Со дня рождения

Палящее, жгущее до самых костей солнце; перистые, играющие на небесах облака, ведомые под дуновением вездесущего ветра — райское пристанище для свободолюбивых птиц. А на земле адское пекло с грешными существами, канувшими в своей низменности. Особенно это касалось двух братьев-близнецов, опасных криминальных убийц, на счету которых не один десяток «несчастных жертв». Вот, где истинная свобода — в альтернативном существовании путем вырезания таких же грехоподобных. Вовремя вжатая педаль, и скорость разгонялась под самую мощь, выбивая стрелку на спидометре, вмиг окрашенную в синий цвет. Далеко недешевое топливо позволяло истрачивать все до последней капли. Потому что все, что имело значение, — это вечность в миге. Последний незыблемый полет перед тем, как раствориться в объятьях нежной пустоты. Жизнь кончалась на конце кажущейся бесконечной дороге, которая плыла под колесами, уходя в даль. Пейзажи, пролетающие за стеклом, смешивались в одну кашу, отдававшей зеленостью и местами серостью. Чувство осязания грани между жизнью и смертью окрыляло, вынуждая не останавливаться и выжимать все соки из жалких мгновений бытия. И все под бестолковые, буйные песни, что крутились из динамика, разрывая ушные перепонки — выбор Данте не мог быть иначе. Тот как раз выудил помятую пачку каких-то сигарет, очевидно, достойной марки, — старший бы не стал курить всякую дрянь, — и сверкнул зажигалкой. Вергилий, не отводя глаз с дороги, нехотя убавил скорость, обеими руками сильнее сжал обтянутой натуральной кожей руль и незатейливо приоткрыл рот. Данте смекнул без слов — за столько лет нет ничего, что они не могли бы расшифровать в жестах и незначительных действиях друг друга. — Не переживай, братец, я не забыл о тебе, — он приставил к губам брата сигарету, параллельно поджигая ее, пока тот обхватывал фильтр. Первая затяжка. Одним перехватом достал сигарету изо рта, выдыхая, большим пальцем другой руки продолжая постукивать по оплетке в ритм одной из бравурных песен. Обычно он настрого запрещал курить в его машине люкс автомобиле бизнес-класса, раздавая нехилые тумаки по одной беспечной головушке, плевавшей на эти запреты с высокой колокольни. — Думал, не доживу до момента, когда ты позволишь по-человечески закурить, — усмехнулся Данте, махая ладонью за опущенным лобовым стеклом, ловя попутный ветерок. Предусмотрительно сделал звук потише, дабы брат точно расслышал. — Ты, наверное, хотел сказать по-быдловски. — Не понимаю, что плохого в том, чтобы кайфовать в машинке. — Плохое, как минимум, то, что ты обтираешь своей задницей кожу, стоящую дороже, чем ты сам, — на последних нотках рыкнул Вергилий, бегло оглядев брата. На это заявление уголки губ только приподнялись. Самодовольство окрасило лицо, которое опалял едкий дым, зарывающийся в легкие и оседающий приятной тяжестью. — Я не виноват, что ты не захотел садиться в мою малышку. — Да она разъебана к херам собачьим. Удивительный кадр, который следовало бы запечатлеть надолго, — Вергилий сквернословил не по-детски, что ему вовсе не свойственно. Такому педантичному, аристократично утонченному и возвышенному над всеми этими плебейскими ругательствами. Их первый и последний день — это многое объясняло. И все-таки Данте хотелось бы растянуть этот миг, сделать его бесконечным и поделенным лишь на двоих. Лишь для них двоих. — Все сильнее и сильнее желаю, чтобы это никогда не заканчивалось, — он устремил взор на брата, не сумев от него оторваться, — Не знаю, когда бы мне еще удалось услышать ругающегося Вергилия. Старший горделиво промолчал. Только выкрутил музыку погромче, давая знать, что на этом их недолгий разговор окончен. Тем самым был выдан шанс облюбовать глазами фигуру брата, ибо больше такой возможности не будет. И Данте воспользовался, задействовав всю присущую ему для таких дел дотошность: черные брюки в обтяжку, белая рубашка с расстегнутыми пуговицами