Birdhouse

Потерянный ангел следует за ним. Нежное создание, тихое и безобидное. Ему не хватает крыльев за спиной и ореола света за головой, но у Альтаира нет сомнений: таких кротких людей не бывает на Земле. Ангел не касается земли, когда осторожно идёт за ним, не оставляет следов, и никто не видит его, помимо него самого. Сначала он выглядит напуганным — сжимает плечи и часто обнимает себя за них. Его взгляд всегда растерянный, словно ему сложно понять, где именно он находится, и что происходит. И реагирует он совсем не так, как ассасины, которые видят, куда привела Альтаира гордыня. Появившись нечёткой тенью в храме Соломона, ангел робко следовал за ним. Он смотрел на убийство невинного старика, на то, как чужой клинок вспорол живот Кадара по его вине, и как отчаянно кричал Малик, потеряв брата. Что-то настолько чистое должно было отвернуться от жестокости, забрать своё мягкое присутствие…. И в первый момент кажется, что так и произойдёт. Но ангел следует за ним до выхода из храма. Затем мерцает и тает в воздухе тенью, оставляя его одного. Это к лучшему. Видеть осуждение за все ошибки, что произошли сегодня от его руки, не хотелось. Обжигающая злость, раздражение и вина не делали его характер лучше. Он снова возвращается, когда Альтаир стоит перед Аль Муалимом, склоняя голову, признаваясь в своём провале сквозь сжатые зубы. Молча смотрит на то, как появляется Малик, как на них нападают и как его лишают титула, оружия и даже жизни на пару мгновений. У ангела окровавленный живот в том же месте, что и у него, когда он просыпается. Даже собственное унижение кажется не настолько шокирующим, как осознание, что каждая его оплошность осквернит это тихое создание. И всё же… его взгляд не теряет мягкости, словно он даже не чувствует того, что происходит. Но стоит ему протянуть к нему дрожащие руки, как силуэт пугливо тает, возвращаясь только спустя несколько минут. Он не ищет разговоров и внимания, будто даже не понимает, что Альтаир его видит, и спустя какое-то время «Орёл Масиафа» приучает себя не оборачиваться на его мягкое внимание. Ангел любопытен. Заглядывает через его плечо, осматривает окрестности и каждый раз останавливает свою руку в сантиметрах от стен, не решаясь их трогать. Ему не нужна еда или вода, и когда он наступает на землю, трава остаётся нетронутой, не чувствуя его веса. Иногда Альтаир может поклясться, что чувствует его дыхание на своей шее — лёгкое и холодное, как утренняя роса. О понятиях личного пространства он не знает почти ничего, да и разве нужны какие-то границы для таких чистых существ, как ангелы? В конце концов — стыд это такое человеческое чувство… Когда Аль Муалим приказывает ему обменять свою жизнь на девять смертей, эфемерное присутствие кружит по помещению, легко и незаметно паря за их спинами. Ангел молчит и смотрит, немного склоняя голову к плечу. Он всегда смотрит, и Альтаир бы многое отдал, только бы узнать, о чём он думает. Его цели не ясны, и никто не может ему объяснить, почему именно он привлёк внимание чего-то настолько неземного. В их религии не было защитников, которые бы пытались уберечь их от зла, да и сам ибн Ла-Ахад никогда не считал себя мужчиной, следующим вере. Он не верил в райские сады и огненные холмы Ада. «Ничто не истинно, всё разрешено» — значит, религия была ничем более чем инструментом. Но потом взгляд снова останавливается на молчаливом ангеле, и уверенность утекает сквозь пальцы. Как по-другому можно было объяснить его присутствие, если не божественным влиянием? Альтаир чувствует, что сведёт себя с ума таким темпом. Все эти мысли и сомнения делают его рассеянным, мешают выполнять свою миссию. Поэтому он просто решает игнорировать присутствие за своим плечом. Ангел сам уйдёт, когда увидит, сколько крови проливается на его руки. Поняв, что его не изменить, он исчезнет, растает в воздухе так же внезапно, как и появился. Он твердит себе это всё время, пока собирает припасы в дорогу, игнорируя насмешки остальных ассасинов и тёплый взгляд карих глаз на затылке, спрятанный под капюшоном. — Тебе нечего тут искать, — шипит Альтаир под нос, как мантру, пока выводит лошадь за ворота Масиафа. — Отверни свой взгляд, направь его на другого… Когда он оборачивается, оставляя крепость позади, ангела больше нет. Ни одного следа его присутствия. У него вырывается облегчённый выдох, и он снова поворачивается к дороге, подгоняя лошадь. Впереди — была долгая дорога и список длиной в девять имён. Он не мог позволить себе отвлекаться.

***

Стены Дамаска показываются вдалеке, когда эфемерное присутствие снова возвращается, тихо садясь за его спиной на лошадь. Животное не чувствует дополнительного веса, а вот Альтаир крайне чутко ощущает прохладу более маленького тела позади. В порыве злости он пытается его скинуть: вскидывает руку, резко оборачивается, и разрезает скрытым клинком только воздух. При малейшей крупице внимания ангел мерцает, тает в воздухе, как мираж, возвращаясь минутами позже. То же самое случается, когда Альтаир кричит на него, пытается прогнать или дозваться — словно хозяин-божество защищает своего посланника от его агрессии. И он продолжает смотреть. Мягко, растерянно и любопытно. Как потерянная душа, которой он почему-то понравился. Его снова приходится игнорировать. Сбор информации и убийство Тамира проходит с вечным ощущением напряжения под кожей от внимания его спутника, но Альтаир не зря был лучшим учеником Аль-Муалима. Его скрытый клинок находит цель, как и всегда, и кровь красит его лезвие, расцветая яркими бутонами на металле. Это привычное зрелище — жестокое в своей невинности и красивое в своей причастности. Жизни обрываются так же легко, как нити паутины. Одно резкое движение — и сложного узора больше нет. Тамир утверждает, что поступал правильно, пока умирает. В его словах полно отчаянной уверенности, почти безумной в своей интенсивности. Он говорит о высоких целях, куда больше него и его небольших планов, булькая глоткой, полной крови. Альтаир наклоняется, чтобы закрыть ему глаза, и едва не вздрагивает, когда ангел повторяет за ним, осторожно ведя рукой поверх его собственной. Его касания почти никак не ощущаются, за исключением небольшой, неземной прохлады и… это странно. Неужели он следует за ним только, чтобы провести чужие души за миры после смерти? Какой странный выбор — идти за ним, когда его руки должны бережно держать совсем другие жизни… Тамир может и был жестоким торговцем оружием, продавшим свою преданность во все стороны, но даже ему полагается право на покой без осуждения. Последнее дыхание нужно отпускать достойно, неважно, принадлежало ли оно тебе или тому, у кого ты его отнимал. Только вот ангел не смотрит на погибшую цель дважды. Оставляет Тамира лежать на земле со странным безразличием, вместо этого любопытно поворачиваясь к Альтаиру. Как и всегда, он выглядит растерянным и совершенно не от мира сего. Труп, лежащий в собственной крови, его интересует мало, и вместо этого он снова становится за его плечом, как вечный наблюдатель. Альтаир закрывает глаза и молит небеса о терпении. Ему не нужен этот ангел. Ему никто не нужен. И скоро неземное существо это поймёт. Он уходит от стражи, презрительно отчитывается об успешном завершении задания Рафику в бюро и краем глаза ловит маленькое движение со стороны ангела. Невидимое присутствие качает головой и поворачивается к углу с подушками, рассматривая их узоры. От него не ощущается осуждение и выглядит это больше, как жест уставшей матери перед капризами своего ребёнка. Естественно, настроение Альтаира не улучшается от этого осознания. Он прощается фырканьем, идёт к окраине города и выводит свою лошадь из стойла. Ангел, как всегда, рядом, пытается дотронуться до животного, и останавливает себя, когда до касания остаются сантиметры. Его потерянное выражение лица никак не меняется, пока он тихо ждёт у ворот, позволяя Альтаиру уехать без него. Как и раньше, неземное присутствие тает в воздухе дымом, когда ассасин оборачивается проверить.

***

Госпиталь Гарнье де Наплуза звучит как плач и крики, пахнет как грязь и болезнь. По углам тут ютятся крысы, пожирая остатки чужой плоти, а неровности в каменном полу полностью забиты гнилью. Это не похоже на место, где лечат. Это похоже на пыточную. В Акре люди рассказывают об этом месте с плохо скрытым страхом. Словно страшная сказка, которой пугают детей, — женщины и мужчины говорят о госпитале так, будто он придёт за ними ночью, утащив из постелей в темноту. И когда жители города проходят мимо каменной крепости, — никто не смеет начинать разговоры, и все опускают глаза. Несмотря на толстые стены, какофония боли голосов всегда громче, чем убеждения людей Гарнье, что это всё на их благо. Альтаир наблюдает за ангелом краем глаза. К его растерянности примешивается грусть, и он сжимает плечи, привычным жестом обнимая себя руками, но не более. Чужая жестокость не вызывает у него злости или возмущения — он выглядит так, как будто уже давно привык к такому зрелищу. Иногда кажется, что он хочет отвернуться, закрыть глаза, но почему-то не делает этого. Продолжает смотреть своими тёплыми карими глазами и преданно следовать за ним. Он не делает многого, и наблюдать за его крохотными реакциями не имеет никакого интереса. Поэтому Альтаир отворачивает голову, хмурит брови и сосредотачивается на своей цели. В госпитале пахнет кровью, а больных калечат, чтобы они не смогли сбежать от Гарнье де Наплуза. Некоторые люди внутри кричат о том, что он забирает души, что он убивает разум, и что в его руках рождается безумие, которое больше никогда не отпустит их домой. Тут ломают кости и режут плоть, обещают исцеление, но приносят только боль. Отвращение и жалость собирается в горле тошнотворным комком, и Альтаир не знает, что он хочет сделать больше — сбежать отсюда или просто вывернуть свой желудок наизнанку. Запах смерти забивается в нос, уже начинает становится сладковатым от разложения и многие плачут только от него, зная, что больше никогда не почувствуют ничего иного. В тенях воют маленькие дети. Грязные, несчастные, голодные… и никому не нужные. Сироты, которых забрали с улиц, напуганные и безутешные. Гарнье со всеми обращается мягко, ласково, как со своими детьми, но его слова не могут скрыть его ужасающих, невероятно жестоких действий. Альтаир закрывает глаза. Подходит так близко, как только может, и всаживает скрытое лезвие в его тело по самое запястье, позволяя всей боли этого места вести его руку. Но Гарнье де Наплуз умирает без сожалений. Его последние слова полны уверенности, когда он говорит о том, что забирал тех, у кого не было дома, кто был сломлен, и исцелял их разум, избавляя мир от скверны. То, что он говорит, не совпадает с тем, что Альтаир видит, но… сомнения всё равно прорастают в его мыслях. Говорить с такой уверенностью о том, что приносило так много боли. С таким восхищением, когда под его руками расцветала лишь смерть. И ради чего? Ради ещё большей боли? Его душа мечется в смятении, а неуверенность наполняет его тревогой. Он садится на лошадь и ещё долгое время сжимает её вожжи в руках, не трогаясь с места. Ангел тихо занимает место сзади, давая о себе знать прохладным невесомым ощущением. Какое бы Божество ни отправило его сюда — оно не дало ему физической оболочки, но когда Альтаир закрывает глаза, почувствовать его касания становится не так сложно. Ангел легко трогает его плечи — совсем легко, почти незаметно, — замирает на какое-то время, а потом прижимается ближе к его спине. Он прислоняется виском между его лопаток, робко обнимает и продолжает молчать. Утешение, которое он пытается дать, такое же робкое, тихое, как и он сам, но когда ощущение прохладной росы за спиной занимает его мысли, о запахе крови и разложения можно ненадолго забыть. Хотя бы на пару минут, чтобы он смог сжать бока лошади и начать дорогу обратно в Масиаф. Альтаир едва чувствует хватку ладоней на своей талии. Они меньше его собственных, почти не имеют никакого веса, но он всё равно замечает, когда ангел испаряется дымом за его спиной, оставляя его одного с фантомными ощущениями касаний. Он сходит с ума. Видит, как его вменяемость утекает сквозь пальцы, когда карие глаза смотрят на него, и ничего не может сделать. И когда-то он станет таким же безумцем, как де Наплуз, даже не осознав этого.

***

Возможно, во всём виновато сокровище из храма Соломона. Может, они чем-то потревожили сон спящего ангела. Может, это его наказание за то, что по его вине умер Кадар и Малик лишился руки. Альтаир ищет объяснения, отчаянно пытается отогнать мысли о лишении собственного разума, и каждый раз, когда ложится отдохнуть, долго не может заснуть. Сожаления иногда могли принимать формы призраков для измученной души, но ангел не похож на воплощение вины. Он всегда смотрит мягко, постепенно привыкая к местности вокруг, и растерянность понемногу исчезает из его взгляда. Ассасин ловит себя на том, что всегда подталкивает свитки с записями чуть правее теперь, чтобы ангелу было легче смотреть их содержимое через его плечо. Возможно, когда его любопытство иссякнет, неземное присутствие само уйдёт. Правда, чем больше проходит времени, тем чаще Альтаир осознаёт, что это вряд ли случится. Ангелу интересно всё: дома и ткань одежды, которую носят жители в разных городах, оружие и еда, даже то, как зажигают благовония на столах в бюро. Он всегда рассматривает всё со странной сдержанностью, крутя головой, как небольшая птица, пытающаяся понять, безопасно ли вокруг, и никогда не выдаёт своих реакций больше чем взглядами. Точнее, так Альтаир думал перед тем, как достиг Иерусалима для того, чтобы приступить к своей третьей цели. Потому что на крышах по дороге к бюро, он неуклюже поскальзывается на птичьем помёте и соскальзывает с края в стог сена с коротким воплем. И ангел в ответ начинает смеяться. Это мягкий, тихий смех того, кто не был привыкшим к таким звукам, и ассасин чувствует, как внутри закипает смущение, мешаясь с злостью. Такому мастеру, как он, не пристало делать таких ошибок, ещё и в компании… кого бы то ни было. Он недовольно пытается повернуть голову в сторону ангела, пытаясь заставить его исчезнуть, но не успевает этого сделать. Неземное существо присаживается рядом, прикрывает улыбающиеся губы ладонью и тянется пальцами к его волосам — судя по жесту, пытаясь скинуть пряди с его лба или достать сено. Его тёплые глаза светятся весельем, и даже несмотря на то, что его пальцы не могут как-либо повлиять на его внешность, их прохлада заставляет Альтаира помедлить. В итоге он ничего не говорит. Натягивает капюшон пониже, скрывая покрасневшие уши, проверяет, кто ещё видел его позор, и направляется в бюро с маленьким утешением, что рядом никого… почти никого нет. В голове продолжает звенеть лёгкий смех, неожиданно ласковый в своей искренности. Первый звук, что издал ангел, оказывается таким же эфемерным, почти неуловимым, и Альтаир не знает, как на это реагировать. Поэтому в итоге он снова поднимает глаза к небу и молится о ясности своих мыслей. Альтаир никогда не был набожным, но сейчас, когда есть так много того, что проверяет стойкость его разума… Он готов принять любую помощь, неважно, насколько фальшивой она была. Только вот ангел больше не улыбается, когда они достигают бюро Иерусалима. Он как-то замирает, выгибает брови и тянет руки к Малику, не рискуя сократить последние сантиметры, чтобы действительно его коснуться. Неземное существо бросает на них обоих печально-встревоженные взгляды и встаёт на своё место за спиной Альтаира, больше не позволяя себя рассмотреть. — Покоя и мира тебе, Малик, — осторожно цедит ибн Ла-Ахад, и новый Даи скалится, позволяя всей своей ярости расцвести в холодных взглядах. — Твоё присутствие лишает меня и того, и другого, — огрызается он, выглядя так, будто собирается зашвырнуть в него чернильницей. Упряство поднимает голову где-то в груди, пытается защититься от чужой враждебности, атакуя в ответ. Кадара больше нет, и вина прогрызает плоть, пытаясь добраться до сердца. Между ними вряд ли уже когда-то будут хорошие отношения — слишком много крови пролилось на его руки, чтобы это можно было простить. Поэтому Альтаир даже не собирается пытаться. Щетинится, собирает яд на кончике языка, но не успевает его выплюнуть жестокими словами. — Ему больно. — тихо говорит ангел странно-потухшим голосом, заставляя его замереть. Неземное существо ещё ни разу не нарушало собственной тишины речью. — Дай ему хоть немного привыкнуть к ней. Альтаир резко оборачивается, натыкается только на тающие тени в воздухе и едва не начинает рычать. Пальцы сжимаются на рукоятке меча почти непроизвольно, и, пусть он не смотрит на Малика, новый Даи явно воспринимает этот жест на свой счёт. Он выплёвывает колкость за колкостью, топит ненавистью в словах, и перо в его пальцах с треском переламывается, пачкая пергамент на столе. Его плечи подняты высоко, а взгляд то и дело прыгает на руки Альтаира. Было бы легко сделать ему ещё больнее. Какой-то частью ибн Ла-Ахад всё ещё считает, что Малику было бы лучше закрыть свой рот и больше никогда не напоминать резким тоном о том, как сильно он ошибся в храме Соломона. Смерть Кадара всё ещё тянет его сознание вниз, омрачает ненужными воспоминаниями, и только новый Даи Иерусалима мешает выкинуть их из головы. За спиной чувствуется прохлада утренней росы, и Альтаир прикусывает язык, позволяя Малику высказать всё, что он о нём думает. Он выместит свою злость на своей следующей цели, и ангелу больше нечего будет ему напоминать. Неземное существо вернётся к своей роли наблюдателя, а ассасин будет игнорировать его до тех пор, пока снова не вернёт себе свою жизнь.

