится, что он просто выдумал всё это. Но нет. Он здесь. Стоит так близко, что между ними почти нет воздуха. Смотрит. Изучает. Будто принимает решение. — Ты понимаешь, что делаешь? — Голос ровный, но в нём что-то есть. Что-то, что заставляет его вздрогнуть. Он сглатывает. — Нет. На секунду в изумрудах вспыхивает что-то похожее на усмешку, но затем выражение снова становится холодным, сдержанным. — Я не спаситель. — Я не прошу, чтобы ты меня спасал. Пальцы снова находят его запястье, осторожно проводят по ещё влажным порезам. Прикосновение такое лёгкое, но он вздрагивает — от боли или от чего-то другого, уже неважно. — Но ты хочешь, чтобы я остался. Это не вопрос. Это констатация. Он кивает. Тишина растягивается. Она плотная, густая, как ночь. А потом он медленно, нарочито лениво наклоняется ближе. — Будь осторожен в своих желаниях. Горячее дыхание касается его губ. И в этот момент он понимает: всё уже изменилось. Губы горячие, обжигающие. Они скользят по коже медленно, нарочито лениво, будто пробуют его на вкус. Он замирает, каждое нервное окончание натягивается, словно оголённый провод. Он не понимает это реальность или галлюцинация? Но когда зубы впиваются в шею резко, больно, он вскидывается, судорожно втягивая воздух. Ты до сих пор дрожишь. Голос звучит у самого уха, низкий, довольный. Он чувствует, что с ним происходит. Чувствует, как ломается его разум, как тело откликается на каждое движение. - Ты... - он судорожно сглатывает, — играешь со мной. - Разве ты не этого хотел? Рука скользит по груди, через тонкую ткань футболки. Он едва не стонет. - Я... хотел тебя. - Так возьми меня. Мир переворачивается. Он не успевает осознать, как оказывается прижатым к холодной стене. Запястья прижаты к кафелю, дыхание сбито, вены горят. - Ты понимаешь, что делаешь? - шепчет он, но голос дрожит. Он усмехается, прикусывает нижнюю губу. - Твой выбор сделан. Горячие пальцы сминают ткань на его боках. - Теперь страдай. Зубы снова впиваются в кожу, сильнее, безжалостнее. Он вскидывает голову, грудь судорожно вздымается. Это больно. Это сладко. Это ад и рай одновременно. Кровь стекает тонкими линиями. Он проводит по ним пальцами, размазывая, а затем медленно подносит к губам. Лизнув, криво усмехается. - Ты вкусный. И он понимает что пути назад нет. Кровь тёплая, липкая, алыми разводами растекается по коже. Он играет с ней, лениво проводя пальцами по его груди, оставляя грязные следы, будто ставит метки. Будто делает его своим. Дыхание сбивается. Запястья по-прежнему прижаты к холодной стене, движения скованы, тело пульсирует, словно его окутало электричеством. - Ты действительно этого хотел? Голос ленивый, хриплый, почти насмешливый. Он задыхается, пытаясь хоть немного взять себя в руки. - Да. Взгляд вспыхивает опасным огнём. - Тогда не жалуйся. Рывок и его резко разворачивают, грудью прижимая к холодному кафелю. Горячее дыхание касается шеи, а пальцы грубо скользят вниз, туда, где боль смешивается с удовольствием, где кровь пульсирует быстрее всего. - Ты безумец. Он тихо смеётся, запрокидывая голову назад. - А ты только понял? Он рычит, вгрызаясь в его шею, оставляя новые следы. Метки. Собственность. Боль. Наслаждение. Грязь. Никаких границ. Никаких сожалений. ~ На утро, когда свет только начинал проникать сквозь шторы, их тела ещё хранили следы страсти, но в воздухе уже витала тишина, напряжённая, словно ожидание чего-то. Они лежат рядом, не касаясь друг друга, но каждый чувствует, что всё изменилось. Мир стал другим, и каждый из них понимает это. Он открывает глаза первым, медленно поворачивая голову, чтобы увидеть его — того, кто стал для него чем-то больше, чем просто объектом желания. Силы покидают его, но сердце продолжает биться быстрее, как будто оно всё ещё в поисках ответа на вопрос, который они оба боятся задать. Тот, кто лежал рядом, просыпается позже, смутно осознавая, что ночь перевернула не только их тела, но и души. Он тянется, ощупывая пространство рядом, где было пусто, пока не находит руку. Молча, как будто слова не нужны, он сжимает её в своей. Оба молчат, но они знают, что каждый из них в какой-то момент решит, как дальше двигаться. Чувство не завершённости висит в воздухе, как обещание, что что-то ещё обязательно будет.