сверху — сексуальнее этого зрелища могут быть только выступающие капельки пота вопреки работающему кондиционеру. Как назло, Вергилий не собирался увеличивать его мощность, заранее заготовив какую-нибудь нелепую отговорку в виде: «Простудишься». Даже когда это, черт возьми, не имело уже банально никакого смысла. Следовало бы отвести от него лапающий, неприличный взгляд, иначе было бы не слишком комфортно в дальнейшей поездке. Но он не мог — брат был слишком прекрасен во всем своем великолепии, чаруя той же зачесанной наспех прической с выбивающимися прядями. Не хотелось бы терять эту красоту. Под красотой подразумевалось все: и родная кровь, животрепещущая во всем теле, и всегда высоко приподнятый подбородок — сама неприступная гордость и невозмутимость, и… да самые обыкновенные руки, холодные и суховатые, но до боли нежные своей грубостью, сменяющейся лаской. Данте мог бесконечно боготворить их, воспевая дифирамбы, целовать каждый палец и тщательно вылизывать с них сладострастие. Что ж, этого было более, чем достаточно. Понурое ощущение пробило дрожью все конечности, сцепляясь узлом в районе позвоночника, заставляя отвести взгляд. Он не видел, но представил эту фантомную ухмылку на лице брата. Данте пытался расслабиться. Честно. Довольно затруднительно, даже невзирая на всю накопленную десятилетиями беспечность и ветреность, ведь роковой день, напрямую связанный со скоропостижной смертью, наступал лишь единожды. Коса рано или поздно занесется над головой любого — это неопровержимый факт. Смерть любовно точила свое орудие, вечно омываемое кровью, и шептала ему нежности на ухо. Данте не слушал. Это было бы наглой ложью утверждать, что ему взаправду было нисколько не страшно умирать. Но делать нечего, когда жребий брошен, все мосты сожжены. Старший брат, напротив, выглядел готовым к любой участи; в его глазах сквозил решительный блеск. Не без примеси того, что было знакомо Данте — легкая перчинка страха повсеместна. Губы шепотом напевали льющиеся строки, плавно переходя в речитатив — Вергилий так или иначе сквозь какофонию слышал любое новоиспеченное колебание, издаваемое братом (девять лет музыкального образования на струнных — это не ни за понюшку табаку). Пепел давно разлетелся в пыль вместе с окурками, безжалостно выброшенными на произвол судьбы трассы, прямо как сами близнецы. Плейлист закончился, оставляя после себя еле слышимый шум кондиционера и рев мотора, когда дорога выходила на магистраль. — Как думаешь, мы заслужили это? — нарушил хрупкость тишины Данте. — Если бы я ответил: «Нет», ты бы удивился? — Я бы с гордостью сказал: «О, да, это мой брат», — улыбчиво выдал он. — Вот он и ответ, — хмыкнул Вергилий, — А так, если спрашиваешь, мы убили немало людей, по сути являющихся преступниками, и тем самым пресекли закон. Включая закон морали. Пусть жалкие людишки радуются, что некоторые из них остались живы благодаря нам. — Не слишком ли это глупая причина для твоей смерти? — Не разграничивай нас, Данте, — предупредительным взглядом окинул младшего. — Раз так, то я жду слова признания в любви ко мне. Я же могу сказать тебе, что люблю тебя, — они столкнулись взглядами, — Вергилий. Старший близнец опешил, прикусив губу. И, прежде чем он сумел бы что-то произнести, впереди дороги промелькнул пограничный пункт с манящим шлагбаумом, который напрашивался, чтобы его снесли без зазрения совести. — Думаю, неуместно разбрасываться такими серьезными словами, когда ситуация не благоволит. Держись. Ни секунды сомнений — вдавил сильнее педаль, сталкиваясь с необратимыми последствиями. Преграждение было снесено на безумной скорости, отлетая вбок ненужным сплавом металла и пластика, под сопровождение гулкого стука. — Она не скажет тебе спасибо за такое обращение с ней, — хмыкнул Данте, кивком неоднозначно указывая на салон. — Тебе напомнить, как ты раскатал свою «малышку», когда ей пробили лобовые и задние