***

Убийство Талала не проходит тихо. Среди клеток, в которых кричат грязные и напуганные рабы, прячутся его люди, доставая лезвия с голодным блеском в глазах, а сверху блестят наконечники стрел, нацеленные на его голову. Ловушка не имеет выходов, и следующие несколько минут приходится лавировать между многочисленными атаками под встревоженным взглядом ангела. За всем Альтаир не успевает следить. Он отпрыгивает назад, чтобы уйти от чужого меча, и одна из стрел тут же оцарапывает его плечо. Это похоже на танец — смертельно опасный, но невероятно знакомый, где движения происходят в такт дыхания и все чувства обостряются до предела. Ассасин избавляется от людей Талала один за другим, пока не остаётся только он сам и его цель. На мгновение ему даже кажется, что во взгляде ангела скользит удивлённое восхищение, но не успевает об этом подумать, пускаясь в погоню под оглушительный звон колоколов, пускающих весь город в панику. Он идёт по следу, как голодающая собака, всегда держа Талала в своём поле зрения. Альтаир позволяет себе мгновение недовольства от отсутствия своих метательных ножей и бегает за рабовладельцем по крышам, пока у того не заканчиваются стрелы. Они несутся по крышам, и в какой-то момент Талал делает ошибку, спускаясь ниже. Ибн Ла-Ахад бросается на него сверху, как коршун, вонзая лезвие в его грудь, а затем приставляя его к шее. Но даже умирая, в его словах нет сожалений. От него невыносимо пахнет старой кровью, и всё же Талал звучит… так ужасающе гордо и уверенно, когда говорит о том, что забирая всех этих рабов, он спасает мир от прокаженных, неспособных позаботится о себе, бесполезных людей. И Альтаир с затаённой тревогой, разворачивающей свои лепестки где-то внутри, осознаёт, что ему знакомо подобное отношение, которое обесценивает чужую жизнь. Если бы не лицо… это мог бы быть он сам, всегда настаивающий на своей правоте. Прохладная рука ангела невесомо проводит по его плечу. Был ли это жест поддержки, или знак о том, что неземное существо тоже видит его страхи, Альтаир не знал. Вместо этого он обрывает жизнь Талала, проводит пером по его шее, наблюдая за тем, как оно краснеет от крови, и уходит. Ему надо доложить обо всём Малику, но вместо этого он тянет время, прячась в маленьких садах на крышах. По крайней мере, на пару минут, чтобы успокоить своё дыхание и мысли. Образ того, что когда-то Аль-Муалим и за ним пошлёт ассасинов, чтобы те прирезали его, как бешеную собаку, всё никак не хочет покидать голову. А он будет звучать так же невыносимо гордо, пугая своим безумием, как и Талал. Ангел тихо садится с ним рядом. В крохотном саду мало места, но неземное существо это не останавливает. Он странно сжимается, будто ему холодно, долго смотрит на Альтаира, и в конце концов робко опускает взгляд на свои колени. Пользуясь тем, что ангел не заметит его внимания, ассасин медленно поднимает глаза на странную одежду потустороннего присутствия. На ней местами застывает кровь — отражение его собственных царапин после боя, — но она не похожа ни на одну ткань, что он видел раньше. Она кажется странно… целой. Без лишних швов или карманов, и на ней нет ничего, где можно было бы прикрепить оружие. Альтаир осторожно позволяет себе рассмотреть ладони ангела, наполовину спрятанные в рукавах, идёт выше и сосредоточенно останавливается на подбородке, пытаясь не выдать своего внимания. Когда это не вынуждает ангела исчезнуть в воздухе, взгляд идёт дальше, исследуя лицо по частям. У ангела такой же шрам на губах, как и у него, но на этом сходства заканчиваются. Плавные линии скул, прямой нос и форма его глаз дают ему дружелюбный, милый вид, даже когда он выглядит настолько уставшим и чем-то обеспокоенным. Ассасин успевает обратить внимание на очень коротко стриженные волосы, но потом ангел поднимает голову и тут же пугливо мерцает, скорее всего не успев понять, что происходит. Что бы его не защищало, оно было крайне против того, чтобы неземное существо знало о том, что его видят. На пару мгновений Альтаир сидит в саду один, перед тем как ангел снова возвращается, стоит ему только повернуться. Ибн Ла-Ахад фыркает себе под нос, и тяжело трёт лицо. Мысли никак не хотят успокаиваться, когда рядом сидит кто-то кому он не доверяет. Хотя… разве есть такой человек, с которым он чувствует себя комфортно? Малик снова кричит на него, когда он возвращается в бюро, называет его посмешищем для ассасинов и изо всех сил пытается его задеть. И когда Альтаир уходит в угол, чтобы отдохнуть перед дорогой обратно, они оба замолкают и отворачивают взгляд, как несчастные, беспокойные души. Ангел позади всё ещё замерзает и тихо шепчет о том, что всё будет хорошо. Что им просто нужно время. Альтаир не уверен в том, что верит ему.

***

Ангел никогда не остаётся рядом, когда ассасин выезжает из городов, появляясь только когда он достигает своей точки назначения, и это начинает восприниматься как что-то должное и неизменное. Он всегда молчаливо смотрит на Аль-Муалима, плетущего свои словесные кружева и не дающего ответов на вопросы, на тренировки новичков во дворе крепости, даже на почтовых голубей, воркующих у окна. Его легко игнорировать, когда он не пытается говорить, и Альтаир не знает, почему он думал, что подобные появления будут неизменными. Какой-то частью он всё ещё уверен, что неземное существо исчезнет, как только он закончит охоту на девятерых тамплиеров в списке. И тем страннее было приехать в Дамаск, и увидеть кровь на лице ангела. Красная, человеческая — она окрасила его губы, потекла ниже и испачкала его куда больше, чем любое из ранений Альтаира. Первым рефлексом было проверить своё собственное лицо, но ладонь вернулась совершенно сухой, когда он дотронулся до собственных губ. Впервые, неземное существо не отражало то, что происходило с его телом. Кровь продолжала течь из носа ангела, и когда Альтаир рефлексом потянулся к нему, фигура тут же пугливо утекала между пальцев утренним туманом, чтобы вернуться, как только он поворачивал голову. Словно существовал он только на краю зрения, не в реальном мире. Она не капала на землю, испаряясь перед тем, как могла бы упасть, и не останавливалась всё то время, пока ассасин собирал информацию по своей новой цели, пока Абу-аль-Нуквод травил своих гостей и пока он умирал от лезвия Альтаира, говоря о том, что его действия предвещали более равный мир. Это сбивает с толку и выводит его из равновесия сильнее, чем он хочет признать. Было ли это по его вине? Знаком о том, что он с чем-то не справляется? И самое главное… ангел даже не замечал этого. Продолжал тенью следовать за ним, всё так же любопытно заглядывая через его плечо. Разве что он стал чаще присоединятся к нему на подушках в бюро, когда Альтаир отдыхал с дороги или готовился к ней. Сжимался рядом и робко прислонялся к его спине, ища тепла и не имея возможности его получить. Касания неземного существа были эфемерными, и несмотря на то, как долго ассасин терпел эти фантомные ощущения прохлады — руки у ангела никогда не становились теплее. В хаосе, созданным Абу-аль-Нукводом, нет ничего человеческого. Отравленные люди кричат в панике, задыхаются и плачут, но смерть всегда была лишена слуха и зрения — она забирает всех без разбора. То, что было богатым двором, крайне быстро становится картиной беспорядка, где разбиваются чаши с вином, а пол покрывается чужой рвотой в отчаянной попытке избавиться от отравы. Люди уничтожают сами себя в своём страхе. Умирая, они бросаются на других, царапаются и хрипят, почему-то думая, что это может их спасти. И если забыть об эфемерности ангела… с кровью на лице и одежде он выглядел как очередная из многочисленных жертв заблуждений Абу-аль-Нуквода. У Альтаира что-то неприятно сжимается внутри от этой мысли. Пока стража и сам хозяин дома наблюдают за страданиями людей внизу, ему не стоит никаких проблем пробраться по стене на балкон и тихо подойти к своей цели со спины. Его тихие шаги не привлекают внимания стражи, и лезвие скрытого клинка легко погружается под рёбра ещё одного человека, который решил, что своей властью может оправдать любой поступок. Ангел тихо смотрит, стоя у края балкона, и кровь продолжает течь по его мягким линиям лица. С тем как она спускается по его шее, кажется, что он тоже стал жертвой одного из ассасинов, который вскрыл его горло и оставил захлёбываться в ней и собственных сожалениях. Только вот неземное существо не имеет грехов, чтобы в них признаваться. Стал бы он молчать, если бы ему было что говорить? Альтаир слушает умирающие слова Абу-аль-Нуквода, который не видит ничего плохого в том, чтобы убивать невинных для создания нового мира, и с холодным осознанием понимает, что ангел бы сохранил своё молчание, даже если бы отдавал жизнь. Отдал бы мягкие утешения вместе со своим последним дыханием, но не жестокую правду. Как и в прошлые разы, ангел повторяет движение Альтаира рукой, словно тоже пытается закрыть глаза умершему, и грустно отворачивается, смотря на двор, в котором теперь так много тел… Он поднимает руку, касается губ и наконец обращает внимание на кровь, которая окрасила кончики его пальцев. — Пожалуйста... — шепчет он, но не успевает закончить свою фразу. Альтаир старается не смотреть на него, внимательно ловя каждый звук неземного существа. Это всё равно не помогает. Ангел тает в воздухе с ещё одной сдавленной мольбой и больше не возвращается. За спиной ибн Ла-Ахада больше не чувствуется прохлады утренней росы. Когда он возвращается в бюро, никто не заглядывает за его плечо. И аккуратных фантомных касаний на коже, когда он отдыхает перед дорогой на подушках, тоже больше нет. Это должно восприниматься чем-то хорошим, долгожданным освобождением, но вместо этого Альтаир чувствует себя невероятно одиноким в этом огромном мире и даже не понимает почему.

***

Аль-Муалим отправляет его за следующей жертвой, и Альтаир почти не слышит его слова. Масиаф ещё никогда не казался таким огромным и таким пустым, несмотря на шумящих жителей и снующих повсюду ассасинов, устраивающих тренировки как игры. Ангела нет за его спиной, и когда его внимание не занято неземным присутствием, чужие взгляды становятся ощутимей. Некогда золотой ученик мастера, теперь утративший его милость — обитатели крепости видят в этом возможность и не хотят её упускать. Некоторые ядовито улыбаются, другие напоминают ему об ошибках прямо в лицо, пытаясь унизить, но нет ничего хуже, чем колкости и действия Аббаса. Доверие, каким бы коротким оно не было, приносит больше всего боли. Когда-то давно они были друзьями, доверяли друг другу страхи и сомнения, но не выдержали теста временем. Аббас решил, что гордость и зависть ему важней, а Альтаир остался собирать осколки хороших воспоминаний. Зачем подпускать кого-то так близко, если доверие не будет стоить достаточно, чтобы предательство казалось незначительным? Семья, друзья, любовники — каждый из них приносит боль по-своему, и ибн Ла-Ахад больше не хочет её испытывать. Отец умер за безопасность ассасинов, Аббас попытался его убить, каждый из цветов сада Аль-Муалима имели сладкие слова и ядовитые клыки… Если они отдавали свои сердца, то забирали их с такой жестокостью, что оставалось только скалиться в ответ, пытаясь не показывать пустую дыру в груди. Потому что Альтаир сам вырезал свои чувства, оставив только навыки и никаких лишних эмоций, не желая большей боли. Наверное поэтому он и стал лучшим учеником Мастера. Теми, кто ни к кому не привязан, ведь было так легко управлять… Он ловит предательскую мысль и встряхивает головой, пытаясь от неё избавиться. Видит небо, сейчас это только ухудшит его ситуацию. Аббас пытается его унизить и толкает остальных к таким же действиям. Он рассказывает обо всём, что когда-то было тайной — где Альтаир ошибался, чего он опасался, с кем он спал. Абсолютно всё. Напоминания о его отце теперь звучат как оскорбления и унизительными сравнениями, а о матери он и вовсе больше не хочет слышать. Его так радостно пытаются столкнуть в пучину отчаяния, откуда его единственным вариантом действия будет агрессия, что даже его разум пытается его обмануть. В поисках комфорта он всё чаще оборачивается в поисках прохладных касаний и утешения, отданного так просто, но находит только пустоту. Поэтому Альтаир сбегает к следующему убийству, забирая ещё часть своего снаряжения, кинутого ему под ноги Мастером, как кость собаке. Эту мысль он тоже яростно душит в голове, не позволяя ей там задержаться ни секунды дольше. Он подъезжает к Акре с мрачным настроением и едва не падает с лошади, когда вместе с холодным ощущением утренней росы ангел возвращается с громкими криками и плачем. Неземное существо душераздирающе выло от горя, которого Альтаир не понимал, — безутешное и несчастное, неспособное справиться со своей утратой. Уверенный в том, что его не видели и не слышали, ангел позволил себе быть искренним в своих ощущениях, прижимая руки к груди и сжимая пальцы на ткани своей одежды. Альтаир не стал оборачиваться. Он остановил лошадь, закрыл глаза и постарался не двигаться, не зная, что делать. Душа металась от беспокойства, но его попытки повернуться к ангелу будут тут же перехвачены божеством, стоящим над этим эфемерным присутствием, защищающим его от всего… человеческого. Поэтому он ждёт. Так долго, как только придётся, чтобы боль стала тише, перед тем как направиться в бюро. Ангел переходит на всхлипы только когда солнце начинает заходить за горизонт, окрашивая всё в оранжевые, а затем фиолетовые оттенки. Наконец пытается утереть текущие слёзы, обнимает себя за плечи и тонет в печали. Альтаир проходит стены Акры, краем глаза видя, как ангела тянет за ним, даже когда тот слишком отвлечён, чтобы следовать за ним сам. Он коротко здоровается с Рафиком, когда заходит в Бюро, и тут же идёт к углу с подушками. Ассасин ложится на краю, спиной к столу, где тихо работает мужчина, специально оставляя место между стеной и собой, и ждёт, прикрыв глаза. Ангел сомневается недолго. Робко опускается рядом, сжимается так сильно, как только может, и даже не обращает внимание на то, что Альтаир лежит к нему лицом. Вместо этого он прячет заплаканное лицо в руках и продолжает тихо всхлипывать, выглядя таким маленьким и сломанным… Это только любопытство, ничего больше, — пытается убедить себя ибн Ла-Ахад, когда двигается чуть ближе и тянется рукой так близко, как только может, чтобы ангел не испугался и не исчез. И когда неземное присутствие несчастно тянется к ней, словно пытаясь спрятаться, Альтаир позволяет ему прижаться к его груди, даже не обращая внимание на прохладу тела ангела. Он только смотрит сквозь прикрытые глаза, как ангел прячет лицо в его робах, снова обнимает себя за плечи и спустя несколько долгих минут наконец перестаёт дрожать, затихая в его руках. И это ощущается так правильно, что Альтаир не может вспомнить, почему он так злился раньше. Он не будет одиноким, если ангел продолжит преданно к нему возвращаться. Осталось только понять, что он сам может ему предложить.

