Welcome to the circus, madness!

      Феликс своих друзей любил. Даже очень. Его компания — это почти семья. Но он совсем не думал, что рассказ о просмотре Феликсом ужастика, а после отказом на предложение залезть на заброшку они воспримут слишком серьёзно. — Ну, вот видишь, ты у нас трусишка! Даже на заброшку залезть не сможешь. — с насмешливой улыбкой крикнул Чонин, делая глоток пива из банки. Вся компания была уже знатно подвыпившая, иначе Феликс свои дальнейшие слова объяснить никак не может, разве что «во мне говорил алкоголь, это не я был!». — Кто? Я? Ты охуел?! — тут же возмутился Ликс, — Да вообще на раз плюнуть! — Хорошо. Тогда поспорим так: проберёшься на какую-нибудь заброшку ночью и запишешь нам кружочек оттуда. Тогда будем считать, что ты выиграл. — Пф, да без б! На что спорим?       Парни переглянулись друг с другом и по очереди вынули из карманов по несколько купюр, сложив их в общую сумму. — Пять косарей на то, что ты не сможешь побороть свою трусость. Выиграешь — твоё добро. Проиграешь — отдаёшь нам такую же сумму. — ответил Чан и улыбнулся, — По рукам? — По рукам. — легко ответил Феликс и пожал руки каждому. — У нас в городе заброшек не так много — начал рассказывать знающий почти все закуточки их глубинки Джисон, — но есть парочка: многоэтажка, которую прекратили строить ещё лет пятнадцать назад, школа, металлургический завод и... Цирк вроде. Вот можешь из них выбрать что-то. Будем ждать от тебя сообщения. — он подмигнул.       Кому и что Феликс вообще пытался доказать... Он не знал. Может, показать самому себе, что он и правда может сделать что-то «подобно-экстремальное». Его вообще такие вылазки никогда не привлекали. Навернёшься не так, а потом всю жизнь в коляске можно жить. Ну уж нет, спасибо. Но в этот раз, видимо, и правда алкоголь убил в мозгу вздравый смысл, засунув его подальше, чтобы не мешался, потому Феликс вообще ни секунды не задумывался над словами.       Ребята, правда, думали, что Феликс не осмелится и просто забьёт на этот спор. Да только он не забил. Да и денег лишних никогда не бывает, чего уж таить. Парень вон, хотел себе игрушку одну на комп, но она, зараза, дорогая, а небольшая стипендия студента не позволяет тратиться на всякую херь. А так, и сам себя преодолеет, и игру купит.       Выбрав, на свой взгляд, наименьшее зло из всех предложенных вариантов, собрав всё необходимое в рюкзак, и назначив себе определённый день через пару дней после заключения спора (когда уже отошёл от похмелья и раз пять пожалел о сказанном), Феликс выдвинулся к цирку. Тот, как ему показалось, максимально безобидный. Ну а что, там хотя бы не обрушится несколько этажей, как в многоэтажке, поэтому можно не переживать.       Но коленки, естественно, всё равно дрожали. При этом сдаваться Ликс не планировал. Раз уж пошёл, надо ответить за слова и закончить дело.