колеса? — Это все были царапины. Ее еще можно было спасти! — чуть ли не хныча от досады, выдавил он. — Этого всего не было, если бы ты слушал меня и следовал назначенному курсу. — Заткнись. За их спинами было немало небылиц и передряг, в которых они погрязли давно, топя себя целиком и полностью. Находя извращенную отдушину в постоянных сокрытиях и избеганий удара правосудия, братья никогда не топтались на одном месте. Дьявольская жажда чужой не менее порочной крови и умерщвление плоти взывали к ним, отгоняя все предрассудки по поводу их рода деятельности, если таковым эти злодеяния можно назвать. Попробуй лишь раз — и не сможешь остановиться и под тоннами оков. — Это моя фраза, — запоздало возник Вергилий, не укрывая ребяческую интонацию. Он не звучал так, словно вот-вот оборвется последняя связь с миром, беспощадно забирая последний вдох полной грудью. Разбавлял обстановку? Чувствовал покрывающую все существо тревожность брата? — Наша, — вторил Данте, — Поэтому заткнись. — Уже? Наверное, нет. «Уже» Данте скучал по старшему брату. Нестерпимо как изнывал своим сердцем, хоть и мог прикоснуться к нему. Прямо сейчас. Накрыть ладонью его бедро, — вульгарщина, характерная для слащавых парочек, — или пальцами пройтись по гладко выбритой щеке и спуститься чуть ниже. Боже, как же он хотел припасть к этим невозможным, припухлым губам. Тем самым, которые любовали лишь его губы в ответ, лишь его тело, лишь принадлежащие всецело ему, Данте. Он помнил, как они в эту ночь выводили незримые линии вдоль позвоночника, трещавшего от переизбытка ощущений. Или как обнажались заостренные клыки, впиваясь в основание шеи и кадык — старший падкий на эти места. Брат не распылялся на особые нежности, не делая ровным счетом ничего, что выбивалось из колеи их повседневной, хорошо проведенной ночи. Было, как и прежде, до неумолимости приятно и сладко, но вместе с тем так скорбно. «Почему это не может длиться вечно?» Под рваный, выбившийся из груди стон, Данте не сумел сдержать скупую слезу, очертившую прозрачную солоноватую полосу вдоль щеки. Вергилий без задней мысли слизал всю соль своим горячим языком, и сжалился, подарив младшему то, чего он молчаливо просил — незабываемый, прощальный поцелуй. Что так же безмолвно напоминал о том, что вся сентиментальность растворилась на их языках, обнажая осязаемую чуткость обреченности, поделенной на них двоих. Как же Вергилий не хотел разводить драму и приумножать боль. Хотел, да это было неизбежно. — Ладно, говори, — невесело усмехнулся младший из братьев, отдавшись недавним воспоминаниям. — Не смей, — упрекнул Вергилий, запечатывая взглядом брата. Никакая мимолетно слетевшая эмоция, отраженная на лице Данте, не оставалась не выявленной его братом, включая интонацию и мимику. — Что? Не смей что? — Мы уже обсуждали это не раз с тобой, Данте. Волнение с сочившейся обидой накатило на младшего с лихвой. — Не сметь, блять, беспокоиться о тебе? О нас? О том, что я, сука, уже скучаю по тебе до одури? Я готов, хоть сейчас, разнеси эту кабину от одного чувства, что я боюсь. Боюсь потерять тебя, Верг, — потускневшим полушепотом закончил он. «…и умирать тоже». Колеса внезапным притормаживанием развернулись под прямым углом, выводя громогласный дрифт, и устремились по мягкой, испещренной травами, поверхности земли, не предназначенной для езды. — Твои любимые копы на подходе, брат, — невозмутимость поражала. Более не успел ничего сказать старший, как его прервал отрешенным голосом Данте: — Иди к черту, — желчно выплюнул он, открывая бардачок и вынимая пару пистолетов сорок пятого калибра. Его обуяла самая что ни на есть злоба на Вергилия за его напускное игнорирование всех излияний души, что оголял специально и только для него младший. Почему именно сейчас и в этот день, когда ему было необходимо услышать что-то релевантное, чувственное в ответ? Словно он один желал быть любимым в сей миг злосчастный.