***

После Акры в списке остаются только четыре цели. И Альтаир знает, что тянет время, но не хочет ничего менять. Даже Малик отмечает его странную терпеливость, когда он снова приезжает в Иерусалим за жизнью Мажд Аддина. Ангел за его спиной всё так же любопытно пытается рассмотреть содержимое свитков и карт Даи. Это вызывает у него улыбку, которую он пытается спрятать в тени своего капюшона. Судя по суженным глазам Аль-Саифа, ему это не удаётся. Тем не менее, от Малика не следует никаких лишних комментариев. Ангел был прав, когда говорил, что ему нужно время — его открытая ненависть и враждебность немного потухла, превратилась во что-то болезненное, но куда менее вспыльчивое. Теперь он не срывается в крики. Кривит губы и закатывает глаза, отвечает с сарказмом целого города, но держит ругательства и проклятия при себе. Альтаир всё равно позволяет ему высказывать все свои недовольства, только чтобы увидеть осторожный взгляд ангела на себе, ожидающий его реакции. Неземное существо всегда дарит ему маленькие гордые улыбки, когда он не позволяет своему темпераменту взять верх. Альтаир чувствует себя драконом из детских сказок, собирающим и прячущим своё сокровище в самых глубоких пещерах. Но несмотря на то, как долго он стал тянуть со своими миссиями, пытаясь оттянуть тот момент, когда ему придётся окончить охоту головой Робера де Сабле… он не может не заметить, что ангел становится бледнее. Тоньше. О нём никто не заботится, и он увядает, как редкий цветок, каждый раз когда их разделяет дорога. Альтаир помогает людям в городах, спасая их от тамплиеров. Собирает столько информации о своих целях, сколько возможно. Придумывает планы, советуется с Маликом, делает всё с такой аккуратностью и методичностью, что Даи снова удивляется. Но если это позволит ангелу несколько лишних часов вдали от его жестокого божества, то инб Ла-Ахад готов на это пойти. Тем более, что более медленный и незаметный подход к своим целям позволяет ему увидеть столько ошибок, которые он раньше совершал, ведомый самоуверенностью… — Мажд Аддин казнит одного из наших братьев завтра, — резко говорит Малик, не отрывая от него взгляд. — Делай, что хочешь, но он должен выжить. Честно, это не должно быть смешным. Но ангел смотрит так же пристально, как и сам Даи, и это так похоже на детские соревнования взглядами, что Альтаиру приходится спешно отворачиваться. Не стоит проверять терпение Малика ещё больше, когда он только начал отпускать прошлую вражду. Вместо этого он удаляется в угол комнаты на подушки, снова оставляет место между собой и стеной и ждёт. Ангел ступает робко, ещё более осторожно, когда его не ведут эмоции, словно смущаясь, хотя раньше не испытывал никаких проблем с близостью. Он долго смотрит на Альтаира, положив руки на колени, и только спустя несколько долгих мгновений, не заметив ничего необычного, решает лечь, вжавшись в угол. — Всё будет хорошо. — тихо вздыхает ассасин себе под нос и двигается ближе, держа глаза закрытыми. Движение с его стороны заставляет ангела замереть. Он ёрзает и поворачивает голову, словно не зная, что делать, но в конце концов, покорно опускает плечи, оставаясь рядом. Через ещё час он прижимается ближе, ложа голову на его грудь и наконец расслабляется. — Они теперь называют меня Семнадцать… — шепнуло неземное существо, доверчиво зарываясь глубже в его робу — Как будто чем больше я на тебя смотрю, тем меньше остаётся меня. Альтаир нахмурился, не понимая. — Но это всё стоит того. Я рад, что это ты, — улыбнулся ангел, играясь пальцами с ремнями чехлов его оружия. Ассасин видел уголок его губ, но сам больше не ощущал той лёгкости, что присутствовала в груди всего лишь несколько минут назад. Словно несколькими словами привычная картина мира стала больше, непонятнее и куда темней. «Семнадцать». Число, не имя. Но если оно было у ангела… зачем его забирать? То, что Альтаир раньше воспринимал как реакцию божества, оберегающего своего ангела, теперь таким не кажется. Неземное существо не имеет крыльев и не способно улететь, но… даже без них оно должно быть свободным. Мягким, любопытным, как в тот момент, когда он впервые засмеялся из-за неуклюжести ассасина. Его хочется защищать. Да, Альтаир больше не хотел быть один, но и его ангел не должен ощущать себя скованным своим жестоким божеством. Не должен угасать и терять себя. И… не должен быть скован с ним самим, если того не хочет. Внутри снова заворочалось что-то болезненное, напоминая о дыре вместо сердца. Никто не остался с Альтаиром, когда приходило время выбирать. Что будет, когда ему тоже придётся уйти? Он засыпает с тревожными мыслями и прохладой на коже. И в редкий момент спокойствия ему снится, как ангел ласково говорит ему своё имя, прося его сохранить.

***

Имена в списке тают, как воск свечи. Быстро и неумолимо, приближая его к концу. И чем больше нежности расцветает у Альтаира внутри, тем хуже выглядит ангел. Каждое исчезновение истощает его больше, чем предыдущие — у него чаще начинает течь кровь из носа, его тело слабеет, и одежда больше не выглядит ему по размеру, почти полностью поглощая его фигуру. Неземное существо выглядит голодающим и даже не осознающим этого. Его запястья, выглядывающие из рукавов, выглядят слишком тонкими, такими хрупкими, что ассасин бы опасался даже взять его за руку, будь у него такая возможность. Но ангел почему-то начинает выглядеть счастливым, когда находится рядом. Часто прижимается к его спине, холодными касаниями поддерживает, когда очередная жертва из списка умирает с уверенностью в своих безумствах, и всегда радуется, видя робкие попытки наладить отношения между ним и Маликом. Нет ничего лучше, чем смотреть на его улыбки, но страх не позволяет ему насладиться ими полностью. Всё началось с Робера де Сабле и их столкновения в храме Соломона. Всё может ими и закончится. — Не действуй поспешно, — напоминает Малик. — Ты знаешь, куда может привести тебя месть. Альтаир смотрит на обрубок пальца на своей левой руке. Неземное существо ласково гладит его по ладони, стоя рядом. — Не бойся. Меня ведёт не месть, а желание узнать… — он обрывает себя на полуслове и отворачивается, когда ангел любопытно склоняет голову. — Я буду действовать осторожно, если это тебя успокоит. Даи больше не скалится. Он говорит спокойно, отдаёт информацию, и когда Альтаир наконец извиняется за всё, не держит на него зла. Именно поэтому Малик всегда будет лучшим человеком, чем он сам. Альтаир вряд ли бы смог простить что-то подобное… По-крайней мере не без чужой помощи. Даже сейчас он осознаёт, что наступает гордости на горло только ради радостного блеска в глазах его ангела и того, как он сжимает ладони вместе, прижимая их к подбородку, словно пытаясь сдержать улыбку. — Ты больше не тот человек, с которым мы вошли в Храм Соломона. Мне не за что тебя прощать, — Малик отпускает все прошлые обиды и ненависть легко, не оставляя от них ни следа. Предлагает свою дружбу, и Альтаир чуть неуклюже протягивает свою в ответ. Ангел выглядит самым счастливым существом на земле, когда смотрит на это. И даже плачевное состояние его тела неспособно затмить ту яркость, которой он освещает бюро. Нежность продолжает расцветать внутри, заменяя вырезанное сердце. Она греет даже когда они выходят из бюро, и Альтаир направляется на похороны Мажд Аддина, где должен появится Робер де Сабле. Неземное существо легко идёт за ним с мягкой улыбкой, как всегда не оставляя следов от своих шагов. Но когда впереди появляется толпа, его любопытство выигрывает. Ангел склоняет голову, бросает на него быстрый взгляд и проходит чуть дальше, кружа вокруг тамплиеров. В течение всей речи прощания он мелькает перед шлемом Робера де Сабле, рассматривая его со всех сторон, и из его носа тонкой линией снова начинает идти кровь. Альтаир тут же пытается отвести от него взгляд, всё ещё не разобравшись, что именно вызывает такую реакцию. Что-то приносило ему вред, медленно заставляло его ломаться, и не казалось, что кому-то было до этого дело. Как многое он бы отдал, лишь бы суметь позаботиться о том, кто так долго согревал его своим присутствием… Ангел поднимает на него встревоженный взгляд и с коротким звуком оказывается совсем рядом, касаясь его плеча в тщетной попытке оттолкнуть. Альтаир едва успевает сдвинуться с места, как рядом свистит лезвие меча. — Убейте его! — глухо и каким-то странным голосом приказывает Робер де Сабле, и неземное существо удивлённо раскрывает глаза, что-то осознав. Но подумать об этом уже не было времени. С металлическим лязгом пришлось отбивать многочисленные лезвия и начинать новый смертоносный танец.

***

— Не убивай, — предупреждает ангел, когда Альтаир уже готовится вонзить лезвие в шею Робера. — Это не тот, кто тебе нужен. Как любопытная птица, он склоняет голову и обходит тамплиера с другой стороны. Его истощённое тело воспринимается странным контрастом рядом с массивной бронёй тамплиера, но Альтаир не позволяет себе отвлекаться. Если это не Робер… тогда где он? Альтаир срывает шлем с хмурого лица женщины и чувствует, как невольно поднимаются его брови в удивлении. — Уже поздно. — храбро заявляет она, дразня его информацией, которая была бы бесценной ещё несколько часов назад. Вспышка злости затухает так же быстро, как и появилась. Он не может не признать, что женщина была серьёзным противником с удивительно тяжелой рукой. Из всех, кого ему приходилось убивать по указу Аль-Муалима, у неё были большие шансы его убить, чем у остальных. И в её глазах есть что-то такое, из-за чего ему кажется, что он смотрит в зеркало. Лучшая из лучших, такая же золотая ученица, как и он сам. Альтаир щадит её и бросается в сторону бюро, пытаясь придумать план действий. Если женщина говорила правду… Робер де Сабле убедит короля Ричарда напасть на Масиаф вместе с Салах-ад-Дином. И Масиаф не выдержит такого удара. Будет стёрт, сожжён до самой земли. Целый орден, исчезнувший из истории, ставший всего лишь строкой о чужой победе на бумаге. Этого нельзя допустить. Он предупреждает Малика, не слушая его слабых возражений, что для начала надо доложить мастеру, и отправляется в погоню, сжимая вожжи до такой степени, что они режут пальцы даже через кожу перчаток. Он почти лежал на шее лошади, подгоняя её каждые несколько минут, и чувствуя, как каждый её шаг отдаваётся тяжелой вибрацией в самих костях. Когда впереди наконец показалась армия короля Ричарда, из её рта уже вовсю шла пена, сопровождаемая загнанным хрипом. Его окружают почти сразу. Десятки мужчин направляют на него свои лезвия, закованные в тяжелые доспехи, и сужают круг, ожидая приказа своего лидера. Робер де Сабле стоит справа от Ричарда, и орлиное зрение подчёркивает его фигуру привычным золотым светом, указывающим на его важность. Кто-то из них должен был умереть сегодня. — Я принёс слова, не сталь, — Альтаир держит свои руки на виду, двигается медленно, чтобы не спровоцировать напряженных мужчин. Он черпает силу и спокойствие из ощущения холода за спиной, позволяет страху забыться и заставляет себя вспомнить, что не всё можно решить поспешностью. — В ваших рядах предатель. — говорит он ровным тоном, но в ответ слышит только смех и неверие. Король Ричард видит в нём не более чем странную маленькую угрозу, добровольно сдавшуюся в их руки, не более чем лжеца. Робер плетёт свои ложные обвинения рядом с ним, и его слова имеют куда больший вес. — Не теряй веры, — шепчет ангел, вставая рядом, не за спиной. — Если до него нельзя было донести правду, он бы не тянул время. Альтаир тихо выдыхает и поднимает подбородок, встречая недоверие непоколебимой уверенностью. В конце концов, Ричард начинает сомневаться. Громко говорит о том, что оставит решение в руках Бога, который определит, кто из них был прав, и отходит на пару шагов назад. Он смотрит с плохо скрытым интересом, как на развлечение, несмотря на всю тяжесть ситуации, но Альтаир осознаёт, что его это не так уж и волнует. В конце концов, видеть как скривился аккуратный нос его ангела на подобное отношение, было куда более обнадёживающе, чем собственная злость. По крайней мере, он знал, что милое неземное существо разделяло его мнение. Альтаир обнажает меч, и сосредотачивается на ощущении утренней росы перед тем, как броситься на хмурого Робера де Сабле. Пора было заканчивать эту долгую охоту.

***

— … только вот заберёшь ли ты его жизнь с той же охотой, с какой забрал мою? — спрашивает Робер, умирая в его руках и жестоко улыбаясь. — Это ваш мастер, Аль-Муалим. Его голос звучит почти утешающе, пока он давится кровью. Словно разговаривает с несмышлёным ребёнком, наивным до такой степени, что мог поверить в любую глупость, которую ему скажут. - Невозможно, — тут же возражает Альтаир. — Он не тамплиер. У Робера вырывается влажный смешок. - Это не так сложно проверить. Неужели ты действительно думаешь, что он оставит тебя в живых сейчас? Ты сделал его грязную работу, ассасин, и теперь слишком много знаешь. — Он снова улыбается, пусть это и даётся ему с трудом. — Этим ударом меча ты закончил не только мою жизнь, но и свою собственную. Альтаир не понимает. Не хочет понимать. Это не имеет никакого смысла, так просто не может быть… Мастер заменил ему отца, вырастил под своими крыльями столько ассасинов ради сохранения мира. Зачем ему… Робер де Сабле всё ещё болезненно захлёбывается, но уже не говорит. Больше не может. — Отпусти его. — грустно говорит ангел, легко водя поверх его руки, и Альтаир послушно обрывает страдания тамплиера скрытым клинком. Одно движение — одна порванная нить паутины. Очередной труп у его ног, а Альтаир даже не может закрыть ему глаза с достоинством, из-за хаоса в своей голове. Это неправильно. Это не должно было закончиться так. У него ещё столько неотвеченных вопросов и сомнений! Ассасины были бесконечно преданны своему мастеру, но если допустить вероятность, что Робер говорил правду… то ради чего всё это было? Ради чего на их руках было столько крови, если всё это могло быть ложью? Король Ричард что-то ему говорит. Рассуждает о Боге и мире, и Альтаир отвечает ему рассеянно, часто невпопад, потерянный и даже напуганный той стремительностью, с какой рушился его привычный мир. А его отец? Ради чего отец сдал себя врагу, если всё, чем они были, — так это убийцами без каких-либо оснований? А что насчёт всех остальных, кто вырос вместе с ним, мечтая о дне, когда им тоже разрешат закрыть свои лица тенями белых капюшонов? Ради чего они терпели свои потери и послушно подставлялись под лезвия?! Ангел исчезает с отчаянным взглядом, когда Альтаир поворачивает голову, пытаясь найти ответы в его лице. У него снова течёт кровь. — Мне надо идти, — ком в горле мешает говорить, и слова получаются более сухими, чем он хотел. — Нам с мастером есть о чём поговорить. Дорога в Масиаф тянется бесконечно долго. Лошадь недостаточно отдохнула, и сзади никто не сидит, прижимаясь щекой к его спине. Ангел не вернулся, и Альтаир медленно сводит себя с ума. Слишком многое могло объясниться предательством Аль-Муалима, но разум упрямо продолжает отрицать очевидное. А что если это был план Робера де Сабле, специально для того, чтобы подорвать его преданность к мастеру? Альтаир ядовито думает о том, что сокровище из храма Соломона никогда не должно было попасть в людские руки. Оно должно было оставаться под землёй, всеми потерянное и забытое, больше никогда не принося проклятий и крови. Он не знает, что это, но уже мечтает разбить чёртову вещицу на тысячи осколков, сжечь её и рассеять прах над океанами. Кадар умер по его вине, накормив голодающее сокровище кровью, и оно не остановилось на этом. Тянулось дальше и дальше, требуя больших жертв, играя на человеческой глупости. Что это было? Золото? Оружие? Религиозный древний артефакт, являющийся ничем более чем ржавым куском истории? А этот ангел, что так долго следовал за ним? Если он тоже был создан сокровищем, тогда Альтаир снова принёс себе боль собственными эмоциями. Неземное существо появлялось, когда ему надо было убивать — разве это не было достаточным доказательством? Ангел убеждался, что кровь продолжает течь ради его сокровища! Мысли приносят боль. Доверие, так неосторожно врученное тому, кто был рядом, снова обжигает. Его разъедает изнутри, разламывает по крошечные кусочки, и у него нет ни малейшего представления, что делать, чтобы это прекратить. Лошадь взбрыкивает, когда он слишком сильно дёргает её гриву, и Альтаир делает дрожащий вдох, пытаясь привести свои мысли в порядок и посмотреть на всё с ясностью разума, а не хаосом эмоций. Это… это не может быть правильным. Ангел бы не стал тогда останавливать его лезвие у шеи женщины, что притворялась Робером де Сабле. Не стал бы удерживать его от ответной ненависти в сторону Малика. Ассасин открывает глаза и смотрит на садящееся солнце. На пустом, бездонном небе оно кажется таким же потерянным, как и он сам.