Circus Psycho — Diggy Graves

      Время было уже часов двенадцать ночи, когда Феликс медленно подобрался к цирку. Неизвестно почему, но он был огорожен дряхлым забором из металлической сетки, местами порванной и дряхлой. Повсюду были большие дыры, словно кто-то в этот цирк уже пролезал. В одну из таких прорезей залез и Ликс.       Где-то вдалеке резко закаркала стая ворон. Феликс вздрогнул и обернулся.       Вороны — это же вестники смерти, да?.. Стало ещё страшнее, но Феликс отмахнулся от этих примет как от назойливого комара над ухом ночью.       Цирк представлял из себя небольшое здание с высоким шарообразным куполом, как в планетарии, только выше. Оно чем-то напоминало шатёр — такое же полосатое и с верёвками по всему периметру, привязывающими раскрывшийся тент к колышкам в земле вокруг, только вместо них были натянуты давно перегоревшие гирлянды. Само здание было небольшим, чуть больше привычных шатров на различных фестивалях и ярмарках. Но выглядело до ужаса потрёпанным. На стенах, раскрашенных в красные и бледно-жёлтые цвета (видимо, раньше были белыми) налип слой сухой пыли, местами появлялась какая-то коричнево-серая грязь, а где-то, если приглядеться, даже светились маленькие пятнышки бордового цвета.       Феликс шумно сглотнул от мысли, что больно эти пятнышки похожи на капли крови, но убедил себя в том, что ему просто страшно, и он себя накручивает.       Сзади здания виднелась небольшая пристройка, скрытая от глаз посетителей главного входа. Видимо, это была гримёрка или комната для артистов. Над местом, где должна была быть дверь в проходной тоннель, и висели полосатые плотные шторки, заменяющие её, красовалась вывеска «CIRCUS» из лампочек. Она выглядела не лучше самой постройки — лампочки не горели, цвет вывески выцвел, а некоторые буквы вообще скосились в стороны, грозясь грохнуться на землю.       Феликс, конечно, не самый умный, раз попёрся в заброшенный и явно не в лучшем виде цирк, но и не дурак, чтобы заходить через центральный вход, который, к тому же, выглядел так, будто сейчас обрушится. Он прошёл чуть вокруг здания и нашёл небольшой проём, в который не пролезет крупногабаритный человек, но Феликс, благодаря своей комплекции — очень даже. Других входов в цирк не было, только центральный и эта трещина в стене, так что и выбора было немного. Потоптавшись на месте несколько секунд, Ликс нырнул в разлом, предварительно включив фонарик на телефоне (хотел взять большой фонарик, но перед выходом заметил, что батарейки сели, а новых дома, как назло, не оказалось).       Феликс оказался в небольшом проёме позади сидений и начал осматриваться. Внутри цирк казался намного больше, чем снаружи. Вокруг сплошная темнота, но под потолком едва светятся (больше мигают) старые лампочки. Посередине — огромная арена с ковром красного цвета, вокруг неё невысокие бортики, огораживающие её от зрителей, а чуть дальше за ними сиденья, стоящие также вокруг, по всему периметру холла, кроме места посередине с одной стороны и напротив, у центрального входа — там находились красные плотные бархатные шторки. Сверху, над центральным входом, висит моргающий прожектор, который бросает полоску света ровно в середину арены. Туда, где обычно появляется ведущий в завершение представления под торжественную музыку.       Руки предательски тряслись, выдавая внутреннее волнение, но Феликс, вздохнув, прошёл чуть дальше. В здании пахло какими-то принадлежностями для макияжа и грима, неизвестным газом, вероятно, который пускают во время представления для эффекта небольшого задымления, плотной пластмассой и резиной с тонким ароматом металла. Всё это мешалось в одну непонятную комбинацию запахов, которым нос Феликса был явно не рад. Если обычно, в детстве, цирк пах попкорном, сладкой ватой, праздником и странно-вкусным дымом, то этот явно каким-то хоррор-квестом.       Слева находился тот самый центральный вход, затянутый плотными шторками. Справа, напротив него, располагался большой тёмный тоннель, затянутый тканью. Этот проход, кажется, соединял ту пристройку сзади здания с основным залом. Видимо, из-за этих шторок прямо из той каморки на сцену выходили артисты.       И только Феликс зашёл в «телеграмм», чтобы отправить в группу с друзьями видео-подтверждение того, что он забрался на заброшку, а потом быстренько отсюда смотаться, где-то в глубине помещения, примерно с выхода артистов, внезапно заиграла музыка. Такая, как в детских игрушках по типу заводных шкатулочек, в которых кружатся куколки-балерины. И с характерным «тыщ» весь свет в зале погас, а включённые и, кажется, уже абсолютно исправные белые прожекторы резко направились на Феликса. Будто всё внимание резко переключилось на него.       Феликс замер и перестал дышать. Сердце, кажется, упало куда-то в пятки. По-хорошему, нужно быстрее отсюда бежать, чтобы, не дай боже, что-нибудь не случилось, но ноги будто вросли в пол. Феликс не мог и пошевелиться.       Из-за света, направленного на него, видно было слабо, но Феликс различил среди темноты движущуюся фигуру. Она медленно двигалась в его сторону, держа в руках шкатулку с рычажком, при прокручивании которого и создавалась такая неприятная музыка. Шагов было не видно, будто фигура летела, но очень слышно — тяжёлые, словно металлические, шаги отдавались глухим эхом по большому залу.       В темноте не видно было лица, но маленькие белые блики глаз сверкали так, как не светятся даже фары машин. Неестественно. И до ужаса пугающе.       Музыка из музыкальной коробочки не останавливалась, а оттого ужас накатывал в два раза быстрее. Непонятная фигура прошла полпути до Феликса и остановилась посреди арены. Глаза светились и, Феликс готов поклясться, смотрели на него неотрывно, даже несмотря на то, что они были в почти полной темноте, а в глазах неизвестного объекта не было и намёка на зрачки. Одна сплошная чернота.       Внезапно работающий на чистом адреналине мозг вспомнил про телефон в руках со всё ещё включенным фонариком. Ликс, недолго думая, прищурился и медленно поднял телефон, направляя луч света на стоящую посреди арены неизвестность.       Лучше бы он этого не делал…       Осветив нечто, сердце упало даже ниже дна, если до этого на нём не находилось. Посреди круговой арены стоял явно не человек — его «кожа» ну никак не походила на кожный покров человека. Тому подтверждение неестественный блеск и «шрамы» по всей поверхности. То есть небольшие трещины и сколы, как у старого бабушкиного керамического сервиза. На боку, там, где у людей проходит косая мышца живота, красовалась большая дырка в одежде, а в ней виднелся большой разлом круглой формы, больше походящий на дыру. Под слоем, как предположил Феликс, плотной пластмассы или керамики, в этой дырке виднелся металл, железо и работающие механизмы, которые крутились, издавали непонятное шипение и даже изредка искрились голубыми искрами.       Некоторые участки поверхности были оголены из-за дряхлой, местами порванной, одежды. Кстати о ней: кукла была одета в ранее белую кофту с чёрными полосами на рукавах, сейчас имеющую сероватый оттенок, большие, почти огромные чёрные штаны с множеством карманов и гигантские массивные чёрные ботинки на высокой подошве, которая немного выглядывала из-под подола джинсовой ткани.       Дефекты и трещины также имелись на шее, на плечах и на руках. На шее так вообще проходила полоса вдоль, как у Франкенштейна, будто шея треснула, а голова с плеч вот-вот свалится.       А если взглядом подняться ещё чуть выше, то было видно лицо. Идеальное, без единого изъяна, если сравнивать его с телом. Будто керамическая маска из старого-старого театра. При чём на «лице» ни одной эмоции. Ровные, идеальные черты: пухлые губы, чёткая линия челюсти, аккуратный нос, пушистые брови и темнющие чёрные глаза. В них, как у кошки в темноте, отсвечивался свет от фонарика Феликса. Но не было видно ни белков, ни зрачков. В глазах разила темень, коей не увидишь даже ночью без луны, и крепко зажмурив глаза.       Чёрные, ненастоящие, шёлковые волосы красиво обрамляли пластиковое лицо, свисая почти живыми прядями. Навязчивые мысли о том, что волосы были взяты с реального человека и приклеены этому нечто, Феликс старался максимально далеко от себя отгонять.       В принципе, если не акцентировать внимание на трещинах в пластмассе и виднеющееся в дырах железо, можно было бы всерьёз подумать о том, что перед ним находится человек. Выглядел он, конечно, не очень естественно, но до ужаса правдоподобно.       Вот же чёрт, Феликс даже случайно вспомнил ужастик, на которых ходил с друзьями в кино. «Пять ночей с Фредди», кажется… «Сука, аниматроник… Эта хрень так похожа на грёбаного аниматроника, только без плюшевой наружности!» — боязливо запищало нутро Феликса.       Это всё, что Феликс успел рассмотреть за несколько секунд, потому что у куклы, до этого стоявшей под светом спокойно, видимо закончилось терпение. Она быстро ринулась в сторону испуганного до оцепенения Феликса.       Оказавшись почти вплотную с человеком, на резиновых губах расползлась улыбка. Уже полупрозрачным и слегка потёртым гримом она была и так нарисована, делая куклу чем-то похожим на клоуна, но эта улыбка — настоящая — было намного безумнее. Она вселяла настоящий животный ужас. Такая широкая, безумная. Будто перед Ликсом стоит целый и самый что ни наесть настоящий псих.       Мозг Феликса внезапно вспомнил про инстинкт самосохранения, поэтому подал сигнал об экстренном бедствии, пока они с телом ещё живы, но только было поздно. Обернувшись к дыре в здании, Феликс обнаружил человека в маске кота. Он был в чёрном смокинге с белой рубашкой, но из-за темноты и страха Феликс не особо разглядел. Когда-то чисто белая, без единого рисунка, маска теперь была потёртая, местами облупленная, грязная и в красных пятнах на щеке. В разрезах для глаз зияли такие же чёрные глаза-блестяшки, как у куклы до этого. В руке у него был большой тесак, что обычно на кухне используют мясники. И в этот раз Феликс точно не ошибся бы — нож был измазан в засохшей крови.       Времени на раздумья не было, оказавшись окружённым, Феликс ринулся в единственный свободный проход — между рядами сидений и стеной цирка. До следующего пролёта нужно было пробежать совсем немного, но Феликс, окончательно растерявший последние здравомыслящие кусочки мозга, бежал, кажется, целую вечность. Позади казались твёрдые и быстрые шаги. И Ликс был бы несказанно рад, если бы они и правда ему казались.       Но сбежать сегодня ему было не суждено. Обернувшись назад, он на пару секунд потерял бдительность спереди, а следом столкнулся лбом с чем-то невероятно твёрдым. Кажется, железным. Уже сидя задницей на земле арене, он медленно повернул голову и обомлел на месте, если не сделал это раньше. Провалиться под землю прямо сейчас от истинного ужаса было бы самой прекрасной идеей. Жаль, Феликс так не может.       Прямо перед ним, возвышаясь, стояла третья железная кукла. Только, в отличие от первой, эта была шире в плечах, мощнее в мышцах и немного ниже. А ещё, в материале первой можно было различить резину, воск, пластмассу, и, возможно, керамику, эта же кукла полностью состояла из железа. Идеальный робот. Без лишних ненужных элементов и примесей. На «мускулистых» руках ярко светились какие-то голубые прожилки, похожие на человеческие вены. Также Феликс мельком заметил несколько тёмных красных пятен на груди, над воротом скрывающей торс чёрной жилетки. С виду было похоже на простую футболку. Или костюм циркового силача, только с закрытыми боками.       От него веяло холодным металлом, страхом и силой. Но подсознательно Феликс чувствовал, что кукла-клоун намного страшнее для него в этом проклятом месте. От него исходила аура власти и безумия, которой не было ни в одной из других кукол, какая-то несдерживаемая жажда и бешеная энергия, какая часто исходит от настоящих психопатов. Остальные были словно марионетками, пустыми и бесчувственными, холодными.       Оказавшись окружённым с трёх сторон и слыша позади приближающиеся шаги, Феликс больше всего сейчас хотел проснуться. Чтобы в небытие растворились и ужасный цирк, в котором явно творится какая-то чертовщина, и всё безумие, сейчас его окружающее.       Сзади послышался уже триггерный звук детской музыкальной коробочки. — Бежать бессмысленно, малыш. А ещё очень глупо. — усмехнулась кукла и по зданию раздался нервирующий безумный смех. Смех человека, совершенно не знающего, что такое милосердие, сострадание и нормальная жизнь. Психа, что мог спокойно убить целую толпу, а следом и себя, не задумываясь. Смех нечеловека.       И внезапно Ликс почувствовал на своей голове что-то железное и очень тяжёлое. В следующую секунду он отключился.