***

— Да что с тобой? Прекрати вести себя, как упрямая бестолочь, — рыкнул Вергилий, сводя брови к переносице, — Ты чуть не погиб от рук ничтожеств. Бежать было почти бессмысленно — пробитое колено, кровоточащее струями, препятствовало дальнейшему движению. Больно. Однако физическая боль и вблизи не стояла с душевной, не залатанной ни словом, ни лаской. Сдержанный выдох, — почти без вероломного дрожания, — и, пряча взгляд, Данте на долю секунды успел мазнуть по родным чертам. — Давай просто покончим с этим. — Уже? — Да, Верг, уже, — старший брат, видимо, нарочно нервировал его, задевая тонкие струны его самообладания. Взор устремлен куда-то в даль, в стык двух начал, минуя жухлую траву, простирающуюся под ногами, и бархатный небосвод без единого облачка. Импульсивность, ставшая мигом, улетучилась тотчас же, столкнувшись с осознанием. С омрачающим, болезненным осознанием. Это конец. Данте вновь посмотрел на брата, ни на секунду не сводившего с него взгляд, и встретил дуло Эбони, наставленного прямо на него на расстоянии вытянутой руки. Не дышать. Грудная клетка застыла в обоих телах, синхронизируясь меж собой на каком-то всевышнем, подсознательном уровне, свойственном только близнецам с их необъяснимой способностью понимать друг друга, как никто другой. Данте занес свою ладонь с крепко сжатой Айвори, его продолжение правой руки, и отзеркалил движение брата. Холод металла не наводил на успокоение, напротив, выступая в роли катализатора выброса чувств, вынуждал сердце беспощадно дробить ребра. Вдох. Глубокий, медленный. Заполонил все легкие, будто открылся еще один клапан. Грудь Вергилия вмиг приподнялась в ответ. Отсчет пошел. — Я не отпущу тебя, Данте. Всего лишь досчитай до трех, — в порыве страсти прошептал Вергилий на ухо, рыча от созерцания еле заметных подрагиваний подставляющегося тела. Потакать собственному бессилию, давившему на плечи мертвым грузом, не то, что нельзя, — противоестественно. Больше никаких колебаний, мыслей, чувств. Всепоглощающее отчаяние изгваздало коленопреклоненным смирением, корнями обвивающим все нутро в тщедушной попытке воспрепятствовать вырывающимся эмоциям. Второй вдох дался чуть проще, но от этого сильнее свернулись клубком все остатки его разума, блуждающего меж бесконечностью — холодеющий пустотой, что вскоре обглодает его уродливый труп под блики солнца, и живой, благородной человеческой жаждой существования. Такой хрупкой, можно сказать, даже жалкой. — Я позволю тебе пасть только от моих рук, брат. Запомни это. Три. Кажется, прошло больше трех. — Ну и, чего не нажимаешь? Данте потребовалось чуть больше нескольких секунд, дабы обнаружить, что его руку потряхивало, отчего незримый прицел сбивался. Хотелось отвести оружие в сторону и просто прикоснуться. Касание. Хотя бы одно. Мимолетное. Колено ныло не так сильно, как район желудка и чуть выше. Кровь с неумолимой скоростью притекала к сердцу, отливая обратно, по ощущению, мертвой, черной жидкостью, отравляя весь организм. — Ты отвратительно невыносим, ты знаешь? — легкий смешок донесся у самого уха, опаляя еле ощутимым жаром. На ряду с другими конечностями челюсть также начало сводить. Стиснуть и не дрожать. Не поддаваться слабости, а быть сильным, быть достойным, соответствовать брату и его сильной воле. Быть рядом с ним, поделить его горести и радости поровну, вдохнуть его чуть-чуть. Вдохнуть. И не выдохнуть — перед смертью не надышишься. Прижатое тело такое теплое. Родное, пышущее жизнью и наполненное нечеловеческой силой. Ладони, аккурат пройдясь по бокам, приобняли за разведенные лопатки. Глаза, подобно глубинным озерам без единой льдинки, всматривались в чужие, даруя то умиротворение, которого так не хватало. В них уют и спокойствие; в них все воды океана, спаянные на совместном согласии; в них вся любовь, застывшая на молчаливых устах. Данте не догадывался, что молча люди способны высказываться красноречивее любых ораторских диктаторов. — Мне страшно, — на грани слышимости. — Я с тобой, Данте, — так же тихо с неподкупной искренностью в словах. На пистолете помимо своих пальцев появились другие, накладываясь сверху, будто уча, как правильно держать. В данном случае, как правильно мириться. Два оружия, — свет и тень, лед и пламя, — наставлены в необходимом положении. Ладонь продолжала оказывать помощь, удерживая дуло у виска старшего, пока вторая упиралась в его собственный череп. — Со дня рождения… — …до самой смерти. Последние слова осели на губах, дрожащих и сухих. Слезы безутешно текли по обеим щекам, не выдерживая резавшую органы апогею поганых чувств, рвущих все подряд. Слишком много и так мало одновременно. Едва заметная улыбка, смягченная по краям, коснулась губ. Желанно, невесомо и целомудренно. Еще, еще. Можно было задыхаться от беззвучной мольбы. И, боже, Данте клялся. Он, взывая к дьяволу или богу, клялся, что видел в уголках глаз брата скопление мельчайших крупиц слез, не пролитых ни разу за всю жизнь. Чувственно и мягко. Как никогда прежде. Это был предел их недолгого полета. Они знали, когда следовало остановиться и отпустить все былое, растворяясь в пугающей пустоте. Всего один миг. Он клялся вновь, не слыша, но чувствуя, как его любимый, родной брат произнес: «И я тебя люблю, Данте». Одновременные выстрелы раздались по округе, разрезая воздух безжалостным воем под сопровождение пролитых капель соли и нерушимой, братской любви, не имеющей ни границ, ни рамок — вечность. Вечность в двух сердцах, в связанных душах и в устах.