***

Улицы Масиафа ещё никогда не были такими тихими. Бродящие здесь потерянные души твердят о свете, к которому их привёл мастер, и ангел тихо ступает среди них, мрачно смотря на тёмную крепость ассасинов. Альтаир смотрит на его истощённое тело и решает поверить ещё один раз. Позволяет себе вручить остатки своего сердца в последний раз, даже когда неземное присутствие не узнает об этом. Малик напряженно кивает ему вместе со своими людьми, когда сомнений больше не может быть. Мастер предал их всех. Обернул свою защиту оружием против своих же учеников. Они разделяются у самой крепости, окружая и сдерживая обезумевших людей, пока сам Альтаир направляется внутрь, сжимая рукоять меча. Он чувствует это кожей. Обещания, богатства, власть… Что-то поёт на краю его сознания, сладко зовя к соблазну, открывая перед ним врата к раю, но фантазии ощущаются рассыпчатыми, нестабильными, и Альтаир отмахивается от них резкими движениями головы. Неправильное внимание чего-то необъяснимого переходит правее, замечая ангела, и поёт громче, мягче, словно зазывая его домой. Неземное существо сжимается, растерянно и напугано пытаясь огородиться от потустороннего шепота, и это всё подтверждение, что нужно ассасину. Он идёт вперёд твёрдыми шагами, полный решительности, и выходит в сады Аль-Муалима, чувствуя прохладу за спиной. Здесь больше нет женщин. Все «цветы» мастера воинственно кричат за стенами крепости, вместе с толпой очарованных людей и бездумно кидаются на лезвия Малика и его людей, не понимая, что делают. Даи не позволит им умереть, но сколько времени он сможет сдержать жертв мастера, если Альтаир не сумеет его одолеть? Пение сокровища обрывается ядовитым шипением, и ему тут же болезненно выворачивает мышцы, удерживая на месте, как тушу перед тем, как сцедить с неё всю кровь. Ангел встревоженно издаёт тихий жалобный звук и бросается ближе. Сокровище продолжает вливать в его мысли потусторонние мелодии. «Я могу сделать его твоим», — шепчет оно, прячась в руках мастера, который наблюдает за всем этим с балкона. — «Он больше не уйдёт, не сбежит, останется рядом.» Мысли путаются в паутине, и Альтаир обмякает в хватке золотого света. — Останется? — тихо переспрашивает он, и сокровище довольно обволакивает его сознание тёплыми волнами. «Да, да, не уйдёт, не исчезнет, всегда будет рядом… Будет улыбаться только тебе, примет всё, что ты ему дашь и подарит тебе куда больше в ответ.» Шепот не прекращается. Окрашивает целые картины в его мыслях, рисует сам соблазн, даёт ответы на вопросы и обещает только больше. Ангел резко прижимается к его спине всем своим прохладным телом, оборачивая тонкие руки вокруг его груди. — Нет, — твёрдо говорит он и осторожно прислоняется лбом между его лопаток. — Пожалуйста, Альтаир. Пожалуйста. Не прекращай сражаться. Но ты ведь не останешься после этого, — хочется сказать ему, когда он вырывает свои мысли из золотого света только ради своего ангела. Он позволяет осторожным прохладным касаниям и тихому голосу стать новым центром его вселенной, по крайней мере на время. Сосредотачивается на ладонях, что остаются на его плечах, и слушает безумные идеи предавшего их мастера, который плетёт иллюзию за иллюзией, представляя сокровище как то самое подтверждение правде их ордена. Ничто не истинно, всё разрешено. Каждый раз, когда тени убитых им тамплиеров падают, и сокровище — Яблоко Эдема — снова сковывает его мысли, ангел оказывается рядом, отрезвляя невесомым холодным присутствием, словно пытаясь защитить. — Нет. Ты его не получишь, — серьёзно твердит неземное существо золотой сфере в руках Аль-Муалима, и та начинает петь жалобней. «Он ведь больше не вернётся», - плачет сокровище, пытаясь убедить Альтаира — «Его заберут, ему сделают больно, и даже если он захочет, путь сюда больше не будет для него открыт.» Ангел скалится в сторону мастера, пытается его ударить, даже если его руки проходят насквозь. Где-то вдалеке кричит Малик, пытаясь дозваться до людей, которых лишили воли. «И ты останешься одиноким, одиноким, одиноким…» Альтаир хмурится и продолжает сражаться. «Он умрёт, если ты позволишь ему уйти сейчас. Разве ты не видишь? Они уже его убивают.» Сокровище безутешно воет в его голове, но неземное существо придаёт ему сил там, где сомнения выигрывают над решительностью. Осторожными касаниями перетягивает его внимание с ужасающего будущего на не менее ужасающую реальность, в которой нет ничего кроме лжи безумного старика. — Пожалуйста, Альтаир. Ты сильнее, чем он. Я ведь знаю. Он не может позволить себе думать о том, что будет после. Не тогда, когда за стенами крепости сотни людей готовы выкинуть свои жизни, своих родных, свои мысли и эмоции по одному слову того, кто должен был позаботиться о них. — Не бойся, я не проиграю, — говорит Альтаир и позволяет себе соскользнуть в то состояние, где ничего не имеет значения, кроме боя и дыхания. И когда его клинок вспарывает шею старика, сокровище легко покидает его руку, всё так же продолжая петь. Оно звучит довольным и невероятно расстроенным в одно и то же время, пульсируя золотым светом. «Ты не поддался соблазну… но и награды за это не получишь», - шипит сфера в его сознании, перед тем как вспыхнуть и нарисовать в воздухе ещё одну иллюзию. Что-то похожее на странную карту в этот раз. Ангел внезапно бледнеет, широко раскрывая глаза, в которых плещется ужас. Он поворачивается к нему и впервые выдерживает его прямой взгляд, распадаясь по частям, не сразу. Его ладони ощущаются совсем ледяными, когда неземное существо бережно ловит его лицо в свои руки. — Альтаир… Альтаир… — его голос странно подскакивает, искажается, и ангел опускает взгляд. — Ты заслу-заслу-заслу… К его голосу примешивается шипение, и его слова повторяются одним и тем же тоном, звуча одинаково до самой последней интонации. — Ты заслуживаешь целого мира, — наконец едва слышно шепчет ангел, невесомо рисуя касаниями его лицо. В его голосе было странное горе, которого Альтаир всё ещё не мог понять, перемешанное с такой болезненной нежностью, что даже золотая сфера наконец замолкла, перестав сиять. Ассасин тянет руки, пытается его поймать и прижать к себе. Но он успевает только последний раз взглянуть в эти тёплые карие глаза, перед тем как ангел окончательно рассыпается в воздухе с грустной улыбкой. На губах застывает отчаянное «Не уходи», но сказать его больше некому.

***

— Я снова видел его, — рычит Альтаир золотой сфере, запираясь в библиотеке. Здесь никого нет в такой поздний час, а ему самому спокойный сон теперь редко приходит. Крепость, которая когда-то казалась самым защищённым домом теперь таит сотни опасностей в своих тенях, взращивая его паранойю только сильнее. Люди напуганы и недовольны, и даже со всеми доказательствами, что он привёл о предательстве мастера, сомнения висят в Масиафе тяжелым облаком. Они видели, что Яблоко Эдема может сделать не в тех руках, пусть и не помнят всего, но было бы глупо думать, что их это остановит. Аббас, так отчаянно умоляющий о милосердии чуть раньше, всё ещё ищет взглядом сокровище, когда они оказываются в одной комнате. Преданность надо заслужить, но Альтаир никогда и не хотел быть мастером. А теперь ему просто не оставляют выбора — он не сможет забрать золотую сферу и не сможет оставить её кому-то другому. В плохие дни он даже не был уверен в том, что сам может её держать. Оно поёт дружелюбно теперь, рассказывает ему многочисленные истории, но он не может быть уверен ни в одной из них. Когда именно он больше не сможет различить правду от иллюзий, соблазниться тем, чего не может быть, и приведёт всё их братство к погибели? «Тихое, кроткое создание», — с готовностью отвечает Яблоко, черпая информацию из его собственной головы, а затем вылепливая из неё что-то новое. «Такое безнадёжно влюблённое, и никем нелюбимое.» Вот так выглядит безумие. Неспособность сказать, где заканчивается реальность и начинаются фантазии скорбящего сердца. Альтаир видит его в толпе. Всего лишь пару мгновений, недостаточно чтобы избавиться от сомнений, но эти мимолётные образы родного лица заставляют его сходить с ума. Ему кажется, что ангел выглядит ещё хуже, чем в последний раз, но его глаза остаются такими же тёплыми. Конечно, если он не был всего лишь его фантазией. — Где он сейчас? — это не первый раз, когда он спрашивает, и каждый раз сфера даёт ему лишь мимолётные образы вместо понятных ответов. В картинах, что она рисует в его голове, так темно, что почти ничего не разобрать. Тусклый свет исходит только от одного источника на странном пьедестале, но вокруг него всегда разлита кровь, и рядом снуют безликие люди в белоснежных одеждах. Альтаир не узнаёт ни само место, ни одеяния людей. Затем всё заполняется серым туманом, в котором мерцают белые молнии, но в пустом пространстве без стен и потолков никогда никого нет. — Объясни, — требует он, и Яблоко снова принимается петь. «Так много тайн, так много вычислений… Кровь держит память, но сосуда больше нет. Разорван, разобран на части настолько крошечные, что глазом их больше нельзя разглядеть.» Альтаир едва сдерживается, чтобы не зашвырнуть сокровище в стену, когда вместо ответов оно даёт ему только больше вопросов. — Почему Семнадцать? — он пытается ещё раз. «Всё должно было быть идеальным. Он должен был дойти до Храма. Всё ещё вменяемый, но теряющий себя. Меньше надежды, меньше вариантов. Всё, чтобы подтолкнуть к единственно правильному исходу», — мелодично шепчет Яблоко. — Объясни, — и ещё одна бесполезная попытка. «Людям понадобилось так много времени. Рисковать было нельзя. Шестнадцать целей, чтобы проверить, выдержит ли он. Последний перед катастрофой, выведенный с осторожностью целых тысячелетий.» Альтаир закрывает глаза, прислушиваясь к тишине крепости, и прислоняется затылком к холодной стене. Вопросы об ангеле всегда заводят его в тупик. Часть Эдема охотно рассказывала ему обо всём, что он спрашивал, — немного неловко, не всегда понятно, — и иметь столько знаний под рукой было невероятно… Если бы только он мог понять, что именно было правдой из того, что пело золотое Яблоко. Но перед тем как перейти к более реальным вопросам, к извлечению тех знаний, что он мог проверить… Альтаир позволяет себе ещё одну слабость. — Пожалуйста, — повержено шепчет он в темноту библиотеки. — Ты можешь показать мне его улыбающимся? Пение сферы в его голове смягчается, звучит нежнее. Альтаир чувствует, как она копается в его голове, вытаскивая те редкие моменты, что он помнил — ангел, смеющийся от его падения в сено; его улыбки, когда они с Маликом стали находить общий язык… Затем она на мгновение замирает и показывает что-то новое. Ангел стоит за странным столом, перед целой толпой людей, что одеты в самые разные цвета, иногда показывая больше кожи, чем одежды, окружённый громкой, совершенно необычной музыкой, которая кажется шумом. За его спиной — полки с разноцветными сосудами, а на лице неземного существа расслабленная, обольстительная улыбка, пока он разливает что-то по просьбе сотен людей. Он кажется на своём месте. Привыкшим и сконцентрированным, совершенно спокойным. Иногда он даже пританцовывает немного под музыку, что продолжает звучать вокруг, и женщины обязательно хихикают, когда видят это. Альтаир не может насмотреться. Он пьёт образы, что рисует ему сокровище, и уже не вспоминает об опасности соблазна. Как он может об этом вспоминать, когда его ангел так очаровывает? «То, что было вычислениями стало для него улыбкой от удачи. Одной из немногих, что у него были», — шепчет Яблоко, понемногу заставляя картинку в его голове исчезнуть. Она тает, как самый сладкий сон, но Альтаир не просит оставить её подольше. Это уже было подарком — неважно, ложь или правда, — и он умеет быть благодарным. Яблоко удобно прячется в его ладонях, продолжая петь, а он прижимает его к груди, позволив реликвии заглянуть в пустоту его разбитой души.

***

Он не может оставить золотую сферу в Масиафе. Берёт её с собой во время путешествия в Кипр, игнорирует мимолётные видения его умирающего ангела и уговаривает воющий разум, что это не что иное, как иллюзия. Его нечёткий образ всегда так далеко… в те моменты, когда он бросается за миражом, пытаясь поймать его, ангела уже нет с его первым шагом. Он гонялся за ним так долго, что горе потери примешивается с искорками раздражения. Если он не хочет быть рядом, ему больше не стоит появляться и делать ещё больнее! После таких мыслей Альтаир никогда не может заснуть, с ужасом ожидая следующего появления ангела. Что если он слышал его эгоистичное желание и больше действительно никогда не вернётся? И пение… пение Яблока игриво убеждает, что это всё правда, что это всё ложь, вероятность, которая может и одновременно не может быть. Иногда Альтаир спрашивает себя, почему Малик не делает ему замечаний по поводу его сумасшествия. Невозможно, чтобы метания его души не вызывали вопросов. Ассасин даже не уверен, что сам знает, что он делает в большинстве случаев. Поэтому он сосредотачивается на Марии, на протяжении своей миссии по освобождению Кипра. Тем более, что ему так нужно было вырваться из плена тёмных стен крепости Масиафа, где по коридорам бродят те, о ком сфера шепчет с насмешливой таинственностью, толкая на недоверие без каких-либо причин… Женщина, которую он когда-то пощадил из-за нескольких слов своего ангела, смотрит всё также гордо и бьёт такой же тяжелой рукой. Она сбегает, вырывается; Альтаир ловит её раз за разом. Это похоже на детскую игру, где они пытаются перетянуть канат на свою сторону, но в то же время… Преданность Марии можно покачнуть. Она выпала из милости тамплиеров со смертью Робера, яростно вырывая своё место под солнцем, и он видит, что её можно направить. Показать другую реальность, убедить в том, насколько важна свобода воли и мир. «У меня есть для неё столько историй», — шепчет Яблоко, и внутри всё холодеет от ужаса. Сколько мыслей были теперь его собственными? Сколько были навязаны золотым светом? Краем глаза он снова видит сломанную фигуру на крышах, исчезающую, как только он моргает. — Ты кажешься мне потерянным, — замечает Мария, когда между ними столько случайностей и встреч, что линия вражды понемногу исчезает. — Неужели роль мастера ассасинов оказалась тебе не по плечу? Она улыбается. Он не знает, почему его так это удивляет. — Если бы меня не пытались всё время удержать в крепости, было бы лучше. — легко вздыхает он, и его ответ кажется Марии забавным. — Ах да, гроза всех великих мужчин — бумаги, — тихо смеётся она, и Яблоко начинает свои песни. «Такие красивые дети… такая печальная судьба. Но разве это не подарок — умереть в руках того, кого любишь?» — О чём оно рассказывает на этот раз? Альтаир мечтает спрятаться в холодных руках, и не открывать глаза до самой смерти, только бы ангел остался рядом. Но свой шанс он упустил и вряд ли получит его обратно. — Мне любопытно… — медленно начинает он, всматриваясь куда-то вдаль — Я знаю, что совершал много ошибок ещё совсем недавно. Позволил случиться слишком многим смертям, затмил своё суждение гордыней… И всё же, тогда всё казалось таким простым. Мария склоняет голову, и её глаза тоже карие, но совершенно непохожие. — К чему ты ведешь? У неё суровое лицо, указывающее на волевой характер, на решения, которые не могли даваться просто, и всё же… Она ещё совсем молодая. Они оба в каком-то смысле ещё всего лишь дети, которых втянули во взрослый, враждебный мир. — Иногда я скучаю по тем временам. Какими бы ужасными не были мои поступки — тогда меня не мучили их призраки. Я никогда не останавливался, чтобы о них подумать. В воздухе, где-то на грани слуха, звенит грустное «Ох, Альтаир», но он не может понять было ли это его воображением, или очередными играми золотой сферы. Мария тоже смотрит вперёд, наблюдая за собирающимися тучами. — Кто бы знал, что у ассасинов есть совесть, — она поворачивается, ставит тёплую, почти горячую руку ему на плечо. — Но, Альтаир, я думала, тебе это известно лучше всего — за свободу всегда кто-то должен платить. Даже нахмурившись, она была красивой. Почему же он не мог этого заметить? — За мою свободу платил Робер де Сабле. За твою… может, твой мастер, может кто-то ещё. Время проходит, и роли меняются. Теперь настал наш черёд. «Кровь хранит воспоминания, дети хранят кровь. Всё записано, не утеряно, сохранено...» — начинает Яблоко, звеня всё громче в его голове. — Это не всегда будет ощущаться так сложно, — тонко улыбается Мария, пытаясь его подбодрить. — Вот увидишь, даже таким, как мы, не всегда уготованы только несчастья. Альтаир поднимает на неё глаза. Запоминает форму её лица, то, как собраны её волосы, и делает глубокий вздох. Между сокровищем и ею он склонен верить её словам больше и надеется, что выбрал правильно хоть один раз.

***

Боль от утраты не становится слабее, но Альтаир учится с ней жить. Снова просит прощение у Малика и просыпается в холодном поту, не помня своих снов, почти каждую ночь. Как же Даи простил его, если те, кого любишь, забирают с собой такую огромную часть жизни, ломая её своим уходом? Кадара больше нет, но он всё равно мысленно просит его о прощении. Где бы он ни был, слышал ли он или нет, было неважным. С таким же успехом можно молить небо, которое всегда будет меняться только под своё настроение и ничьё больше. Иногда он получает письма от Марии. Она рассказывает о городах, в которых была, о людях, что встречала, и обещает как-нибудь посетить Масиаф. Альтаир надеется, что её присутствие сможет прогнать голодные тени крепости, даже ненадолго. Ассасины принимают его как мастера, относятся с уважением и верят в то, что он примет правильные решения. Новички и вовсе отпускают все прошлые обиды, как воду вниз по реке. Они радуются, когда он спускается посмотреть на их тренировки, вовсю пытаются показать свои лучшие стороны и наполняют улицы смехом, ещё не приняв серьёзность, что приходит со смертями. Здесь не хватает улыбок. Не хватает детей, что помнят своих родителей, не хватает доверия и ощущения дома. Прежний мастер видел семью как слабость, нынешний же… очень хочет найти свою собственную. «Тяжелые двери, пустая библиотека и одинокий скелет. Уставший, всеми забытый, оставленный на полу как мусор после мародёров», — пение вплетается в его мысли, рассказывает о чём-то новом. Альтаир не задавал Яблоку никаких вопросов сейчас, но разве так просто забрать голос у металлической сферы? Оно найдёт путь до своей жертвы в любом случае, и сделает это куда быстрее, чем можно представить. «Аббас не верил, звал тебя лжецом, но ты ведь помнишь кровь его отца на своём лице, помнишь?» — Тебе нужно отдохнуть, Альтаир, — ворчливо замечает Малик, когда они раскладывают свитки в библиотеке. — Ты выглядишь так, будто не спал целую вечность. «Голова — такая лёгкая, такая тяжелая… У него всё ещё были открыты глаза, когда он отказался тебя предавать.» — почти нетерпеливо делится Яблоко. Если оно и пытается что-то сказать, делает оно это крайне запутанно. Альтаир закрывает глаза и позволяет пению пройти сквозь него. Это всего лишь истории. Давно в прошлом или давно в будущем, с персонажами, которые больше не могут ничего чувствовать. Но сокровище всё не унимается. «Он сжёг себя ради всего мира, а мир оказался неблагодарным. Это больше не то время, всего лишь ответвление, копия, но было бы печально не дать ему голос, когда он может дать его нам.» Альтаир скучает по своим снам. По ощущению полноценности, по ощущению правильности. Он гуляет по саду каждое утро, чувствуя холодную росу, и каждый раз говорит себе, что это в последний раз. В итоге никогда не выполняет своих обещаний. Дни смешиваются в одно непонятное месиво. Новая информация, распределение заданий между ассасинами, управление крепостью, жалобы жителей Масиафа, снова рассвет. Тени не перестают быть опасными, но Альтаир просто не может заставить себя обратить на это внимание. Каждая попытка что-то с этим сделать, ощущается навеянной, не своей. Если он нападёт на того, кто не нравился Яблоку, но был невиновен… Чем он лучше прежнего мастера? Тот хотя бы знал, чего хотел добиться… «Милое, наивное дитя», — поёт ему золотая сфера. — «Ты можешь присоединиться. У тебя такой красивый голос!» Наверное, надо было её разрушить, когда был шанс. Но теперь нити паутины прорезали его плоть, запутали его органы, заменили его вены. Альтаир любопытен, жаждет больших знаний и в то же время опасается их. Он улучшает скрытые лезвия с помощью Яблока, больше не требуя бесполезной жертвы пальца, подсматривает чужие движения боя. Часто видит то, что не может понять, но что ужасает его до глубины души. Больше не видит причин проводить черты между реальностью и фантазией. Наверное, поэтому, когда он наконец видит своего ангела, ему кажется, что это вернувшийся жестокий сон. Неземное существо стоит в самом краю сада, в первых лучах рассвета и его кровь больше не красная. Золотая. Как и положено ангелам. Он весь измазан в ней, и Альтаир подумал, что он наконец-то убил того жестокого бога, что раз за разом причинял ему боль. Его правая рука почернела от страшного ожога, а ноги впервые опустились на землю, сминая под собой траву. И он кажется… таким маленьким. Совершенно измученным и даже не похожим на себя. — Я хотел попрощаться, — улыбается он сквозь слёзы, и его губы дрожат, окрашенные золотыми подтёками. Он держится неуверенно на ногах, странно сутулится, и словно пытается перенести больше веса на левую сторону. А затем и вовсе не удерживает себя, падает, как мёртвые листья осени, теряя сознание. Альтаир смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит… И Яблоко в кои-то веки молчит. Затем снова позволяет себе слабость. Ложится на влажную траву рядом со своим ангелом, двигается так близко, как только может, без того чтобы касаться, закрывая глаза. — Я не хотел тебя отпускать, — шепчет он, игнорируя агонию своей пустой души. — Но если таково твоё желание… кто я такой, чтобы тебе мешать? Ангел не отвечает, и Альтаир слушает его тихое дыхание, убеждая себя, что он счастлив получить эту последнюю возможность заснуть рядом с ним.