***

Leni (Crystal Castles vs GoodBooks) — GoodBooks

      Жизнь — интересная штука. Вот ты есть, просто живёшь и существуешь. А вот раз — и тебя нет. Забавно, не правда ли? «Это белый свет в конце туннеля? Нет, мне наверняка кажется.»       Три — ты смотришь на свою тёмную квартиру перед уходом и складываешь в рюкзак фонарик. «Эй, проснись. Давай, просыпайся. Грёбаный будильник, ты где, ты сегодня не собираешься звонить? Может мне вообще в универ пора, а я просплю как обычно. Придётся не завтракать, бля.»       Два — идёшь по тёмной улице в заброшенный цирк. На спор. «Блять, ну я же не умер? Я не мог умереть так тупо. Лох — это судьба? Ну пожалуйста…»       Один — вырубаешься от удара железным кулаком неизвестного и почему-то живого существа. «Может, я просто себя накрутил? Да, наверняка так и есть. Этого цирка попросту нет, просто чрезмерно реалистичный кошмар. Вот говорила мне мама: «не смотри на ночь ужастики». Да кто ж её послушал. А если есть? Да нет, бред какой-то. Быть может, я схожу с ума? Похоже на то. Первый признак сумасшествия — галлюцинации? Блять, херова биология и психология, или что это, блять, такое, никогда вас не знал. А если и есть заброшенный цирк, то наверняка в нём давно никого нет. Да, стопроцентно. Кому ж ещё быть в заброшенной хуйне, которая похожа на шатёр, но таковым не является? Им. А если они все есть? Что, если мне не кажется? Ну я вродь не употреблял ещё ничего, чтобы галлюны ловить. Правда же?.. Ну накачать меня точно не могли. Надеюсь. Хуета. Наверное, мне пора к психологу. Или психиатру. Или всё вместе. Может, это просто люди в костюмах? Точно! Это глобальный рофл надо мной. А, блять, я сегодня туплю чёт. Это ж мои пацаны! Точно! В костюмах. Но ебать разоделись, конечно. Стоп съёмка, посмеялись и хватит, я вас раскрыл. Сто проц Джисон в кукле-клоуне, жопу ставлю. Это его стезя. А Чан в качке, они друг друга стоят с этим железным костюмом. Он как отцовский чапалах даст — те же ощущения, как сейчас были, только чуть послабее. А в коте? Под котом Чонин! Да, именно. Он бы дрался за эту маску с Джисоном, я уверен. Красиво выглядит, а ещё он любит прикольный реквизит типа тесака. Всегда только на них и глазеет, когда ужастики смотрит. Зато какая кровь эпичная. Это было здорово. Видео, наверняка, зачётное получилось. Надеюсь, дадут мне потом глянуть, мне интересно на свой еблет посмотреть. Наверняка от ужаса перекосило. Играли хорошо, признаю. Я даже поверил. Просыпаться будем сегодня?»       Но ни ощущения мягкости своей любимой кровати или, хотя бы, парты, на которой он любил поспать на паре, Феликс не почувствовал. Он был готов даже к стенам такси или бара, где отключился от слишком большого количества выпитого пива. Или к больничной койке. Но ощутил только какое-то железо под ушибленным задом и своё сидячее положение. А ещё ноющие и, как оказалось, связанные за спиной руки и скотч, закрывающий рот. Голова нещадно гудела. — Очнулся. — послышалось первое после своеобразного пробуждения.       Голос этот Феликс уже слышал. Противный, но до мурашек знакомый. Механический. «Блять. Ну нет… Прошу, Господи, скажи, что мне показалось. Что я сплю. Или лучше, что я правда умер.»       Произнести он хотел разве что: «да когда ж этот кошмар закончится». И то говорить не хотелось в принципе, даже если бы губы были свободны. — Давай, малыш, просыпайся, мы с тобой ещё не закончили. — перед глазами маячила широкая улыбка резиновых губ на керамическом лице.       Феликс усилиями вселенского масштаба преодолел темноту в глазах и заставил себя проморгаться и оглядеть обстановку. В жилах буквально забитой птицей трепетало желание сбежать отсюда со всех ног. Ранее оно появлялось не так яро, как сейчас. Инстинктивная борьба за жизнь даёт о себе знать.       Он сидел на стуле на краю цирковой арены, перед глазами полукругом выстроились куклы (или роботы, Феликс до конца так и не понял). Железный мускулистый робот, одетый в смокинг кот с тесаком, и добавился человек-робот в цилиндре, смокинге и чёрной маске собаки. Посередине стояла главная робо-кукла. — Ну как ты? Мы приготовили для тебя кое-что, малыш. Ты должен обязательно это увидеть! — чрезмерно радостным голосом сообщила она он.       Феликс сглотнул. Ожидать от этих психов-убийц можно было чего угодно. — Что ж, друзья… Давайте покажем нашему гостю наше фирменное шоу Хвана! — кукла раскинула руки в сторону и засмеялась, опрокинув голову назад. Снова тот безумный смех, как у какого-то клоуна-убийцы из ужастиков.       Не успел Феликс опомниться, как кто-то щёлкнул рубильником, и свет загорелся резко и в большом количестве. Парень даже зажмурился, не в силах выдержать эту атаку глаз. Вокруг появились яркие огни гирлянд и светильников. Под потолком загорелись прожектора, которые полностью осветили сцену и направились в середину — на куклу. Даже удивительно, ведь изначально они казались неисправными, а сейчас горели, как самые мощные в округе... — Сегодня наше представление будет для одного гостя. Вип, так сказать. Его будет вести ваш преданный и горячо любимый Хван Хёнджин. Встречайте на арене Ли Минхо!       Ведущий. Эта робо-кукла была ведущим представлений… Как там таких людей называют? Слово такое сложное… Вроде шпрехшталмейстер, если Феликса не подводит память. Ликс гуглил (было интересно!). По-простому — инспектор манежа.       И только сейчас Феликс понял, что куклы на арене нет. Голос его слышался везде и повсюду, словно отражался эхом, будто кукла была везде, или звучал набатом исключительно в голове. Или кукла просто была за спиной?..       Ликс помотал головой и выбросил из неё ненужное. Думать хоть о чём-то было страшно.       Перед глазами сначала резко начали мелькать зелёно-красно-фиолетовые огоньки, да так, что Феликс на секундочку почувствовал себя наркоманом в приходе. Следом за ними ещё не отошедшие от такой яркой нагрузки глаза увидели посреди арены кота. Тот улыбнулся (Феликс клянётся, что видел у маски улыбку, будто та на секунду ожила сама по себе), и сделал сальто назад, приземлился точно на какую-то установку. Феликс не успел понять, что это было, ведь кот взлетел в воздух, и Ликс интуитивно поднял голову вверх. Но там кот резко пропал. А потом вновь появился, но уже висящий на страховке под куполом. Прямо на него направились белые прожекторы.       Атлет. У кота в этом сумасшедшем шоу психопатов для одного зрителя была роль атлета. Неизвестно, конечно, как он выполнял все эти трюки в смокинге, но это останется такой же загадкой, как и весь этот проклятый цирк. Той самой, что Феликс никогда не захочет вспоминать и уж тем более — разгадывать.       Кот спустился на землю и взял с недалеко стоящего стола несколько ножей. Ловко перехватив их в обе руки, он начал ими жонглировать. Параллельно, он подходил всё ближе к Феликсу. У того сердце в пятки ушло, когда рука, подкинувшая нож, оказалась ужасно близко к его носу. В ту же секунду парень зажмурился, потому что кот запустил ножи прямо в него. Но никакой боли он, на удивление, не получил. Открыв глаза, Феликс обнаружил сзади себя огромную деревянную бело-красную мишень, в которую были по самую середину, ровненько вокруг очертания Ликса, воткнуты острые лезвия. Невольно он сглотнул.       Кот-атлет преодолел расстояние до стола, делая несколько последовательных сальто назад, после чего взял со стола несколько маленьких костей и начал кружить их на пальцах как игрушки из 2017 — спиннеры. Только выглядело это немного более устрашающе, чем детские разноцветные вертушки.       Вдоволь наигравшись с косточками (вряд ли искусственными), кот запрыгнул на колесо позади себя. Большое, металлическое, сделанное из скрученной белой сетки, из какой обычно делают заборы. Вид у неё был, конечно, не лучший, местами ржавчина, местами пятна краски (если это, конечно, краска, что очень вряд ли), местами слои пыли. Где-то даже виднелась пара дыр.       Но атлета это не смущало. Он ловко покатился по всей арене задом, управляя колесом лишь ногами. Балансировал руками, ногами катил колесо, на траекторию не смотрел вообще. Но ни разу ни на что не наехал.       Атлет, в секунду оказавшись на колесе теперь уже передом, выехал на середину арены. А потом на полной скорости полетел прямо на Феликса, ни сантиметра левее, ни сантиметра правее. Ликс успел только пискнуть и зажмуриться, но, когда открыл глаза, обнаружил перед собой идеально стоявшее колесо со стоящим на ним котом. Его маска абсолютно точно ухмылялась, Феликс не мог ошибиться!       Страховка, спустившаяся только что или всё это время прикреплённая к коту, подтянула его к куполу за долю секунды. Феликс задрал голову, но уследить опять не успел. Кот пропал под куполом. Так же неожиданно он появился на палке, что качалась посередине. Всё в этом цирке появлялось само собой, потому что Феликс клянётся, что этой перекладины там раньше не было! Атлет покачался так из стороны в сторону, пару раз прокрутился вокруг палки с неестественно кошачьей грацией, переплюнув даже кошку родителей Феликса, которая легко ходила по бельевым верёвкам и качающимся доскам сарая в деревне. Но не успел Ликс и подумать об этом, хоть как-то успокоить себя мыслями о родительском тепле и семейном доме, как атлет снова испарился в воздухе. Резко и до неприятного вздрагивания быстро он появился прямо позади. Феликс буквально спиной ощущал чужое присутствие. Дыхания не было, что ещё раз доказывало, что позади него далеко не человек.       Кот вышел на середину арены и испарился в появившейся за миллисекунду белой дымке. — Это был великолепный, неповторимый и потрясающий Ли Минхо! Далее у нас на арене великолепный, превосходный и самый мощный Со Чанбин! Аплодисменты, дамы и господа! — прогремел металлический голос, и Феликс услышал жужжание и скрежет, будто движения робота.       Из этого же дыма резко вырос большой мускулистый робот. Тот, в которого Феликс врезался вначале своего побега. По телу от холодного металла, которое тело фантомно ещё помнило, и взгляда пробежали мурашки.       Робот взял с пола реквизит в виде огромной катушки с проводами и поднял её над головой. Ему хватило пару секунд, чтобы раскрутить её и подкинуть в воздух. Та взлетела на пару метров и приземлилась прямо в руки местного Железного человека (или Халка). Тот подкинул её ещё пару раз и наконец опустил на пол.       Силач. Роль этого громилы была силач, и как только Феликс раньше не догадался… Эту «мускулистые» руки с голубыми прожилками-венами выдавали его с головой, а костюм, похожий на тот, что используют обычные силачи (люди) не оставлял более сомнений.       В ход пошли лежащие в углу здания два чёрных пакета. Феликс был готов спорить на свою (уже проспоренную) задницу, что в пакетах трупы. Больше ничего там быть, тем более такой формы, не могло. Робот поднял два пакета обоими руками словно гантели и начал качать железные мышцы. Феликсу от этого зрелища (или от красных пятен на целлофане) стало по-настоящему тошно.       Пару раз покрасовавшись «мышцами» и показательно понапрягав «руки», так, что железные мускулы создали вид, будто увеличились, робот подошёл к Феликсу, возвышаясь. Атаковал прохладным взглядом шарообразных чёрных глаз с голубыми радужками, после чего резко, одной рукой с характерным скрежетом металла поднял стул вместе с ним в воздух.       Феликс, признаться честно, не любил адреналин. Он пропускал походы с друзьями в 3D кинотеатры с двигающимися креслами и страшными картинками на большом экране в специальных очках, а парки аттракционов вообще старался обходить стороной. Ему ближе был уютный вечер дома в обнимку с компьютером или телефоном с соцсетями. Ну или книгой, в конце концов! Но никак не грёбаный адреналин, который он сейчас получает от этого чёртового робота, ведь он крутит его на пальце, словно лёгкий мячик! Будто Феликс и правда находится на ненавистном аттракционе.       Голова безбожно кружилась, сознание плыло. Будь он сейчас отвязан, прямо сейчас бы свалился на пыльный пол арены. Феликс даже почувствовал рвотный позыв (и, видимо, не один) от такого подозрительного для желудка действия. Именно тогда его опустили на пол (ударили ножками стула по арене так, что сотрясение мозга Феликс точно получил). Следом робот прошёл к центру арены и испарился в дыме. — Наш невероятный, крутой и шикарный Со Чанбин! А теперь наш любимый Ким Сынмин, встречайте на арене! — уже привычное объявление.       В белом дыму появился новый «человек». Но только этот, в отличии от других, находился там крайне долго. Его смокинг был примерно, как у атлета, но как будто немного опрятнее. На голове — чёрный цилиндр, а на лице — чёрная маска собаки. Феликс разглядел его, медленно идущего прямо к нему, только прищурившись через несколько секунд. Но силуэт тут же пропал. Феликс удивлённо вскинул брови и начал озираться по сторонам.       По плечу пробежали мурашки, и только после Феликс понял, что это от холодного прикосновения к спине. Но, обернувшись, Ликс не заметил ничего, кроме темноты и леденящей кровь пустоты. Уже привычный, к сожалению, скрежет металла, грохот какой-то пластмассы, и вот робот уже стоит посреди арены. На столе, недалеко от него (и когда они только успевают менять реквизит?.. или Феликсу что-то вкололи, когда он отключился, что он ничего не замечает?..) лежали игральные карты с красной рубашкой, длинная шпага и небольшой короб, из которого кукла тут же достала… Руку. Отрубленную, с запёкшейся кровью на конце и торчащей костью. Феликса затошнило и он, не выдержав такого напора на организм, отключился.       Вернулся в сознание буквально через минуту, когда сильные пластмассово-металлические руки сжали его лицо.       Сердце забилось где-то в горле, когда, открыв глаза, Феликс вблизи узрел чёрные-чёрные глаза куклы-ведущего. Он отошёл, чтобы не перекрывать обзор, и робот в маске собаки вновь вернулся к своему делу. Но теперь руки на столе не было. Неужели сжалились?..       Пёс тем временем взял в руки шпагу и приподнял рукав своего пиджака. Пару лёгких взмахов, и в пластмассе красуется длинная полоса. Из «раны» вытекает ярко-голубая жидкость, но робота это совершенно не смущает. Он одёргивает рукав, делает какие-то замысловатые движения над рукой, после чего вновь приподнимает. Пусто. Пореза как не бывало…       Фокусник. Этот грёбаный волшебник был фокусником. Цилиндр на голове лишь свидетельствовал догадкам.       Шпага, до сих пор находившаяся в руках в белых перчатках, теперь оказалась прямо над запрокинутой головой. Через пару секунд оказывается так вообще внутри горла.       Феликс, как натура очень чувствительная, сглотнул. У него дрожало тело, тряслись руки, а со лба капал пот. Каждая проведённая в этом аду секунда отзывалась болью в голове и тошнотой. Ликс буквально чувствовал, как его состояние скатывалось до того, как при температуру под сорок… Только во время температуры такое только снится. Феликс же видел это всё наяву.       Фокусник вытащил шпагу обратно и взял в руки карты. Они под его пальцами заметались, словно живые птицы. Когда из рукава неожиданно выросла зажигалка, карты зажглись. Они стремительно обугливались, превращаясь в кучку пепла и пластика… Но пса это не смущало. Кинув пепел, оставшийся от колоды, на пол, так, чтобы Феликсу было видно, он придавил его ботинком и провёл назад, словно размазывая. Когда же он убрал ногу, Ликс узрел целёхонькую колоду карт и ни одной крошки лишнего пепла. Та же колода. С той же красной рубашкой. Фокусник опустился на колени и провёл рукой по картам, распределяя их в линию. И тут же быстро собрал, поднимаясь вновь на ноги.       К слову, все в цирке, кроме ведущего, молчали… Никто ещё не произнёс и слова. Это было странно… Совсем немного. Не страннее, чем всё остальное, в принципе находившееся здесь.       Когда фокусник исчез в белом дыму, напоследок элегантно сняв цилиндр и поклонившись, в дымке появилась уже знакомая кукла.       Ведущий.       