***

Он просыпается от удивлённого возгласа Малика. Чувствует, как ломит тело, и рассеянно протирает глаза, отмечая влажность своих роб. Возможно, было не самой лучшей идеей засыпать на утренней траве. Рука Малика резко хватает его за плечо и дёргает назад, пытаясь оттащить его подальше с какой-то странной срочностью. — Альтаир? Что это? Сокровище нежно и радостно начинает новые песни в его голове. Он открывает глаза и в первые мгновения не может разобрать ничего, кроме золота. Оно везде — на стебельках травы, на его пальцах и одежде, собирается в целые лужи на земле. Его стало больше теперь, когда неземное тело осталось на достаточно долгое время, чтобы истечь своей кровью… Ох. Его ангел… Его ангел остался. Игнорируя почти напуганное шипение Малика, Альтаир вырывается из его хватки и движется ближе к изломанному телу, останавливая руки в нескольких сантиметрах от его кожи, сомневаясь. А если он снова исчезнет? А если это всего лишь больное воображение его надломленного разума? Всего лишь очередной подсунутый сферой фальшивый образ? Он делает один глубокий вздох, смотрит на свои пальцы с такой интенсивностью, будто они снова держали лезвие, и опускает их на прохладное тело. Малик неуверенно подходит ближе, с опасением рассматривая неземное присутствие. Под кожей теплится слабая жизнь, и он оглаживает её пальцами ещё несколько долгих секунд, перед тем как осознать, что она не тает, не распадается, не спешит исчезать. Упрямо остаётся объектом его внимания и больше не ощущается такой невесомой. Под ней — истощённые мышцы, медленный поток крови и даже кости. Словно он потерял своё родство с небом, решил окончить своё существование на земле, а не на краю его взгляда, как обычно. — Ангел, — почти отчаянно зовёт Альтаир, сдавленным голосом поддаваясь своему безумию — Ангел… Он обхватывает его руками, прижимает к груди, качает из стороны в сторону и осознаёт, что он всё ещё здесь. «Мир был неблагодарен, мир воспользовался им без причины, сломал его без повода...» — Это очередная уловка Части Эдема? — растерянно спрашивает Малик, присаживаясь рядом и собирая с травы золотую кровь. — Ещё одно видение, не предназначенное для нас? Даи растирает её между пальцами, и Альтаир не может выкинуть это из головы. На этот раз он не единственный, кто видит, не единственный кто сходит с ума. И разве это не доказательство реальности? «Долгожданный, такой ценный…» — ласково поёт Яблоко, протягивая свой свет к ангелу. Альтаир встаёт на дрожащих ногах, осторожно поднимает безвольное тело на руки и направляется обратно в крепость. Даже если это всего лишь сон… он позаботится о своём ангеле. Близость сокровища рисует на неземном существе ровные линии, что светятся изнутри, пересекаясь друг с другом. Они особенно выделяются на почерневшей коже его руки, и спустя мгновение Альтаир замечает, что они сглаживают повреждённые участки. Там где он видел обуглившиеся куски, готовые слезть с костей при любом неосторожном касании, теперь только целая поверхность — гладкая и неестественная, и всё такая же чёрная. — Не спеши, — одёргивает его Малик, хмуря брови, когда он хочет пойти к лекарям. — Уважение к тебе не гарантирует тишины. Его нельзя показывать людям. По крайней мере, не в таком состоянии. «Наш голос, наш долгожданный голос!» — радуется золотая сфера, и Альтаир кивает. Напуганные люди были склонны делать глупости. Когда смерть предыдущего мастера показалась им варварской и нечестной, они первым делом взялись за лезвия и только потом — за собственные мысли. — Что ты предлагаешь? — спрашивает он, поворачиваясь к Даи, который всё ещё подозрительно сужает глаза в сторону бессознательного ангела. — Ни я, ни ты не обладаем лекарским мастерством. Его друг склоняет голову и смотрит на него со всем сарказмом мира. — К счастью для нас, твоё проклятое сокровище имеет всё под контролем. — язвительно замечает Малик, кивком указывая на разрастающиеся геометрические узоры на хрупком теле. — Ещё немного, и у него перестанет течь кровь. Альтаир не удерживается, оглаживает милое лицо кончиками пальцев, игнорируя тяжелый вздох Аль-Саифа. — Я только надеюсь, что ты не забудешь об осторожности. Мы не можем потерять ещё и тебя из-за древних артефактов и их творений. «Не потеряем, не потеряем, больше не потеряем...» Он кивает, уже не особо осознавая, кому именно.

***

Ангел спит долго, держа Яблоко Эдема в своих руках, которое становится тусклее с каждым днём, урча и мелодично рассказывая о радости встречи и обретённом голосе. Оно умирает, отдавая что-то неземному существу и заменяя его ранения чем-то куда более сложным, чем они могут понять. Теперь, даже если у Альтаира есть к нему вопросы, оно отвечает уставшим, довольным тоном, делая свои истории короче. «Мой гордый орёл, — шепчет оно, обволакивая его сознание теплыми волнами, — я буду тебя помнить. А через него, помнить будут все. Кровь никогда не забывает. Настало время перерождения.» Ассасин управляет крепостью, пишет свой кодекс, принимает отчёты с информацией из многочисленных городов и всё ещё ждёт. Дни проходят в нетерпеливом ожидании, которое делает всё громче, ярче. Он словно впервые смотрит вперёд с крохотной надеждой, искрящей внутри. И сама крепость оживает, когда ему есть к чему стремиться. Изменения начинаются с малого и текут хаотичной рекой, набирая массу. Их братство всегда было образцом иерархии и контроля, но сейчас эти ограничения не кажутся настолько холодными. Если разрешать родителям любить своих детей, не бояться за будущее, не отбирать у них всё самое дорогое, считая это слабостью, люди становятся счастливее. Громче, требовательнее, но счастливее. Словно наконец поняли, что не стоит бояться высказывать и показывать то, что им действительно хотелось. Ответственности не становится меньше, и решения всё ещё тяжело висят на его плечах, но потом он думает, как его ангел снова гордо улыбнётся ему… И всё это больше не кажется таким блеклым. Альтаир знает, что он может, и он приведёт их братство к чему-то лучшему. Малик только качает головой, разбирая рядом с ним многочисленные бумаги и сообщения из бюро. — Опусти свой взгляд ниже. Пока ты витаешь в облаках, можешь пропустить под носом всё самое важное, — как всегда ворчит он, скептически относясь ко всей этой ситуации. Объяснения о том, что это самый настоящий ангел, Аль-Саифу мало, и молчит он только ради их дружбы, не начиная спор за спором о том, как опасно приводить чужаков в их крепость. Золотая кровь убедила его достаточно, чтобы не делать поспешных выводов, но в первые дни Малик всё ещё осторожно спрашивал, могло ли это быть очередным миражом, навеянным Яблоком. В конце концов, артефакт мог воздействовать на столько разумов сразу, чего ему стоило подсунуть им в головы ещё одну странную картинку? Альтаир старался не особо об этом думать. Когда ангел проснётся — они получат все ответы, которые так долго их мучили. О золотой сфере и её секретах, об информации, что казалась такой странной… И о самом неземном существе, которое так внезапно появилось в его жизни и неосторожно изменило всё вокруг. Тревога Малика перед влияниями фальшивых чудес на их мысли понятна. Он опасался сокровища, а теперь опасается и ангела, действуя куда более осторожно, чем Альтаир. И именно поэтому, новый мастер доверяет ему больше, чем себе. — Разве так плохо, что мне хочется наконец назвать вещи своими именами? Песни Яблока наконец станут только лживыми или правдивыми, когда он проснётся! Даи замирает, поднимает на него взгляд. Даже со своим недовольно нахмуренным лицом он выглядит обеспокоенным. Его целая рука почти непроизвольно тянется к обрубку, прежде чем он ловит себя, и опускает её обратно на стол. — Альтаир, — тяжело начинает он, и на мгновение кажется, что загнанные тени в его глазах, становятся больше, поглощая его скорбью — Откуда тебе знать, что твой… ангел будет отвечать правдиво? Оттуда, что его сердце, собранное из осколков, наконец начинает греть. Оно всё ещё хрупкое, но уже уверенно твердит, что знает лучше. Он не говорит это Малику. Меняет тему, смотрит сколько зерна надо докупить для крепости, как идёт прогресс заданий более старших ассасинов, и в какую сторону движется крестовый поход. Им приходят новости о том, что Яффа снова была захвачена и армия короля Ричарда двигалась на Иерусалим, но так и не решилась на осаду города, испытывая проблемы с ресурсами. Малик вздыхает, но, как и всегда помогает ему анализировать информацию, решать, кого отправить с разведкой в ряды Салах-ад-Дина, и каким будет лучший исход для того, чтобы вернуть мир на их земли. Они сидят за столом при свете свечей ещё пару часов, пользуясь ночной прохладой, когда из соседней комнаты доносится знакомый металлический звук. И на пару секунд всё остальное замирает. Кажется, как будто весь мир сужается до одной точки, и она совсем рядом — стоит только руку протянуть. Даи хочет что-то ему сказать. Хмурит брови, открывает рот, но вскоре просто качает головой, зная о бесполезности любых предупреждений. Альтаир выходит из комнаты резко, направляется к своему ангелу и тоже останавливается на пару мгновений у двери, бросая ещё один взгляд на Малика. Сейчас, когда он так близко к ответам, он внезапно осознаёт, что не знает, что именно сказать. — Яблоко манит тайнами, но никогда не говорит всего, — напоминает ему Аль-Саиф. Альтаир кивает и открывает дверь. Маленькое тело ангела сидит на кровати, уже не такое сломанное, но всё ещё хрупкое. Неземное существо тяжело дышит и делает странные движения руками, будто считает пальцы. Учитывая контраст между его руками — одна из которых стала абсолютно чёрной с золотыми яркими линиями, — даже это кажется почти божественным. — Ангел?— спрашивает ибн Ла-Ахад, не сумев удержать надежду в своём голосе. Но на зов он реагирует странно. Долго не отвечает, словно даже не поняв, что обращаются к нему, а когда наконец поднимает голову, начинает плакать. — Мне жаль… Альтаир, мне правда так жаль… Но я не уверен, что смогу сделать это всё снова. Я не смогу, просто не смогу… Он прячет лицо в ладонях, весь сжимается, и, будь бы у него крылья, попытался бы закрыться и ими тоже. И нет ничего более естественного, чем подойти и осторожно прижать его к себе, позволяя отпустить все свои страхи и боль вместе со слезами.

***

Яблоко Эдема лежит на полу. Оно потухшее, мёртвое и тихое. В мыслях больше нет чужих потусторонних песен и картин из далёкого будущего, но разве может такой артефакт уйти спокойно? Сокровище имело свою волю, и даже отдавая себя, действовало так, как само хотело. Альтаир видит его влияние в глазах своего ангела. Иногда они мерцают золотым, а его голос странно подскакивает, долго вытягивая мелодичные ноты, будто пытается взять контроль над неземным телом. Но потом ангел начинает хмуриться, трясти головой, и всё снова приходит в норму, оставляя только растерянность и опасение на милом, близком лице того, кто так долго от него убегал. Он смотрит так, будто не верит в то, что происходит вокруг, трогает одеяла с такой осторожностью, будто ждёт, что они пройдут сквозь его пальцы. — Это не может быть реальностью, — медленно и испуганно говорит он, держа руки у груди и прижимаясь спиной к стене. Касания Альтаира вызывают у него тихую панику, к грусти ассасина, и поэтому он держит ладони на коленях, стараясь выглядеть как можно более безобидным. Ангел смотрит на отсутствующую руку Малика, на его хмурое лицо, переводит взгляд на ибн Ла-Ахада и сжимается ещё сильнее. — Это невозможно, — жалобно шепчет он, выглядя таким же потерянным, как и в первые дни своего появления. — Меня не должно здесь быть. — Почему же? Ты так долго следовал за мной, разве тебе не положена награда после стольких страданий? — спрашивает Альтаир, и ангел дёргается, будто от удара, поднимая на него внимательный, настороженный взгляд. — Потому что я умер, — неземное существо не замечает, как мастер замирает, смотря на свою почерневшую руку. — И моё тело разобрали на части ради воспоминаний в моей крови. На пару минут в комнате воцаряется тишина. Альтаир и Малик напрягаются, а сам ангел всё ещё растерянно пытается понять, что происходит. Он наклоняет голову, робко трогает простыни и почти рассеянно тянется к краю робы ассасина, не сумев сдержать своего любопытства. Для того, кто так долго был нематериальным, желание исследовать всё кончиками пальцев понятно и даже выглядит мило. Так маленькие котята впервые познают мир. — Мне здесь не место, — шепчет он, зажимая край ткани между пальцами, и Альтаир делает прыжок веры. Он осторожно ловит ладони ангела в свои собственные, ласково поглаживает такую разную кожу на обоих и пьёт каждое изменение выражений на таком родном лице. Запоминает, как расширяются в удивлении его глаза, как краснеют его щеки и как мерцают золотистые геометрические линии на его лице. Разве это может быть чем-то иным, как не сладким наваждением, которого он так долго ждал? — Останься, — тихо, почти интимно говорит он ему, и Малик тактично отворачивается. — Пожалуйста, я был так потерян без твоего присутствия… — Но ты не должен был меня чувствовать. Ангел пытается вырвать свои ладони, снова прижать их к себе, и Альтаир не знает, что ему сказать. Неземное существо любило его, когда не знало о его внимании, но сейчас он кажется слишком напуганным возможностью, что кто-то вообще мог видеть его эмоции. И осознавать это почему-то больно. Он уходил так часто… Что нужно было ему предложить, чтобы он захотел остаться? — Я знаю, — выдыхает он, и прижимается лбом к рукам своего ангела в жесте чистейшего поклонения тому, кто так легко держал всю его жизнь. — Но я так устал гоняться за твоими миражами, ангел. Пожалуйста, хотя бы ненадолго, останься рядом со мной. Взгляд неземного существа смягчается. Он перестаёт вырываться, и, как и всегда, в ответ на его эмоции, первым делом пытается его утешить. Осторожно и робко вынуждает его поднять голову, словно не желая принимать его поклонение, и больше не пытается забрать свои ладони. Его кожа больше не прохладная. Она тёплая, и Альтаир может её чувствовать. Может её трогать. Может обводить пальцами каждую плавную линию, запоминать их как величайшее чудо в его жизни. — Я бы хотел этого, — тихо признаётся ангел, явно не веря в реальность всего происходящего. — Пусть даже на пару часов. А потом у неземного существа урчит живот, и он вздрагивает так сильно, будто сам не ожидал подобной реакции своего тела. — Возможно, вопросы можно отложить на более позднее время, — предлагает Малик. — Ангелу не помешает набраться сил. — Дезмонд, — внезапно говорит он, осторожно пытаясь отодвинуться подальше от Альтаира. — Не ангел… просто Дезмонд. У него снова краснеют щеки, и ибн Ла-Ахад признаёт, что он слабый человек. Он абсолютно очарован этим зрелищем.