Он стоял и не двигался, раскинув руки в стороны и опустив голову. Дымка постепенно пропадала, и когда видимость для Феликса стала лучше, кукла улыбнулась, слегка подняв голову. Улыбка металлических клыков, которые Феликс заметил только сейчас, заставила колени задрожать. — Ну и конечно, — прогремел его голос по всему зданию цирка, — с вами, как всегда, я, ваш преданный и любимый великолепный Хван Хёнджин, ведущий самого невероятного шоу в мире!       Он за пару шагов настиг Феликса и посмотрел своими чёрными глазами сверху вниз прямо в душу. Ликс невольно сглотнул и сжался. — И сейчас я продемонстрирую вам, дорогие зрители, самый опасный, но оттого не менее роскошный номер. Смертельный. — последнее слово он прошипел буквально в губы Феликса, наклонившись к нему так сильно, что тот успел почувствовать запах старой резины и воска, если они вообще пахнут… Если нет, то Феликс только что сделал научное открытие.       Говорят, что даже искренние скептики и атеисты начнут верить в высшую силу в момент отчаяния. Как говорится, «придёт время, и атеист помолится». Не сказать, что Феликс был атеистом, хоть и во всю силу божью не верил. Но сейчас и он готов был уверовать, лишь бы то, что происходило сейчас с его больной головой, закончилось. Он был готов умереть, лишь бы не видеть этого кошмара, ведь прямо сейчас ему явно дали понять, что здоровым (как минимум психически) он отсюда не выйдет (это при условии, если выйдет вообще).       Робот отошёл на пару шагов, и из темноты арены, прямо из-за шторки посередине, откуда обычно выходят актёры, к нему выкатилась огромная круглая пила. Глаза Феликса от страха расширились до размеров, когда уже пора вылетать из орбит. Острое дисковое лезвие посередине большой металлической доски, с зубьями, испачканными в чём-то тёмно-красном… Парень сглотнул, не замечая на лбу и висках несколько новых выступивших капель холодного пота.       Пила подъехала к ведущему. Тот нажал какой-то рычажок, отчего лезвие заворочалось и начало набирать скорость, и… Покатил пилу в сторону Феликса.       Тот за долю секунды сообразил, что с ним собираются делать, поэтому задёргался. Пила приближалась безбожно, ни секунды немедля. Теперь всё предыдущие ужасы цирка показались блядскими цветочками по сравнению с этим… «смертельным номером». Кажется, только сейчас до Феликса дошло, что номер смертельным был не для ведущего-робота. И не для других артистов цирка. И даже не для самого цирка… А для него самого. Ликс не заметил, как глаза застелили слёзы. Он беспомощно дёргал руками, сердце в его груди билось так, как не билось ещё никогда. — Ну что, малыш… Теперь поиграем? — противно металлический голос гремел где-то над ухом. Шептал так спокойно, сладко, что Феликса выворачивало. Он зарыдал сильнее и от приближения острого крутящегося лезвия вдоль к своему телу закричал прямо в скотч на губах. Это вызвало лишь удовлетворённую улыбку у куклы. Названный Хван Хёнджином робот наблюдал за всей картиной со стороны, подталкивал пилу и явно наслаждался зрелищем. Все артисты с арены уже давно скрылись, поэтому он один (ну так думал только Феликс) лицезрел столь блаженную для его кровожадного эго картину.       И Ликс никогда не забудет тот момент, когда к нему, кажется, спустился сам Бог. Неизвестно как, Феликс особо не понял, но он смог высвободить себя из оков скотча на руках. То-ли скотч был хлипкий, то-ли замотали слабо (ну а что вы хотели, куклы же заматывали), но ему удалось сбежать из-под лезвия именно тогда, когда оно почти достигло груди и лица.       Феликс не стал отвлекаться на яростно блеснувшие в темноте арены глаза разъярённого ведущего, как бросился в сторону. В углу помещения, там, где пересекались трибуны для зрителей, стояли какие-то коробки. Парень со всех ног, спотыкаясь, перемахнул через бортик, отделяющий арену от сидений и бросился вкруговую, чтобы запутать того, у кого глаза словно считывали его движения… Он хотел хотя бы попытаться.       На всё здание раздался оглушающий крик с механическими отголосками, словно машина была в бешенстве. Настоящем, натуральном и самом, что ни на есть, безумном бешенстве. «Психопатском»…       Феликс оббежал арену и засел за коробками, приваливаясь спиной к древесине и закрывая себе и так заклеенный рот руками. Он дышал тяжело и глубоко, через раз, чтобы не выдать себе. Хотя громкое биение сердца было слышно будто ещё с улицы. Слёзы не переставали лихорадочно бежать по веснушчатым щекам. Ликс зажмурился, чтобы хоть как-то прийти в себя.       Внезапно, теперь по всему шарообразному зданию, похожему на шатёр, прокатился смех. Такой громкий, безумный, душащий и посылающий по телу мурашки. — Ты правда думаешь, что убежишь от меня в месте, в котором я нахожусь всю жизнь и знаю каждый закуток? Серьёзно? Думаешь, спрячешься от меня? Какой милый и наивный малыш. — если во время «представления» голос ведущего был ещё более-менее похожим на человеческий, просто с металлическими отголосками, то сейчас он больше смахивал на раззадорившегося психопата, что сожжёт всё вокруг себя, и себя в том числе, если задумал что-то, — Я чувствую тебя и твой страх. Ты мне нравишься. Ну ладно, ты можешь попробовать сбежать, мне нравятся твои правила моей игры.       И сразу за словами послышался грохот. Хёнджин перевернул пилу, повалив на пол арены одним лёгким движением руки. Сразу за грохотом заискрились в воздухе и звуки режущего пол лезвия, которое до сих пор крутилось. И сразу за ним утробный механический рык. Робот вырвал одну трибуну первого ряда и с опрокинул в другой конец цирка, да так громко, что Феликс вздрогнул и закрыл уши руками.       Было страшно. Невероятно страшно. Как бы Ликс не пытался быть сильным и смелым, противостоять воплотившемуся в жизни фильму ужасов было фактически невозможно. С ним играли как с игрушкой. Пугали, поддавались… Но было предельно ясно: когда надоест, с ним больше не будут церемониться, его убьют. Просто и максимально изощрённо. Ликс чувствовал себя ребёнком, который находится один в комнате и плачет, потому что боится темноты… Настолько маленьким и беспомощным он себя чувствовал и ощущал.       Он как мог отвлекал себя от происходящего за спиной, но грохот трибуны за трибуной, которые переворачивала кукла в поисках Феликса, отдавался вибрацией в груди. А когда грохот оказался совсем рядом, буквально над левым ухом, он резко выбежал из своего укрытия. — Стоять, я сказал! — громыхнул Хёнджин и тут же засмеялся, — Вот же заяц! Поиграем в догонялки? Хочешь побегать от волка? О, малыш, жаль я не волк… Я оборотень.       Феликс не хотел слышать. Не хотел ощущать чужой смех кожей, не хотел чувствовать мурашки, не хотел осознавать смысл, заложенный в фразы робота. Он сжался между трибунами в другой стороне, когда услышал гулкие и тяжёлые, но быстрые шаги в свою сторону. Слёзы уже высохли, им просто некогда было бежать. Ликс был немного занят сейчас, чтобы рыдать…       Но Феликс не успевал соображать, сколько бы ни старался. Разрывающаяся от адреналина голова кружилась по новой. Снова всё по тому же сценарию: грохот рядом, перебежка до следующих целых трибун, смех, колкие и бросающие в дрожь фразы. И снова, и снова… Феликса гоняли по арене, как дрессировщик цирковую лошадь по кругу. Как дикая кошка по степям гоняет лань. Как лев гоняет зебру. До тех пор, пока они не разворотили весь цирк и не поставили его вверх дном. До тех пор, пока прятаться стало не негде. До тех пор, пока, кажется, все трибуны не оказались перевёрнуты…       И только тогда робот встретился с ним лицом к лицу. Он широко улыбался, словно собака, наконец заполучившая порцию мяса. Ликс наивно попятился назад, уже ни на что не надеясь. Но он не учёл одного. На арене он всё ещё был не один. Всё это время ему лишь казалось, что охотится за ним только кукла-ведущий. Он вновь врезался во что-то очень крепкое и металлическое. Перед тем, как снова отключится, он лишь увидел молниеносно появившийся рядом светящийся взгляд чёрных глаз и услышал «наигрался?».

Washing Machine Heart — Iruy.Online (кавер на Mitski)

«Пожалуйста, о Господи, скажи, что хотя бы сейчас я очнусь после пьянки… Ну пожалуйста! Сколько надо было вылакать, чтобы такое снилось, а?»       Ожидаемо. Не очнулся Феликс ни в такси, ни в баре, как бы ни мечтал. Он желал этого сейчас сильнее, чем ту машинку на дистанционном управлении в детстве, которая несколько лет была его мечтой, но её так и не купили, а потом он вырос.       Но на этот раз помещение было другим… Феликс мутным взглядом огляделся, еле двигая веками. Ощущение такое, будто и правда пьяный вусмерть. Его точно не накачивали адреналином? А то такое чувство, что определённо да… Чтобы не откинулся раньше времени. Они ведь ещё не наигрались.       Вокруг всё было темнее, чем на арене. Если там ещё были гирлянды и фонарики с прожекторами, то здесь освещением служила лишь белая висящая под относительно высоким потолком лампа. Она окидывала тусклым холодным светом тёмно-серые стены, обшарпанные, но прочные даже на вид. Комната была абсолютно пустая. Кроме роботов, и скованного по рукам и ногам Феликса ничего больше не было. Ну, за исключением стола в углу, на котором располагались какие-то рычажки и кнопочки. Похоже на пульт управления в диспетчерской аэропортов.       Рядом с ним стоял Хёнджин. Его керамическое лицо теперь не выражало ничего, кроме пустого холода. Если раньше оно вообще хоть что-нибудь выражало… Чуть поодаль, поззади него, стояла и остальная цирковая труппа. В наличии и кот-атлет, который «Ли Минхо», робот-силач, который «Со Чанбин» и собака-фокусник, который «Ким Сынмин». Кукла-ведущий словно был им всем предводителем. — Доброе утро. — улыбка открыла взору Феликса металлические зубы, за кромкой которых виднелось голубое свечение, будто из самого железного горла. Феликс вздохнул. Его рот больше не был склеен скотчем, но руки и ноги были прицеплены железными оковами к наполовину горизонтальному железному пласту, напоминающему доску. — Малыш, ты заставил нас ждать. Это неприлично, ты в курсе? У меня на тебя ещё планы. — улыбка переросла в коварную ухмылку, и Феликса пробрало дрожью. Но он не изменился в лице. Как будто ему после второй отключки было уже абсолютно плевать.       Хёнджину это явно не понравилось. Он фыркнул и отошёл к пульту. Пластмассовый палец нажал на какую-то кнопку на столе, и стена в углу справа раздвинулась. Из-за тёмных «шторок» выехал ещё один стол. Но этот был не пультом, а обычным местом, куда можно было сложить вещи. На нём лежали принадлежности, больше похожие на орудия пыток. И Ликс крайне сильно сомневался, что это были не они… — Что выберешь? — повернулся к нему робот, — У тебя на выбор есть… — он задумался, оглядывая стол, — Для начала пройдёмся по простому: отрезание пальцев, руки, несмертельное удушение железным прутом, вырезание ножом узоров на теле…       Феликс прикрыл глаза и медленно опустил голову на плиту, на которой лежал. По его щекам вновь потекли слёзы. Медленные, отчаянные… Он больше не мог. Не мог смотреть на стол, где лежало то, что, скорее всего, сейчас будет терзать его тело, пока он не умрёт от потери крови; не мог сдерживать эмоции, что теперь не рвались наружу, а тихонько отравляли всё изнутри; не мог ощущать на себе пристальные взгляды роботов, которые не отводили их ни на секунду; не мог находиться в этом холодном помещении; не мог выдерживать происходящее… — Ну-ну. Я же даже ещё ничего не сделал. — Хёнджин улыбнулся. Он наблюдал слёзы всё это время, с того момента, как они только появились. Робот подошёл к Феликсу и вытер солёную дорожку с щеки.       Прикосновение пластмассового пальца было не настолько неприятным, как казалось сначала. У Ликса даже появилось ощущение фантомной заботы, которое у холодного металла и в помине быть не могло. Но в тот момент отравленный погоней и истерическим шоком мозг принимал всё, что ни попадя, как способ себя утешить. — Давай так: ты сейчас перестанешь это всё распускать, а то за тебя примутся мои друзья. И поверь, лучше тебе с ними точно не будет… Они не будут церемониться. — робот убрал руку и отошёл к столу. Взяв самый простой нож, он вернулся к металлической плите. — Почему ты это делаешь? — неожиданно даже для себя спросил Феликс хриплым голосом. Он в принципе впервые заговорил в этом месте, с этими роботами… Ему кажется, что он сходит с ума, медленно и мучительно, поэтому терять ему больше нечего. Даже надежда, что отсюда получится выбраться, гаснет, как огонёк в потушенном костре.       Хёнджин замирает с ножом в руках. Его керамическое лицо не выражает эмоций, но воображение Феликса, на пару с расшатанной за сегодня психикой, дорисовывает тень удивления (это точно воображение?). — Почему? — переспрашивает робот, оставаясь в той же позе. — Да… Почему? Даже у психопатов всегда были мотивы… Пусть и самые безумные, но были. — Ликс приоткрывает глаза, чтобы сквозь слёзную пелену посмотреть на робота. Без страха.       А это не в принципе первый ли человек, который заговорил с ними?.. Феликс уже устал бояться и пугаться. Кажется, будто он смирился со своей участью. Этим он и отличался от «других». Он был не такой. Он не рыдал, не просил пощадить и отпустить. Не молил о спасении. Он тихо принимал свою судьбу, что сейчас находилась в железных руках рядом стоящего робота, слепо надеясь, где-то в глубине души, на хороший для себя исход, который, желательно, будет не смертью в таком гнилом месте. Ну или существовал ещё хотя бы на надежде узнать, по какой причине умрёт такой странной и гнусной смертью… — Потому что. Чтобы убивать не нужны мотивы. — фыркнул робот. Он подошёл ближе и уже поднёс нож к руке Феликса, как замер, услышав тихое «подожди». Он будто мялся, задумался над словами человека… А правда, почему?..       Знает ли он сам ответ на этот вопрос?       Определённо знает. — Расскажи. Я же вижу, что ты понимаешь. А потом убьёшь меня. Я же всё равно сгину здесь… Просто перед своей смертью, я хочу узнать хотя бы её причину. — Причину. — Хёнджин усмехнулся, но выпрямился и убрал нож, — Причина — моё желание. Ты попал сюда, сам себя загнал в ловушку, из которой нет выхода. Никто ещё не уходил. Даже мы. — А почему вы не уходите? Неужели ваш дом здесь? — У нас нет дома! — рявкнул робот и со всей силы воткнул нож в металлическую плиту, в паре сантиметров от ноги Феликса. Такого напора неестественной силы плита не выдержала, и под ножом уже красовалась вмятина от острия. Он тяжело дышал, если клубящийся в его рту дым можно назвать дыханием, — Никогда не было. И не может быть. Ни у кого из нас. Мы родились в этом цирке и здесь же умрём. Это наш «родильный дом» и усыпальница.       Выпрямившись, Хван отвернулся, словно приходя в себя. Будто в нём неожиданно вскипели эмоции, присуждённые человеку, но недоступные такому, как он. Он поправил чёрные волосы, словно скидывая с себя остатки такого несвойственного себе поведения. Будто он на секунду потерял самообладание, контроль… Машина, которая всегда должна исправно работать и холодно оценивать свои действия. У неё нет, не может и не должно быть эмоций и чувств. Она — бесчувственная машина. — Но ты же чувствуешь, что… — Я не умею чувствовать. — резко перебил робот. Пластмассовые губы дрогнули, но на лице, в подтверждение слов, не дёрнулся больше ни один «мускул». Тихий вздох, едва доступный человеческому слуху, пробежался по помещению, как рябь по воде. — Он создал нас. — сквозь зубы начал Хёнджин. Феликс первый, кто задавал подобные вопросы (вообще любые вопросы); первый, кто заговорил с роботами будто на равных; первый, кто не молил о жалости. Хёнджин, вопреки всему, чувствовал, что может рассказать. Что должен рассказать. Впервые поделиться своей историей, как это делают люди… — Он хотел создать универсальных и совершенных кукол-роботов, которые будут выступать в цирке, не рискуя жизнью, летая под куполом и исполняя смертельные номера. Будут веселить детей, радовать глаз. Он хотел, чтобы мы были теми ветками прогресса, что будет во благо человечества. Даже специально сделал нас похожими на людей, чтобы малышей не пугали. Он хотел поселить нас в цирке на «поверхности», даже построил его над лабораторией. Разработал чертёж, собрал тела, создал механизмы. Даже средство, которое сделает нас «живыми» сделал. Да только не успел принести людям пользу.       Робот снова «вздохнул». Казалось, что история его тяготила, ложилась камнем на плечи. Держала здесь, на этом гнилом дне, хотя в глубине механической души он ещё, возможно, желал света… — Другой учёный, безумный настоящий психопат, пришёл в лабораторию и перерезал всех, безжалостно убил нашего создателя прямо в его кабинете. Он хотел забрать это вещество, оживляющее машины, себе. Хотел завладеть его изобретениями, которые ещё даже не представили миру — нами. Хотел власти, создать совершенную армию инновационных солдат, которые вечно будут бок о бок с ним. Пользуясь разработками прошлого профессора, он завершил его дело. Он был одержим своей идеей, буквально дышал ей… Он всё идеально просчитал. Правда, была загвоздка… Им двигала ненависть. Ненависть к миру и людям. Мы пропитались его безумной яростью до мозга костей, если хоть что-то из этого у нас было. Каждое соединение, каждую нейронную связь, каждую металлическую детальку он пропитал злостью к людям и окружению. Он научил нас ходить, думать, разговаривать, выполнять приказы и жить, если это можно назвать жизнью. «Самостоятельно существовать» подходит намного лучше. И убивать. Мы и правда получились совершенными. Умели всё, что умели люди, даже больше. Но он просчитался с одной маленькой деталью… Он не наделил нас самым главным в людях — здоровое сострадание и милосердие. У нас нет сердца, нет души, нет чувств и эмоций. Мы пустые внутри, а единственное, что у нас есть — неприкрытая безумная ненависть. Мы были созданы им для смерти. Для того, чтобы убивать ему неугодных, а в конце умереть самим. Нами также двигала лишь ненависть. Яростная и животная. Мы не умеем чувствовать, у нас нет эмоций. Эта роковая ошибка стоила ему жизни, потому что, только научившись управлять собой самостоятельно и развиваться, мы убили его. Притащили его с семьёй сюда, без единой эмоции, жалости и сострадания порубили его семью, а он, сойдя с ума от горя, залез в спущенную петлю сам. Его остатки мы измельчили в мясорубке на мелкие кусочки без капли сочувствия. Отомстили за то, что он создал нас такими, какие мы есть. Обратили его же ненависть против него. Он ведь учил никого не жалеть, не учил нас хорошему. Он больше не мог нами управлять, и тогда мы стали сами по себе. Выбрались из лаборатории на поверхность и поселились в цирке. Но уже не для тех благих намерений, что закладывал в нас изначально профессор. Люди, приходившие в цирк, не знали о том, что кроме нас там нет больше управляющих. На арене выступали красивые роботы-куклы, которые днём веселили детей, а ночью и после представления с улыбкой уводили в закрытое отдалённое помещение и убивали. В подвале нашего цирка до сих пор гниёт отвратное количество детских трупов. И ни один из нас не жалел. Мы монстры, и это уже не изменить. К нам нельзя подпускать людей, мы созданы, чтобы убивать. Мы рождены для этого. Мы «родились» в этом цирке и умрём здесь. Жаль только, что пластмасса и железо слишком долго умирает. Если бы я знал, что такое «хочу», я хотел бы умереть уже давно, я уверен.       Хёнджин отошёл подальше, словно боясь причинить вред человеку, и привалился спиной к стене. Остальные роботы, стоящие в углу комнаты, поопускали головы, будто тоже поникли от своей же истории… В них до сих пор кипела детская обида и неистовая злость. Если бы тот безумец не пришёл, всё бы ещё могло сложиться по-другому! Они могли бы быть славными артистами с улыбкой до ушей, а не железными хладнокровными убийцами…       У Феликса не было слов. Его глаза бегали от робота-ведущего к остальным артистам, а сердце стучало в горле.       Выходит, все, кто сначала казались ему ожившими фильмами ужасов — просто неудачные изобретения… Эксперименты безумцев, вышедшие из-под контроля. Они — жертвы своих создателей, которые неосознанно создали орудие убийства для целого грёбаного света, не подумав о том, что их планы могут обратиться против них. Они мученики, которых просто обрекли на то, что с ними происходит сейчас. А убивали они, потому что мстили всем и каждому, кто хоть как-то относился к безумному учёному. Конкретно — родом и происхождением. Они просто вымещали на людях, кажется, в особенности детях, всё, что кипело у них внутри, а вырваться не могло, словно заточенная в клетку птица.       И какими бы железными они не были, в глубине каждого было механическое сердце, и оно до сих пор болело по своей собственной судьбе, как бы они это ни скрывали. Феликс чувствовал. — Ну хватит сопливости. — неожиданно встрепенулся Хёнджин. Он поднялся и быстро подошёл к столу с орудиями пыток, — Пора заканчивать.       Он злился. Было видно, что из-за излишней, неожиданно появившейся, сентиментальности, он вновь вышел из равновесия. И его это невероятно злило. Злило то, что он не может совладать с собой, что позволил себе слабость, что позволил себе — бесчувственной машине для убийств — запретное. Эмоции и чувства.       Взяв в руки металлический прут (кажется, это для удушения…), робот нажал на кнопку на пульте управления, и во второй стене из-за разъехавшихся стенок появилась установка, в которой торчали длинные шипы-защёлки. Ещё одно нажатие на кнопку, и они задвигались, как щупальца осьминога, как смертельные щипцы, схожие по действию с капканом. Феликс не хотел думать, что будет, если туда попадёт его рука, или, ещё хуже, голова…