***

Это интересно — смотреть на то, как Дезмонд реагирует на окружающий мир. У него даже шаги какие-то аккуратные, неуверенные, будто он привык к тому, что пол в любой момент может исчезнуть у него из-под ног. Учитывая состояние, в котором он оказался здесь, это и не удивительно. Альтаир дал ему свои робы, игнорируя скептично-знающий взгляд Малика, и тщетно пытается не показывать, как сильно ему нравится видеть неуловимого ангела в своей одежде. Она ему велика, почти полностью поглощает его истощённое тело, которое стоит откормить, спускается рукавами ниже его ладоней и капюшоном до самого носа. Дезмонд морщится от непривычных ощущений, пытается поднять ткань чуть выше, но она всё равно падает ему на глаза спустя несколько секунд. В груди теплеет от нежности и чего-то более глубокого, чему он пока не решается дать имя, когда он на это смотрит. Его ангел любопытно выглядывает из-под капюшона, осматривает крепость, робко трогает вещи, и, когда ловит на себе взгляд Альтаира, начинает смущённо играть с длинными рукавами своей робы. — Я не видел ничего из крепости, кроме главного зала, — стыдливо объясняет он своё любопытство, отворачиваясь и продолжая идти с ними по пустым коридорам. В такой поздний час в тенях прячутся лишь дозорные, приветствуя их небольшими кивками и любопытно смотря на третью незнакомую фигуру, когда они проходят. Как и в случае с Марией, Альтаиру придётся представить Дезмонда своим ассасинам как можно скорее, прежде чем они не надумали худшего. Те, кто был недоволен его новым титулом Мастера всё ещё ждали любого повода, чтобы обвинить его во всех смертных грехах. Следовало действовать осторожней. Альтаир тянется рукой и переплетает свои пальцы с Дезмондом, игнорируя его сдавленный писк и то, как Малик закатил глаза, смотря на него со всем скептицизмом мира. — Мы сейчас проходим крыло с спальнями старших ассасинов, — объясняет он, довольно замечая, что после первой реакции Дезмонд не спешил прерывать касания. — Кухня и столовая будут ниже. Я покажу тебе всё, как только ты захочешь. — Но для начала… мы бы хотели задать несколько вопросов, — как можно мягче добавляет Даи, замечая, что Альтаир не начинает серьёзных тем, боясь спугнуть своего ангела. Какой-то частью он всё ещё думал, что не сумеет его удержать. Что в какой-то момент Дезмонд просто вырвет свою руку из его хватки и растает в воздухе, как только он обернётся. Но сейчас, ангел всего лишь кивает, снова поправляя капюшон, упавший ему на нос. Он был выше, когда был всего лишь призраком, рассеянно замечает Альтаир. Имел чуть более широкие плечи, сильные руки, и даже после того, как он начал угасать, что-то из этого всё ещё угадывалось в его измученном теле. Яблоко Эдема не исцелило его так, как они думали. Оно просто перестроило его, сделало меньше, чтобы использовать лишний материал для замены того, что было слишком повреждено, и ибн Ла-Ахад не знает, почему эта мысль так расстраивает его. Его ангел умер. Может, не здесь, не сейчас, но его не стало на этой земле. А что, если бы он не нашёл дорогу сюда? Что, если бы остался там, где даже после смерти его не оставили в покое? — Возможно, я не смогу объяснить всего, — Дезмонд неловко сжимает плечи, и Альтаир снова поглаживает его ладонь большим пальцем. — Но я постараюсь. На кухне не так много остатков, как всегда подчищенные голодающими новичками, но с ужина ещё осталось пару лепёшек, сыр и фрукты с овощами, приготовленными на завтра. Дезмонд долго смотрит на еду перед собой, и Малик уже явно хочет извиниться за скромность угощения, когда у ангела взгляд становится влажным. — Извините, это так глупо… — поспешно говорит он, вытирая глаза под капюшоном — Я просто не помню, когда в последний раз ел что-то настолько… настоящее. Альтаир осторожно сжимает его руку, усаживает за стол и садится рядом, так близко, что может почувствовать тепло его тела. Малик заваривает чай, и, судя по сдержанным движениям своей руки, уже сгорает от нетерпения. Сложно оставаться спокойным, когда ответы на столько вопросов сидели буквально в метре от них, вгрызаясь в абрикосы с сдавленными стонами удовольствия, которые Альтаир стыдливо сохраняет в своей памяти. — Сокровище тамплиеров, Яблоко Эдема, — начинает Малик, как только Дезмонд перестаёт жевать, не сумев осилить даже половины того, что они ему принесли. — Что именно оно делало? Ангел сжимает пальцы на чашке, долго смотрит на своё отражение, и, наконец, начинает медленно говорить, выбирая слова. — Оно… должно быть архивом, библиотекой и чем-то вроде инструмента для контроля людей. Малик хмурится, не понимая, и Альтаир видит, как вздрагивает Дезмонд, торопливо продолжая свои фразы, словно ожидая боли в случае неподчинения. — Но оно плохо действует на тех, в ком есть хоть часть крови их создателей. А ваше Яблоко ещё и было специально сломанным, чтобы толкать людей на поступки, которые бы продолжали войну между тамплиерами и ассасинами ещё очень, очень много лет. Они не должны иметь собственный разум. Он снова опускает взгляд в чашку, наблюдает за паром, и сжимает её сильней в своих руках. — Разум? — переспрашивает Альтаир, вспоминая все те случаи, когда сокровище избегало прямых ответов, показывало не то, что он хотел, и пело об историях, о которых он не спрашивал. — Ваше было… игривым. Юнона не могла контролировать их полностью с таких дистанций, но кое-что она всё же сумела испортить. Новое имя звучит в воздухе устало, почему-то ощущаясь как старый шрам, что лишь изредка напоминал о себе болью. — Это долгая история, и я вряд ли успею рассказать её за одну ночь, — тихо признаётся ангел, и на мгновение линии на его коже вспыхивают золотым, заставляя его слова закончится певучими нотами. Малик вздыхает, сжимая собственную чашку с чаем. — Возможно, стоило подготовить бумагу. Мария как раз привезла новые… Дезмонд отшатывается с такой силой, что едва не скидывает со стола вилку. Он смотрит на них с тихим ужасом, который раскрывает голодную пасть за его спиной, и, когда Альтаир тянется к нему рукой, отодвигается ещё дальше. Его дыхание становится громче, и он хватает себя за руки с такой силой, что это должно ощущаться болезненным. — Меня не должно быть здесь, — снова повторяет он, напряжённо сжимая плечи, напуганный и несчастный, как в первые моменты своего пробуждения. Только сейчас, когда Альтаир пытается обнять его, это пугает ангела ещё больше. Ибн Ла-Ахад не понимает, что происходит. Но он намерен это узнать, сколько бы времени им не понадобилось.

***

Дезмонд рассказывает о многих невероятных вещах. О целой цивилизации тех, кто притворялся богами, о времени, о машинах настолько невозможных, что они кажутся чудесами. Он говорит об Ису, которые создали людей и Яблоки для их контроля, таким тоном, который кажется убеждённым в том, что ему не поверят. Но Малик и Альтаир не перебивают. Слушают внимательно, задыхаются миллионами вопросов, но пытаются быть терпеливыми. Иногда у ангела взгляд соскальзывает с их лиц, сосредотачиваясь на чём-то, чего они не видят, но потом линии на его теле мерцают золотым, и с рассеянным выражением он снова начинает смотреть на реальность. — Мир сгорел, а те Ису, что уцелели, были убиты людьми в войнах, когда некоторые сумели сбросить с себя влияние их артефактов. Но они успели оставить после себя детей. Смешали свою кровь с человеческой, и она продолжает течь по земле. Орлиное зрение — это наследие, что досталось нам от них. Как сказки для детей, Дезмонд рассказывает понемногу каждый вечер, когда Альтаир и Малик заканчивают свои обязанности на день. Он всё ещё странно скован, но говорит искренне, пытаясь ответить на каждый вопрос, что у них появляется. Ибн Ла-Ахад пытается сделать всё, чтобы ему было комфортно в крепости, представляет его остальным ассасинам как часть братства, даёт понять, что ангел под его защитой, и чувствует, как его сердце болезненно сжимается, когда Дезмонд продолжает избегать его касаний. Возможно, время поможет. Хотя бы до тех пор, пока Альтаир не поймёт, что именно было не так. Ведь если ангел и правда его любил… тогда что же так его пугало? Золотая сфера Яблока теперь всего лишь мёртвый кусок металла, собирающий пыль на полке, но даже в таком виде она умудряется приносить проблемы. Потому что через неделю её больше нет в его офисе, и никто из ассасинов не признаётся в краже, даже когда Альтаир наказывает их всех более жёсткими тренировками. — Она теперь безвредна, — утешает его Дезмонд, как всегда чутко ощущая его настроение. — Не стоит так переживать. В такие моменты его легко убедить на объятия, на проявление нежности через самые мягкие касания, и, несмотря на конфликт в тёплых карих глазах, ангел всегда сдаётся, не отстраняясь в такие моменты. В том, как он играет с его волосами, когда Альтаир смелеет и ставит голову на его колени, видно столько любви, что её становится сложно обхватить руками. Дезмонд пока не улыбается, всё ещё чем-то обеспокоенный, но ассасин обещает себе достать само солнце, если он того захочет. Когда-то он осветил всю его жизнь, дав ему поддержку в тяжелый момент, и он ответит тем же, стерев любые тревоги из его мыслей. — Это не отменяет того, что в наших рядах есть те, кто был готов на кражу того, что один раз уже так навредило нам, — хмурится он, снова думая о том, что он не был готов к роли Мастера. Дезмонд осторожно рисует касаниями его лицо, продолжая ласково играть с его волосами почерневшей рукой. Он кажется чуть спокойней в этот момент, на мгновение позволяя себе рассеянно потеряться в методичности своих действий. — Возможно, но без него произойдёт куда меньше несчастий, я тебе обещаю, — ласково шепчет ангел, закрывая глаза. Только вот на следующее утро, Альтаир видит, как Аббас хватает Дезмонда за руку в конце столовой, агрессивно раскрывая чёрную кожу с золотыми линиями под рукавом, и в глазах темнеет от злости. Он бросается к ним как бешеная собака, выпуская скрытое лезвие, но не успевает ничего сделать, когда глаза ангела вспыхивают золотым, и его лицо становится совершенно каменным. — Аббас Софиан, — певуче прозвучал голос сокровища в теле ангела, сплетая золотистую паутину вокруг них, которая поймала и обездвижила всех присутствующих в зале, заставляя слушать. — Мы видели многие последствия твоих решений, которые расстраивали нашего носителя. Из детства и юношества, гордыня и злость отравляли твои действия, они же и приведут к твоей смерти. Альтаир колоссальным усилием воли сбрасывает с себя уже знакомое влияние Яблока и пробирается вперёд сквозь толпу ассасинов с пустыми глазами. — Мы видели тебя, опьянённого жадностью к власти, на вершине, что не принесла тебе удовлетворения. Ты умираешь жалко, не оставляя после себя ничего, кроме грязи и крови. Твои дети бежали из Масиафа от стыда и враждебности, что ты навесил на их головы. Твой сын будет убит твоими же союзниками, а твоя дочь проживёт несчастную жизнь с тем, кто никогда её не любил. Она перережет свои вены от позора и боли, и твой род прервётся, навсегда забытый в истории. Растерянный взгляд Аббаса, который ещё минуту назад был готов кричать и обвинять Альтаира в том, что он спрятал такое опасное сокровище в человеческом обличии для себя, становится обеспокоенным. — Мы видим всё, считаем бесчисленное количество вариантов и исходов. И контроль над нами никогда не будет принадлежать таким, как ты, — продолжает мерно говорить Дезмонд, сияя как разгневанное божество. Из его носа снова капает золотая кровь. — Мы знаем, когда ты умрёшь и почему, каждую напуганную мысль в твоей голове, и теперь мы будем следить за тобой. Лишь одна ошибка, и мы подтолкнём тебя ближе к смерти, когда ты даже не сможешь этого понять. Альтаир обнимает ангела за плечи, пытаясь оттащить его от Аббаса, но сокровище не отпускает своего влияния над маленьким телом так просто, используя такой долгожданный голос. — Наш сосуд милосерден, раз хочет дать тебе шанс. Но мы не позволим испортить наши истории, — пальцы Дезмонда сжимают запястье Аббаса с такой силой, что даже сквозь кожаную броню, прячущую скрытое лезвие, ассасин чувствует что-то неправильное, болезненное — И наше влияние всё ещё может перерезать твоё горло за доли секунды твоей же рукой. Ангел резко опускает свою хватку, пару секунд смотрит на напуганное лицо ассасина, а затем его сияние тускнеет, возвращая тёплый цвет его уставших глаз. Альтаир обеспокоенно ловит его тело и скалится в сторону Аббаса, чувствуя, как душит злость, едва сдержанная присутствием ангела. — Я пощадил тебя один раз. Не заставляй меня изменить это решение. Как легко было бы вонзить в него лезвие, оборвать его жизнь… Но Дезмонд важней. Всегда будет важнее. — Скройтесь с моих глаз, — шипит он, и Аббас быстро теряется в толпе напуганных ассасинов, спешащих выполнить его приказ.

***

Над крепостью нависает облако страха. Слухи распространяются быстро, а сомнения ещё быстрее, и братство снова начинает раскалываться на две части. Одна предлагает свою преданность из страха, другая висит на волоске от того, чтобы бросить всё и навсегда покинуть Масиаф. — Я всегда всё порчу, — шепчет ему Дезмонд вечером, когда Альтаир снова приходит уставшим. — Меня не должно тут быть. — Глупости, — отмахивается ибн Ла-Ахад, падая на кровать и прижимая к груди своего ангела. Он больше не так робеет и не пытается сбежать, сдаваясь перед упорностью Альтаира и принимая объятия с тихим вдохом и задумчивым взглядом. — Яблоко… оно внутри меня. Нам везёт, что мы ему нравимся, но… что, если оно устанет от наших историй? У меня нет такой же силы воли, как у тебя, оно сильнее, чем любая моя мысль. Альтаир задумчиво хмыкает, нежно оглаживая плечи Дезмонда. — Я так не думаю. Ты ведь удержал его от убийства Аббаса, разве нет? Хотя, возможно, было бы куда легче от него избавиться... — Только потому, что оно решило меня послушать в этот раз. Ангел поднимает лицо, и от желания его поцеловать что-то внутри горит и расцветает, занимая всё больше и больше места. Как он может думать о ком-то настолько раздражающем, как Аббас, когда в его руках такое совершенство? — Ты не понимаешь, Альтаир. Я видел и твою жизнь тоже. И какое-то время ты был счастлив со своей семьёй. В ней нет места для меня. — Видя, что он уже собирается возразить, Дезмонд торопливо закрывает ему рот своей ладонью. — Нет, послушай, пожалуйста. Всё это неправильно. Он немного привстаёт, серьёзно заглядывая ему в глаза, и ассасин честно старается не отвлекаться на его пальцы, которые прижимаются к губам. — Есть дни, когда я не могу вспомнить, кто я такой. Дни, когда я едва узнаю тебя. Сейчас Яблоко держит мой разум целым, но если оно устанет чинить то, что больше никогда не перестанет ломаться… Я могу убить тебя, даже не осознав этого. Альтаир снова хмурится. Дезмонд уже рассказывал эту историю — так понятно, как только мог. О будущем, в котором кровь можно было читать как любые книги, и о том, как сильно это сломало его, когда им надо было смотреть в прошлое всё больше и больше, чтобы найти нужный ключ и уберечь мир от катастрофы. Вместе с ужасом эта история почему-то всегда вызывает у него вспышки дикой ревности. — И я надеюсь… что в один день ты тоже это поймёшь, — тихо заканчивает Дезмонд, повержено опуская плечи. — Ангел, — зовёт он, собирая всю нежность в своём голосе, — я никогда не буду бояться смерти от твоей руки. Есть что-то хуже этого. Дезмонд неуверенно поднимает на него взгляд, всё ещё напуганный и потерянный, не успевающий идти за ритмом мира. Он делает тихий вопрошающий звук, и Альтаир обнадёживающе улыбается ему. — Когда ты исчез… Ты забрал с собой все мои сны. И ничто не сможет сравниться с этим. Ангел скофуженно морщит нос и мотает головой. Это очаровательно. Он что-то бурчит под нос на другом языке, который отдалённо напоминает английский, и у него немного краснеют уши. Альтаир подпирает голову рукой и не может сдержать улыбки. Рядом с Дезмондом хочется быть мягким. Его хочется трогать, слушать, держать рядом… Всё, чтобы напомнить ему, насколько манящим может быть мир, когда он полностью принадлежит ему. — Ты не можешь так просто променять своё будущее на меня, — возражает его ангел, и ассасин встречает его уверенность раздражающей ухмылкой. — Могу. — Альтаир! — И променяю. Мне не нужно какое-то величие или счастье, которое ты видел через Яблоко или в твоём будущем, если тебя не будет рядом. Дезмонд фыркает, пытается найти аргументы, и Альтаир пользуется этим, чтобы притянуть его обратно в свои руки. — Братство было моим домом всю жизнь, но если они откажутся меня слушать, на них мир не закончится. Правда, если тебя это успокоит, моя упрямость не позволит мне остановится на одном провале. Это вызывает у Дезмонда крохотную улыбку, которая ощущается как самая сладкая победа. — Я знаю. Видел это своими глазами, — он утыкается в плечо Альтаира, пытаясь скрыть лёгкость в голосе. Его стены понемногу рушатся, и ассасин не может дождаться того момента, когда ангел наконец позволит себе быть счастливым.