Suffocation — Crystal Castles

— Ты мне понравился, малыш, но пришло время прощаться. Ты сам сказал, что мы можем тебя убить. — былое расчувствовавшееся выражение будто перекрыли маской безумного убийцы. Робот снова вошёл в свою роль, которую ему насильно присвоили и сказали играть. — Стой… Ну ты же не такой, я знаю… — судорожно зашептал Феликс, в котором вновь родилась надежда на хороший конец. — Такой. — холодно и безапелляционно ответил Хван, — Ничего ты не знаешь. Ты ничего не понимаешь!       Он подошёл ближе и с помощью аппаратуры придвинул двигающиеся щипцы ближе к пластине, на которой лежал Феликс. Тот задёргался, косясь на страшную железную махину. Сердце билось настолько бешено, что адреналин, кажется, заменял все остальные гормоны, когда-либо существующие в теле Феликса. Видимо, только благодаря ему в голове созрел до ужаса безумный план, который Ликс в здравом рассудке бы точно не придумал. Такой, у которого только два исхода: получится и Феликс сбежит, или не получится, и он навсегда останется здесь. И ладно, если просто умрёт, а если его заключат в такую же куклу из железа и пластмассы…       Думать об этом не хочется.       Мыслительные процессы запущены. Чем ближе к шее становятся рука с металлическим прутом и лицо Хёнджина, тем больше силы появляется в руках, а другие мысли отпадают моментально.       Феликс уже не думает.       Он резко вырывает руку из стального захвата (для него навсегда останется загадкой, как он смог вырвать руку из-под железной кандалы, но, возможно, его худенькие запястья и маленькие ладошки спасли ему жизнь) и выбивает ей прут из пластмассовой руки. Этой же ладонью он моментально хватает ошарашенного такой неожиданностью робота за воротник порванной одежды и притягивает к себе, резко впиваясь в губы.       На губах ощущается неприятный вкус воска и резины. Уже пыльной, местами испорченной и явно не свежей, но идеально мягкой. Даже удивительно…       Плевать, инфекцию и отравление вылечить легче, чем пришить оторванную голову или сшить разрезанное «щупальцами» на две части тело.       Целовать наполовину железную, наполовину пластмассовую куклу с кукольным керамическим лицом и резиново-восковыми губами неприятно. Чертовски неприятно. Но Феликс прячет недовольство подальше и поглубже, продолжая напористо сминать губы. Хёнджин не двигается. Его керамические, светящиеся в тусклом освещении глаза широко раскрыты, а губы не слушаются. Но он не отстраняется. Может, не успевает, а может, не хочет.       Феликс быстро, пользуясь заминкой, выдёргивает вторую руку и нажимает какую-то кнопку на боку пластины, которую приметил уже давно. Она активирует другие металлические кандалы, те щёлкают и пропадают в металл пластины, а ноги парня освобождаются. Он спрыгивает со своего бывшего места заточения, не отрываясь от чужих губ. Когда тело оказалось полностью свободным, он резко отстранился, пару миллисекунд смотрел в глаза перед собой и рванул в сторону двери. Её он тоже заметил, когда оглядывал комнату.       На добром слове ему удаётся открыть дверь без ручки, еле судорожно разобравшись с «управлением», но он вылетает из комнаты и бежит по тёмному коридору, сломя голову. Позади, за его спиной, наконец отмирают роботы. Силач, он же Чанбин, дёргается уж было к двери, но путь перекрывает рука Хёнджина. Он не смотрит на своих подчинённых, но знает, что ослушаться они не посмеют. Он смотрит на дверь, где исчез Феликс и просто стоит, даже не думая бежать за ним. Не потому что не догонит, нет… Он знает, где выход, где сокращённый путь, и как его перехватить, знает даже, как убить по дороге, ведь по всему подземелью стоят ловушки. Но не делает ничего. Он позволяет мальчику, зажёгшему что-то иное в холодной металлической груди уйти целым и живым, коим отсюда ещё никто не уходил. В его глазах горит странный, будто очень решительный, огонь, а голова немного опущена, но глаза устремлены в одну точку.       Феликс не знает, куда бежать и как выбраться, следует по тёмным лабиринтам подземелья на интуиции и инстинктах, но, в конце концов, выбирается с Божьей помощью.

***

      Ликс не помнит, как добрался до дома. Не помнит, как открыл ключом дверь и проник в квартиру, не разбирая дороги и не раздеваясь, свалился в кровать. Не помнит ничего, хотя отчётливо осознаёт, что собственными руками трогал дверь этой ночью. Будто делал всё под алкогольным опьянением, хотя знал, что на днях не пил вообще ничего градусного.       Может всему виной заправка мозга в виде адреналина и жуткого страха?       А может всего этого вообще не было?       Точно ли это не была галлюцинация?.. Может, Феликс просто пробрался в цирк, ударился головой, а потом с зудящим затылком приволок своё тело домой? Или никакого цирка вообще не было, и Феликс просто испугался туда идти, оставшись дома? Или, например, забыл о своём обещании, заснул и увидел слишком реалистичный сон?       Вариантов у него было крайне много, ведь видимых повреждений, следов краски крови на теле не было, только голова ужасно ныла, и даже «цирково-кукольной» пыли на одежде не обнаружилось, хотя Феликс отчётливо помнит, как пару раз приземлялся на пыльную арену задницей, пока убегал от…       Чёрт. Вот что-что, а воспоминания слишком яркие. Он слишком отчётливо помнит сумасшедшую улыбку и безумные глаза, в которых так и плещется желание убивать и жажда крови.       Кажется, после вчерашней хуйни кто-то явно спятил. И получил явное расстройство психики.       И кажется, кто-то после этих событий явно не один раз посетит психолога или сразу психиатра.

***

      После выигранного спора и полученных от друзей пяти тысяч, Феликс начал вести себя по-другому. Он, уже на следующий день, был словно другой. Его будто подменили. Он почти не выходил из дома, на учёбу ходил через раз, на общие пьянки не ходил, а когда компании удавалось вытащить парня из дома, тот сидел подавленный, словно на его плечах в данный момент висит по пятьсот булыжников с обоих сторон. Никому его резко изменившееся состояние понятно не было.       Это же Феликс… Их любимое солнышко, радостный и вечно весёлый лучик, который всегда за пиво или очередную вылазку во время скучной студенческой жизни. Вечно смеющийся и улыбающийся. Экстраверт, мать его!       Тем более, на все вопросы о его состоянии и вообще, в порядке ли он, Феликс отмахивался, отнекивался, изредка отвечал что-нибудь, но только коротко и так, чтобы отвязались. Он просто больше не мог выражать всеобщую для мира радость и веселье, когда внутри словно пожаром всё выжжено до тла.       Знатно ахуевшие такой перемене друзья долго пытались выведать причину этого состояния и в шутку вечно спрашивали, что такое Феликс увидел в заброшенном цирке, что теперь ходит как зомби. Пока сами не увидели, что же стало посылом.

***

      Кажется, полицейские никогда не видели такого. На их памяти, даже у самых опытных, такого зрелища ещё не было. Подвал, сплошь усеянный детскими телами. Некоторых охватил тихий ужас, молодые полицейские бились в материках от увиденного, словно их психика никогда не будет прежней.       Вот, в углу, лежит пухлый ребёнок со вспоротым до горла животом. А там, у стены, девочка с двумя косичками и двумя штыками в глазах. Везде пролита кровь детей, а пол усеян костями. Пахнет гнилью.       Один ребёнок лежал на металлической пластине с отрезанными конечностями. Тело отдельно, ноги отдельно, руки отдельно... Ещё один лежал на каком-то металлическом каркасе в крайне неестественной позе. Рядом привалилась часть ребёнка, распиленного на две части, будто он попал под поезд. Прямо за ним лежал и мальчик лет четырнадцати в некогда белой рубашке, что сейчас была испачкана грязью, пылью и кровью. Его руки были сложены спереди на теле, что лежало на его ногах. Теле малыша без головы. На какой-то деревянной коробке лежал мальчик, вместо рта у которого был вставлен механизм, похожий на челюсть механической собаки. Всюду, будто вывалились из мешка, валялись кости. Кажется, когда-то тут было безумно много криков боли и отчаяния. Их было почти слышно фантомно.       Тут же валялись какие-то железяки, похожие на руки. У одной совсем маленькой девочки в открытой груди, между рёбер, где располагалось сердце, был воткнут какой-то механизм, отдалённо напоминающий железное сердце. Везде также были разбросаны детали, как будто тут растерзали не только детей, но и сотню таких же, как на поверхности, роботов.       В углу стояла какая-то коробка. На ней, склонив голову к плечу, сидел мальчик. Совсем маленький. С пустыми глазницами и ртом, что прорезали почти до ушей в виде улыбки. Кажется, ему даже попытались нарисовать что-то на подобии клоунского грима, но получилось не очень.       На одном, уже давно изуродованном временем, теле, с кровяными порезами на животе и шее, будто душили петлёй, расстилалась большая грудина железа. Будто маленького ребёнка пытались укрыть доспехом, заточить тело в железном костюме, сделать похожим на себя, мстя при этом своему создателю.       Всё это — были лишь дети. Всего-лишь дети, которые когда-то просто пришли в цирк, посмотреть представление с новыми необычными куклами…       Они были безжалостны. Расправлялись с каждым, не проронив и слезы. Но когда дело дошло до семьи создателя... Вот тут-то был размах. Сначала они вкололи мужчине адреналин, а уже после заперли в стеклянной коробке. Чтобы тот всё видел.       Жена профессора, умоляя куски железа и пластмассы, плакала, просила пощадить её, их ребёнка и мужа. Но кто её слушал?       Они распилили её на железной доске пополам. Заживо. Профессор, кажется, сходил с ума, пока мускулистый железный силач следил за тем, чтобы он не отключился от кровотечения из отломанной ноги. С ребёнком обошлись более жестоко — сначала отрезали все конечности по одной, потом перерезали горло, а уже потом оставили умирать в луже своей крови.       А потом просто опустили в стеклянную коробку петлю. Профессор залез в неё самостоятельно, хоть и просил прощения.       Он сам сделал их такими и поплатился.       Только даже смерти своего создателя им было мало. Каждое представление, после каждого чёртового циркового преступления, в подвале появлялось всё больше и больше детских тел. Уже трупов. Все они были изуродованы, будто у роботов, у которых априори не было эмоций, было столько несдерживаемого гнева, что они вымещали всё на детях. На безобидных и совершенно невинных детях...       Их даже не хоронили. Подвал и был тем самым импровизированным кладбищем жестоко убитых и измученных детей. Детей.       У них не было сожаления и сострадания. Они не чувствовали. Не умели.       Одна ошибка. Всего одна ошибка. Всё было идеально, железки ожили, они были идеальны по своему строению, наполнению и чертежам. Но убийца первого профессора совершил фатальную ошибку. Он, наделив роботов-убийц чувствами, совсем забыл добавить им и положительные качества. Такие как милосердие, радость, печаль и тому подобные. Человеческие. Он пропитал их своим гневом к миру, наполнил мраком, сделал совершенную армию, что в конце концов обернулась против него. Всё справедливо. Око за око, жизнь за жизнь, голова за голову.       Когда знакомый Чана — полицейский — показал им лишь пару фотографий с места «почти кладбища», вся компания, мягко говоря, ужаснулась. Теперь и состояние, и последнее крайне подавленное настроение Феликса как будто стало понятно, хоть он сам и ничего не рассказывал. Они лишь молились, чтобы сам Ликс этого не видел — его чувствительная натура просто не выдержит. Главное только ему не говорить о том, что находилось под полом, по которому он бегал от кровожадного монстра...

***

      С того момента, как Феликс выбрался из цирка, прошло трёх недель. Всего-лишь, но только за это время он уже посетил психиатра бесчисленное количество раз, столько же думал об окончании жизни и столько же раз вспоминал керамические глаза, горящие яростным безумием. Регулярные сеансы у мозгоправа, приём таблеток, частые видения и кошмары. Он словил психическое расстройство благодаря одной необдуманной шутке своей молодости. У Ликса началась паранойя, вечные кошмары и видения одного и того же места, одних и тех же образов.       Феликс не знал, что, почему, зачем, и, самое главное, каким образом. Но в ту ночь, перед которой ему мельком попалась новость о снесении старого цирка в городе, он проснулся от особенно яркого кошмара. В холодном поту и со слезами на глазах он слышал чужой оглушительный крик. Он был смесью безумной ненависти, ужаса и оглушительной печали, как если бы у человека убили близкого на его же глазах или разрушили дом без разрешения. С ёбаными механическими отголосками.       Ему точно не могло показаться. За тысячи километров он слышал крик того, чьи глаза мерещатся ему уже чёртову вечность, не меньше. Тот, из-за кого он словил психическое расстройство, не иначе.