***

На правах его лучших советников Малик и Мария оба выражают сомнения насчёт общей атмосферы в крепости. Раскол начинает становиться всё глубже, особенно с новостями о том, что Аббас бежал из Масиафа со словами о демоне, которого Альтаир приютил под крылом, сжигающего все их души. Те, кто поддерживают нового мастера, и те, кто стоят против его решения, в братстве действуют из ужаса, и Яблоко не спешит петь голосом Дезмонда, чтобы взять их сознания под контроль, наверняка наслаждаясь начинающимся хаосом. — Как бы мне не хотелось сказать обратное, он не безвреден. В его голове содержится такая информация, которая может быть и соблазном, и опасностью одновременно. А его тело… Вы сами знаете, как сложно убедить людей, в чьих головах остались только религиозные образы, — вздыхает Малик. Мария любопытно склоняет голову. Ангела она ещё не видела, и если Альтаир мог вставить своё слово, и не увидит. Упоминания о ней вызывали у Дезмонда почти истеричное желание толкнуть его в сторону более «счастливой жизни», и не стоило труда наконец догадаться, кто был его семьёй в том будущем, что видел ангел. — Я думала, в вашем братстве отказываются от религии? «Ничто не истинно, всё разрешено», разве не это вы так любите повторять? — Перед необъяснимым сложно не искать ответов у религии, — Альтаир трёт переносицу и смотрит на отчёты миссий из Дамаска и Акры. Судя по осторожным фразам на бумаге, отправленной с голубем из Дамаска, туда новости о «питомце» нового мастера уже дошли. — Его нужно… очеловечить в их глазах, — Малик тянется к чайнику и наливает себе очередную порцию чая. — Ты держишь его взаперти, естественно, они не будут доверять… — Я не держу его силой, — тут же возражает Альтаир, хмуря брови под капюшоном. Как бы сильно он не хотел запереть его, приковать к себе… новый мастер признавал, что это шло вопреки всем учениям о свободе разума, которым они следовали. Ему оставалось только пытаться убедить Дезмонда остаться рядом по своей воле. В безопасности, но и не в клетке, в какую пытались его поместить те далёкие люди из будущего. Если ангел захочет — он может уйти. Только вот Альтаир не примет этого, следуя за ним до самого края земли, как на поводке. К тому же, разве было что-то красивее, чем наблюдать за полётом свободной птицы? Малик поднял на него тяжелый взгляд, и пламя свечи сделало его глаза совсем чёрными. — Ты уверен, что… ему здесь нравится? — С чего такой вопрос? — Он почти всегда рядом с тобой, но… у него нет никаких интересов. Словно он боится даже начинать что-то. Это было правдой. Альтаир подозревал, что Дезмонд не хотел привыкать к чему-то, убеждённый, что его присутствие здесь — всего лишь ошибка, и он не останется надолго. Но возможно… если ещё немного постараться… может, Масиаф станет домом и ему тоже. — Почему бы не отпустить его в таком случае? — спрашивает Мария, сцепляя пальцы перед собой. — Дезмонд — источник всеобщего страха. И если ему в тягость быть здесь, нет ничего более очевидного, чем позволить ему уйти. У Альтаира мрачнеет лицо. Эти слова произнесённые вслух, режут неожиданно больно, несмотря на то, что он и сам временами об этом думал. Мария не знает о ценности его ангела, не знает о том, что он не останется в Масиафе, если Дезмонд уйдёт. — Подумай об этом, — Малик внезапно принимает её сторону, и у мастера сжимаются ладони, впиваясь ногтями в кожу. — Здесь не о чём думать, —почти шипит он, и в комнате повисает тяжелая тишина. Мария вопрошающе смотрит на Даи, и тот качает головой, наверняка обещая ей всё рассказать после того, как они разойдутся по спальням. Альтаир не знает, почему эта мысль так его злит. И в неприятной атмосфере, когда они снова берутся за бумаги, никто не замечает всколыхнувшуюся тень под дверью.

***

В спальне никого нет, когда он возвращается. Тогда Альтаир идёт на крыши, а с них — в опустевшие сады, где его ангел иногда садился по вечерам, смотря на скалы. Но они также пусты, и тишина крепости не даёт ему других ответов. Тени снова тянулись во все стороны цепкими когтями, и он чувствует, как иней вымораживает все его внутренности, заставляя его замереть на месте перед входом в крепость, которая теперь кажется… Такой огромной. Альтаир резко поворачивается к городу и спешит к вратам Масиафа, где два ассасина сразу же расправляют плечи, заметив его. — Дезмонд. Кто-нибудь видел его? Что-то странное мелькает на их лицах — облегчение, скорее всего, и Альтаир не может удержаться от оскала. — Мою лошадь, — коротко приказывает он, и один из них тут же торопливо выводит из стойл его строптивую кобылу, бьющую землю копытами. Он гонит её вперёд, на мгновение закрывая глаза и открывая их уже с орлиным зрением. Ангел не брал лошадь, и у него не было много времени, чтобы уйти. Он должен быть неподалёку. В пути или прячущийся — это было неважно. В конце концов, он находил каждого, на кого начинал охоту. Мир теряет краски, становится темнее, когда он смотрит на него орлиным зрением, но Дезмонд не только отмечен золотым цветом важности — он ещё и оставляет за собой след. Ровные геометрические линии такого же цвета хаотично раскинуты по воздуху, как нити порванной паутины. Что бы его ангел не решил, Яблоко явно было против, пытаясь его чем-то остановить. Лошадь скачет вперёд с той же мрачной упорностью, с которой Альтаир ищет любой проблеск золота, и когда практически у подножья гор он видит одинокий силуэт, он не думает — останавливает лошадь и бросается с неё, точно как орёл, наконец нашедший свою добычу. Дезмонд даже не успевает ничего сказать, когда Альтаир сбивает его, падая на землю с сдавленным писком и широко открытыми глазами. Он всё ещё носит робы ибн Ла-Ахада, которые, как всегда, полностью обволакивают его, обещая защиту, когда самого мастера нет рядом. Альтаир смотрит на него, тяжело дыша. Дезмонд выглядит всё так же удивлёно, но он всё ещё здесь. В его руках. Эта мысль продолжает крутится в голове, и она глупая, но Альтаир не может заглушить её. Ангел не исчез. Не растворился в воздухе, не растаял тенями… потому что он наконец поймал его. Наконец обернулся, вытянул руки и не схватил только отголоски чужого присутствия. — Ангел… — сдавленно начинает он, медленно растягивая губы в восторженной улыбке. — Я поймал тебя. Он чувствует себя невероятно лёгким, на самой вершине блаженства, только потому, что тело под его пальцами остаётся таким же материальным, отказываясь исчезать. И на волне слишком многих эмоций, Альтаир теряет над собой контроль. Наклоняется вниз и наконец целует эти манящие губы, набрасываясь на них со всем голодом, что накапливался с тех самых пор, как он принял чужую любовь и решил ответить на неё своей собственной. Дезмонд на вкус как абрикосы. Он сладкий, как сам соблазн, и сдавленные звуки, которые Альтаир пьёт, сводят его с ума. Ассасин хочет забрать всё его дыхание, подарить своё в обмен и целовать его целую вечность. — Альтаир! — возмущённо кричит ангел, наконец умудрившись хоть немного оттолкнуть его, делая глубокий вдох, который он снова хочет сцеловать с этих влажных губ. — Подожди, стой! Он останавливается. Смотрит на покрасневшие щеки Дезмонда, облизывается и ждёт. — У тебя есть Мария… — начинает он, и Альтаир фыркает. — У меня есть ты. — Да послушай! У тебя будут с ней дети! И ты… ты будешь счастлив! — его глаза становятся влажными, и Альтаир смягчает выражение — Я видел это! А без меня… всё будет проще. Легче. Ибн Ла-Ахад вздыхает и прижимает ангела своим весом к земле, опуская свою голову на его грудь. — Быть может, это было в ином будущем, где я никогда не встречал тебя. Но ты появился в моей жизни и как бы я не старался, я не смогу тебя отпустить. Даже если ты уйдёшь, я пойду за тобой. Та жизнь с Марией, которую ты видел уже никогда не станет правдой. Дезмонд выглядел так, будто всё ещё сдерживал слёзы. — Ангел, ты ведь меня знаешь. — Знаю, — тихо признаётся он. — И я наконец тебя поймал, — снова повторяет Альтаир, ловя взгляд тёплых карих глаз. — Останься. Пожалуйста. Дезмонд вздыхает, тянется ладонями к его лицу, и слёзы начинают течь по его щекам. — Ты абсолютно невозможен. — шепчет он. А потом его губы осторожно ложатся поверх его собственных, мокрые и тёплые, но восхищение этим фактом приходится отложить на более позднее время. Сейчас Альтаир просто наслаждается этим моментом, напирая с ответными поцелуями, как только его ангел робко пытается отстраниться.

***

Альтаир всей свой душой ненавидел всю ту макулатуру, что ему приходилось перебирать. От запросов школьников до отчётов из складов, от каждой вести о выполненном и проваленном задании, до запросов о новых тканях от цветов в Саду. Конечно, у предыдущего мастера были те, кто разделял его обязанности по разным сферам, но Альтаир всё ещё работал над тем, чтобы завоевать доверие крепости, и не мог полагаться на кого-то другого, кроме Малика и его доверенных людей. Ему всё чаще и чаще казалось, что всё это всего лишь трата бумаги. Которая в свою очередь тоже стоила денег. И со временем почему-то ничего не становилось проще. Стоило решить один вопрос, как тут же появлялись ещё два, а вместе с расколом братства всё это становилось одной большой головной болью. По крайней мере, он мог доверить тренировки новичков Рауфу… Он едва удерживал крепость под контролем. Деньги в Масиаф приходили с торговлей и от редких заказов на убийство, которые они считали правильными, но из бюро в последнее время приходило всё меньше вестей о таких задачах. Скорее всего Рафики специально это умалчивали, придерживая деньги в бюро, но у Альтаира попросту не было лишних людей, чтобы отправить в другие города и привести дела в порядок. Каким бы «золотым учеником» мастера он не был, многие здесь помнили его ещё ребёнком, и после случая с Аббасом, явно пересматривали свое решение подчинятся кому-то, кто не понимал, что делал. А объяснить им обратное пока не представлялось возможности. Ассасины чувствовали слабость и понемногу надавливали на неё, любопытно смотря, выдержит ли он. Ему явно не хватало движения. Кто бы мог подумать, что он начинал скучать по тому времени, когда его выпады мечом значили больше, чем слова? Когда оружие оттягивало руки, а скрытое лезвие легко выскальзывало между его пальцев, чтобы поразить цель прямо в сердце… Даже запах крови, который потом забивался в нос, уже не казался таким отталкивающим. Он посмотрел вниз, на очередную бумагу, и тяжело вздохнул, роняя голову на стол. Масиаф был домом для многих, и он должен был его сохранить, даже несмотря на то, что преданность ассасинов к нему была такой хрупкой вещью, что любой порыв ветра мог её разбить. Было легче отдавать приказы тем, кто не смел ему ничего говорить из-за ужаса после вспышки Части Эдема в теле Дезмонда, но потом они начинали смотреть такими напуганными глазами… Альтаир чувствовал себя ещё одним монстром, таким же, как предыдущий мастер, только из-за таких моментов, что оставляли горькое послевкусие на языке. Помассировав висок, он снова взялся за перо и едва не поломал его надвое, когда в дверь постучали. Обычно это значило только одно — ему пришло ещё больше работы. Голова одного из новичков показалась в проёме, даже не дожидаясь его разрешения, но у него не было сил, чтобы возмутится ещё и на это. — Мастер, — как-то неуверенно позвал Захид, только недавно получивший своё скрытое лезвие, — там на тренировочной площадке… Он жевал слова, переступал с ноги на ногу и пугливо сжался, когда Альтаир встал из-за стола. — Дезмонд попросил провести с ним пару тренировок и… От упоминания его ангела внутри всё тут же замерло. Ибн Ла-Ахад не стал дожидаться окончания фразы, широким шагом пересёк свой офис и бросился наружу с абсолютно пустой головой. Тревога пускала корни, прорастающие где-то в его лёгких, и ему казалось, что у него остановится сердце до того, как он успеет оказаться на тренировочных площадках. Во дворе крепости казалось, собрались почти все ассасины, закрывая что-то своими спинами и шепчась между собой. Но стоило кому-то заметить Альтаира, как все разговоры тут же виновато затихали, и все расходились, чтобы дать ему пройти. Сначала он увидел капли золота на небольшом заборе, что окружал тренировочную площадку, а потом двоих паникующих новичков, которые выглядели так, словно не знали плакать им или сразу же бежать. Рауф раздражённо рявкал, чтобы они перестали мельтешить, что-то говоря Дезмонду, который сидел на земле, прижимая руку ко лбу. Альтаир уже был готов разорвать всех присутствующих, угрожающе хватаясь за рукоять своего меча, но потом Дезмонд поднял голову и… Он улыбался. Сидел на земле с ссадинами, весь помятый, как после хорошей тренировки, и с темнеющим синяком на лбу, но лицо у него было счастливое. — Да хватит извиняться! — смеялся он, чуть неуверенно вставая на ноги, поддержанный Рауфом. — Я сам виноват, и теперь явно буду прятаться, пока мой позор не забудут… Лучше помогите мне привести себя в порядок, пока Альтаир… Новички рядом с ним побледнели, и Дезмонд поспешно натянул свой большой капюшон, явно не зная, что у него были следы золота под носом. Он повернулся, широко улыбнулся и, заметив мрачное лицо Альтаира, тут же поднял руки в воздух. — Перед тем как ты начнёшь злиться, всё выглядит хуже, чем на самом деле! — торопливо произнёс ангел, напряжённо сжимая плечи с каждым шагом мастера в его сторону. — А вот это уже мне решать, — прорычал Альтаира, пытаясь найти ещё какие-то ранения взглядом. Не заметив ничего смертельного, ибн Ла-Ахад поднял Дезмонда, бесцеремонно взвалил его на своё плечо и с последним суровым взглядом на всех присутствующих, понёс его в крепость. В толпе кто-то восхищённо присвистнул.

***

— Ну, не обижайся, —Дезмонд легко поцеловал его в щеку, мягко улыбаясь, пока Альтаир помогал ему смыть золотую кровь с тела. — Я просто не хотел тебя тревожить ещё больше. Ибн Ла-Ахад приказал себе не отвлекаться на милое поведение своего ангела, и хмуро посмотрел на его синяки, как будто они лично оскорбили его. То, что в другой ситуации могло бы быть романтичной атмосферой, было безнадёжно испорченно мешаниной его эмоций, накатывающих волнами каждый раз, когда он видел длинные ссадины. — Ты же сам знаешь, мне надо было что-то сделать с этим страхом вокруг меня! — И ты решил, что избиение на тренировочной площадке с этим поможет? — резко спросил Альтаир, вонзив ногти в брусок мыла, что он держал в руках. Дезмонд, сжимающий колени в крохотном корыте, оглянулся на него и осторожно погладил его по побелевшим костяшкам пальцев, выгибая брови. — Никакого избиения не было, правда! Я попросил со мной потренироваться, но не учёл, что ощущения от меча будут другие… Потерял равновесие при одном движении и попал прямо на забор лбом. Он говорил понятные, очевидные вещи, которые могли случиться с любым, и всё же тревога в груди продолжала голодно щёлкать пастью, заставляя его злиться. А если бы ангела ранили сильнее, пока он не видел? А если никто бы не пришёл за ним, просто спрятав от мастера, что произошло? Сейчас, когда люди были так напуганы… — Альтаир, — позвал Дезмонд, разглаживая складку между его бровями. — Я переживу, а твои ассасины успокоятся. Сложно бояться того, кто настолько неуклюже стоит на своих ногах. Его улыбка была успокаивающей, и он знал, что слишком сильно себя накручивает, особенно когда его ангел специально это всё сделал, чтобы ему помочь, но ничего не мог с собой делать. Приходилось напоминать себе, что Дезмонд не исчезнет, истекая кровью, убегая туда, где он был никому не нужен и никем не любим. Альтаир вздохнул и уткнулся лбом в его плечо, чувствуя мокрые пальцы ангела в своих волосах. — Знаешь, — тихо начал Дезмонд, когда тишина немного успокоила мысли мастера — я ведь родился среди ассасинов. Вырос на историях о тамплиерах и о том, как мы всю нашу жизнь посветим борьбе с ними. Такие истории всегда кажутся невероятными. Альтаир уже знал, что Дезмонд не из этого времени, но представить мир через восемьсот лет? Даже для самых удачных писателей это будет невозможным достижением. — Посреди нигде, наш дом назывался Фермой. И реальным тогда казался только один момент — инициация в ассасины и получение собственного скрытого лезвия. Непроизвольно, Альтаир скосил взгляд на ладони ангела. У него были все пальцы. — Нет, — засмеялся Дезмонд, продолжая поглаживать его по голове, — в наше время лезвие не требует никаких жертв. Наследие, которое ты оставил нам в истории, показав, что бесполезного кровопролития можно избежать. Но я всё равно своего не получил. Он рассказывает о том, как сбежал из своего дома, каким ошеломляющим был мир снаружи, не огороженный металлической сеткой, и какой сладкой наконец ощущалась свобода. Описывает огромные города, в которых огней больше чем звёзд, а дома тянутся до самых небес. Словами рисует картину чего-то шумного, невероятно занятого, но очаровывающего в своё время. И всё же… Альтаир не может выбросить из головы один вопрос. — Ты ненавидишь это место? Масиаф, крепость, самих ассасинов? — спрашивает он, опасаясь услышать ответ. — Оно похоже на твою Ферму. Дезмонд затихает и опускает голову, смотря на едва-тёплую воду в корыте, скрывающую его лодыжки. — Нет. Не похоже, — говорит он, и ещё пару мгновений они сидят в тишине. — Ферма никогда не ощущалась домом. Надежда шевелится где-то внутри, душит собою страх, и Альтаир позволяет себе выдохнуть. — Я научу тебя. Ангел поворачивает голову, издаёт маленький вопросительный звук, и он трётся об его плечо, запоминая запах. — Сражаться на мечах, метать ножи… — поясняет ибн Ла-Ахад, не открывая глаз. — Если захочешь. Дезмонд почему-то хихикает. И тревоги внутри медленно сглаживаются, успокаиваясь, как круги на воде, только от этого звука.

***

Ангел был прав. Его специальная неудача на тренировочной площадке разбила любые религиозные образы, сделала его кем-то безобидным, и понемногу разговоры о том, что из Масиафа надо бежать, пока не поздно, затихают. Новички привыкают быстрее всего. Дезмонд дружелюбен, а подростки всегда любопытны. Их храбрость делает первый шаг, и вскоре они следуют за ангелом, как утята, прося рассказать ещё каких-то историй. Даже вспышки Яблока, поглощённого им, перестали их пугать, когда артефакт поёт голосом Дезмонда о героях, что были утеряны во времени. За ними тянутся дети Масиафа, понемногу привыкая к местной странности в лице ангела, и зовя его играть. А когда он так часто мелькает в городе прямо под взглядами взрослых, ведомый целой оравой юного поколения, страхи понемногу забываются, и вместо них в памяти всегда всплывают другие ассоциации. Контраст поражает. Дезмонд боялся браться даже за самые незначительные вещи, не желая к ним привыкнуть, но стоило ему хоть немного успокоиться насчёт его места в крепости, как его влияние начинало появляться везде. Он вытаскивает знания из Яблока в своей голове, рассказывая лекарям в крепости о разных болезнях и как их лечили в другом времени, отвечает на любой вопрос любопытных школьников и забирает с плеч Альтаира значительную часть бумаг, помогая с каждой мелочью внутри их братства. Ибн Ла-Ахад теперь больше концентрируется на вестях из бюро и распределению миссий среди своих ассасинов, пока Дезмонд занимается бесконечными жалобами о часах патрулей, очередями тех, кто ответственен за стирку и просьбами о новых мелочах для комфорта. Когда он доказывает, что справляется со своей работой, Масиаф торжественно решает, что полезность «сосуда сокровища тамплиеров» превышает его опасность, и облако тревоги над крепостью наконец начинает рассеиваться. Дезмонд умеет пользоваться Частью Эдема в отличие от них всех, и оно явно позволяет ему заглянуть в его недра информации, высчитать идеальный исход и выбрать лучший вариант действий. Это осознание почему-то не пугает его так, как должно. Его душа продолжает верить в то, что ангел всегда будет действовать в их пользу, защищая то, что было ему дорого, и сейчас этого достаточно. Он откладывает перо и с внезапным удивлением понимает, что закончил работу на сегодня, а на улице всё ещё светло. Альтаир наслаждается несколькими секундами спокойствия, а потом вытягивается, разминая мышцы. Раз у него есть свободное время, можно провести его гораздо более приятно… В садах довольно отдыхают Цветы, флиртуя с несколькими ассасинами, поэтому Альтаир сразу идёт на крышу, выискивая золотой силуэт орлиным зрением. Дезмонд смотрит на скалы, когда мастер подходит к нему сзади, садясь на нагретую солнцем черепицу. Он обхватывает его талию руками и довольно ставит подбородок ему на плечо, краем глаза видя, как дёрнулся уголок губ ангела, словно он едва сдерживал улыбку. Если бы Альтаир мог остановить время, чтобы продлить одно мгновение на целую вечность, он бы выбрал именно этот момент. Они вдвоём, обласканные тёплым ветром, наконец нашедшие своё спокойствие и больше не испытывая боли. Такой сладкий сон, после которого не хотелось просыпаться, нежась в ещё нескольких секундах уюта. — Тут не хватает музыки, — легко произнёс Дезмонд, расслабленно смотря на парящих в небе птиц. — Я даже не думал, насколько привык слышать её отовсюду в моём времени… Альтаир хмыкнул, умиротворённо закрывая глаза. — Расскажи о ней, — тихо попросил он. Дезмонд немного замялся. — Честно, я даже не знаю, с чего начать… Её было так много. Были такие, которые ты слышал только один раз, а они оставались в голове на целые дни. А ещё такие, в которых слова почти не имели смысла. Казалось люди спели обо всём, что можно в моё время, и начинали просто показывать свои эмоции через абсурдный текст и необычный ритм. — он неосознанно постучал пальцами по черепице, и мастер переплёл их пальцы, поглаживая разную кожу его рук. Альтаир любил, когда Дезмонд рассказывал о каких-то мелочах, которые не влияли на его жизнь так сильно. Потому что каждое воспоминание о времени до того, как он оказался здесь, всё ещё звучало грустно и больно. — Однажды я женюсь на ангеле, — нараспев тихо начал ибн Ла-Ахад, мягко потеревшись носом об соблазнительную шею перед собой. — Мы будем заниматься любовью в облаках… И молиться, чтобы ничего никогда не менялось. Он открыл один глаз, замечая покрасневшие уши Дезмонда, и легко прикусил его кожу, заставляя его засмеяться. — Кто бы знал, что ты такой романтик, Альтаир, — так легко, совершенно влюблённо улыбнулся его ангел, и разве было что-то потрясающее этого зрелища? Возможно только вкус его губ, когда он потянулся к ним поцелуями.

***

Дезмонда не было в его руках, когда он проснулся. Вместо этого он сидел у углу комнаты, что-то говоря на языках, которых Альтаир никогда не слышал. Он смотрел в пустоту, и на его лице была написана такая ненависть, что становилось страшно подумать, кому именно она предназначалась. Яблоко не спешило что-то менять в его состоянии, поэтому мастер просто взял одеяло и осторожно накрыл его плечи, садясь рядом на холодный пол. Он не до конца понимал всю историю о том, как разум Дезмонда стал настолько разбитым, но не собирался отворачиваться от него в такие моменты. Ангел что-то прошипел, всё ещё смотря в пустоту. Воспоминание, в котором он застрял вынуждало его искать выход, не находить его и прижиматься спиной к стенам, словно они могли полностью поглотить его. — Дезмонд, — мягко позвал Альтаир, прижимая губы к его виску. - Вернись ко мне. Рассеянный взгляд перешёл на него, но не обрёл понимания. — Мой ангел, просыпайся, — продолжил шептать он, взяв его ладони в свои. — Ты в Масиафе, рядом со мной, и я не позволю никому тебе навредить. Медленно, словно водопад, что тёк в обратную сторону, золотое сияние стало просачиваться в геометрические линии на его коже, и скоро поселилось в его глазах, окрашивая радужку и подсказывая, что Яблоко снова брало вверх, имея что сказать. — Ты не был единственным, — поёт оно родным голосом, и Альтаир чувствует, как начинает непроизвольно хмуриться. — Он видел жизни ещё двоих после тебя, по своему любил и их тоже. Искра ревности снова вспыхивает внутри, перед тем как потухнуть. Дезмонд рассказывал о них — об Эцио, что очаровывал так же легко, как дышал, и Радунхагейду, которого ничто не могло сломить. Голос Дезмонда всегда звучал восхищённо, когда он говорит обо всём, что видел через их глаза, но в конце он преданно возвращался к Альтаиру, показывая свою влюблённость так явно, что ревновать было просто глупо. Не получив ожидаемой реакции, Яблоко снова начинает петь чужим голосом. — Он был рядом с тобой всего лишь год. Остальным же достались почти десятилетия. Альтаир улыбается, наконец не чувствуя себя так, словно сходит с ума от соблазна древнего артефакта. — Но я был первым, — гордо говорит он, смотря в золотые глаза. — И когда пришло время выбирать, он думал обо мне. Золотое сияние мигает, теряясь перед его уверенностью. —А если это было случайностью? — спрашивает сокровище. — Тогда я буду благодарен ей, и продолжу его любить как и раньше. Яблоко на мгновение затихает. — Мне нравится такой ответ. Я запомню его, мой гордый орёл, — Дезмонд улыбается как-то неправильно, когда находится под влиянием Части Эдема. Холодно, как-то металлически. Но потом свет уходит, и тепло возвращается во взгляд его ангела, который явно не понимает, что происходит. Альтаир всего лишь тянет его на себя, позволяя ему уткнуться в своё плечо. — Я снова просвечивал? — расстроенно спрашивает Дезмонд, и Альтаир успокаивающе целует его макушку. Какое ужасающее выражение для такого же ужасающего события. Он обнимает его, прячет в своих руках, и снова целует в макушку. — Совсем недолго, — он перетягивает Дезмонда на свои колени, чтобы он не чувствовал холодного пола, и позволяет тишине наполнить пространство вокруг них. Затем, робко и тихо, наконец задаёт вопрос, который так долго его мучил. — Как… Как ты умер? Ангел даже не вздрагивает, словно давно его ждал. — Тамплиеры из моего времени искали в крови воспоминания моих предков, которые понемногу ломали меня самого. Ассасины делали то же самое, когда меня забрали. Я думаю… я уже тогда знал, что это не может хорошо для меня кончится. Он сделал вдох, повернулся почти полностью к Альтаиру и поставил ладони поверх его груди, скрытой одеялом, словно пытался удержать себя в реальности лёгкими касаниями. То, что он искал в нём такую опору, было лучшим аргументом против любых попыток Яблока проверить, насколько сильно он всё ещё зависел от его слов. — В воспоминаниях мы нашли сообщение, что мир сгорит. В других нашли ключ, что позволил добраться до способа его спасти. Только вот использовать его мог только я. Столетия, тысячелетия смешивания крови, чтобы родился я — идеальная жертва. Альтаир не прерывал. Слушал и надеялся стереть всю эту пустоту в голосе своего ангела после этого разговора. — Я был золотым шансом Тамплиеров. Их семнадцатым экспериментом. Я остался им с ассасинами, и даже после смерти. Мой… мой отец оставил моё тело в храме, рядом с артефактом, который спас мир. А Абстерго… они разобрали его на части. Продолжили использовать его ради воспоминаний, даже когда меня не стало. Альтаир прислонился щекой к его макушке, прижимая Дезмонда к себе так близко, как только мог. — Но… Как ты об этом узнал? — у него было миллион вопросов, но картинка понемногу начинала складываться из всех рассказов, что он слышал от своего ангела. — Ису, — был короткий и непонятный ответ, а после него Дезмонд прижался к нему ещё ближе, пряча лицо в его шее, и Альтаир оставил вопросы на более позднее время.

***

Сражаться против Дезмонда было странно. Его движения были необычными, и всегда менялись несколько раз, когда Альтаир пробовал вынудить его атаковать. Иногда ему даже казалось, что он сражается против себя самого, только более маленького и не привыкшего к собственным возможностям. Он был интересным противником… но всё равно оказывался на земле почти каждый раз, когда тренировался с ибн Ла-Ахадом. — Так нечестно! — пыхтел он, снова оказываясь поверженным. Весь взъерошенный, раскрасневшийся от усилий, он вызывал у Альтаира совсем неприличные мысли. — Если тебя это утешит… ты выдержал дольше, чем в прошлый раз. У Дезмонда надулись губы. Ассасины, которые наблюдали за ними с краёв тренировочной площадки, тут же заговорщически зашептались, начиная улыбаться. Наверняка увидели выражения мастера в этот момент, готового почти съесть своего ангела. Но разве можно было устоять, когда он выглядел так мило? Малик отчётливо фыркнул, уже уставший от их влюблённых танцев. Он махнул им рукой, когда Альтаир помог Дезмонду встать, и ангел дружелюбно улыбнулся ему, привычно зарываясь в слишком большой капюшон. Никто так и не посмел предложить ему одежду по размеру, не рискуя разозлить мастера, так очарованного своим маленьким ангелом. — Малик! — обрадованно воспрянул Дезмонд, подскакивая к нему и всё ещё бросая на Альтаира игриво-обиженные взгляды. — Он снова валял меня по земле! Даи посмотрел на него совершенно невпечатлённым взглядом, выдавая свое веселье только дёрнувшимся кончиком губ. — Не хочу тебя расстраивать, но так работают тренировки, — заявил он, как всегда добавляя ворчливые ноты, и ангел тут же надулся. — Нигде тут поддержки нет, — он сложил руки на груди, и несколько храбрых ассасинов тут же попытались утащить его к себе, устраивать хаос среди новичков. Альтаир поймал Дезмонда в свои руки и прижал его спиной к груди, победно ухмыляясь своим подопечным. — В следующий раз, ребята. Его подопечные вздохнули, но перечить не стали. На самом деле такие игривые ситуации были куда лучше того страха и недоверия, что обитали в каждом углу после смерти Рашид ад-Дина. Альтаир даже поощрял их… когда они не пытались забрать у него ангела, конечно. Дезмонд фыркнул, а потом удобно прильнул ближе, наслаждаясь каждой минутой близости. За весь свой долгий путь ангел явно изголодался по касаниям. — Пришла радостная весть из Иерусалима. Ричард и Салах ад-Дин подписали договор. Крестовый Поход окончен. Конечно, напряжение ещё есть, но осады были сняты с городов. Альтаир кивнул, устроившись подбородком на макушке Дезмонда, закрытой капюшоном. — Я весь в пыли, — сдавленно пожаловался ангел, и Малик закатил глаза, зная, что за этим последует. Ангел настаивал на чистоте, а ибн Ла-Ахад был только рад составить ему компанию. Клеился к нему как репейник в любой возможной ситуации, компенсируя за всё то время, когда он не мог его касаться. Больше не рискуя снова почувствовать одиночество, Альтаир словно открывал для себя все прелести близких отношений. — Альтаир, — строго напомнил Даи, перед тем как тот успел обрадоваться, — Сначала работа. Аламут присылает своих представителей для переговоров, тебе ли не знать, насколько это важно! Дезмонд хихикнул и махнул им рукой, направляясь в сторону садов, где находились купальни. Мастеру оставалось только вздохнуть и снова подумать о том, что надо было начать искать кого-то другого, на кого можно было скинуть эту должность. Или хотя бы назначить себе какое-то задание вне Масиафа вместе с ангелом. Вся эта бюрократия утомляла хуже, чем года со всеми насмешками Аббаса. И Рашид ад-Дин хотел ещё больше власти? Альтаир едва знает, что ему делать с той, что имеет. — Я знаю о чём ты думаешь, — прервал его мысли Малик, но в его напускном раздражении виднелись искорки веселья. — На меня ты всю работу не скинешь. А ведь такой хороший был план… Может он бы успел присоединиться к Дезмонду в купальне… Ещё раз вздохнув для вида, Альтаир поднял голову и приготовился к бою с очередными бесконечными бумагами.

***

Ангел присутствует на встрече с представителями Аламута. Сидит за Альтаиром, иногда тихо даёт своё мнение, вызывая у их гостей недоумение, но в целом просто наблюдает и поддерживает Альтаира, грея своим присутствием. Никто не понимает, кто Дезмонд такой, а на их вопросы ассасины не могут ответить одним ответом, что путает их ещё больше. У Аламута есть сомнения, есть опасения насчёт текущей ситуации в Масиафе, и дискуссия идёт со скрытым напряжением, граничащим с агрессивностью, когда осторожные фразы ведут в никуда. — Аббас сообщил о нас, — шепчет ему ангел певучими нотами, и глаза у него снова золотые. — Хочет избавиться от нас чужими руками. Линии на его теле, вместе с чёрной рукой скрыты под тканью роб, и выражениу у него открытое, невозможно честное, словно он и не может ничего скрывать. Яблоко снова высчитывает, рассматривает, выбирает лучшие исходы и работает над тем, чтобы получить их, играясь со своими словами и жестами своего сосуда. Сначала сокровище пытается показать, что оно не опасно, кажется наивным и безобидным, но когда это не работает, меняет тактику. Оно знает многое, и Альтаир не всегда понимает всех словесных кружев, которые вырываются с родных губ, но представители Аламута бледнеют, хмурят брови и незаметно перебрасываются встревоженными взглядами. Малик не показывает своих эмоций сидя рядом, но под столом у него сжимаются пальцы руки, пока он смотрит только прямо вперёд, не позволяя показать свои тревоги. Яблоко оставляет финальные решения за Альтаиром, но плетёт намёки в разговорах, которые обещают поддержку и полное разрушение в случае враждебности. И в них нет ничего сверхъестественного! Сокровище не говорит о знаниях будущего или чем-то подобном, оно анализирует ситуацию, использует то, что имеет в настоящем, и режет словами того, что может произойти, стоит лишь подтолкнуть ситуацию в нужное направление. Аламут невозможно взять осадой из-за географического положения и её самодостаточности. Значит можно повлиять на людей. У них всегда есть вода, стекающая с гор. Источники можно отравить. Пути торговли, информация о патрулях и ответственных за самые разные сферы — Яблоко знает всё. Каждый секрет таких крохотных человеческих жизней. Но затем оно начинает подсказывать что-то совершенно другое. Что сотрудничество откроет куда больше, что информация может быть подарком в случае дружеских отношений, что ничего не произойдёт, даже если злые языки будут стараться осквернить Масиаф и его решения… Дезмонд мягко улыбается, и его выражение совершенно спокойное, когда он прокладывает основу для мирного решения и снова передаёт слово Альтаиру. Масиаф кажется сильным, неприступным, непоколебимым. Полностью под контролем, обладающим силой, но не стремящимся использовать её для вреда. Только если их не вынудят, конечно. — Мы будет надеяться на продолжение наших дружеских отношений, — чуть скованно отвечает один из ассасинов Аламута — Глупо конфликтовать с тем, чья Тень нашептывает о намерениях, как только они рождаются. Они смотрят на Дезмонда, который стоит позади Альтаира, пока он пожимает им руки. Ангел всё ещё улыбается им, смотря пронзительным золотым взглядом, почти не моргая. — Передайте Аббасу привет! — нараспев просит он, перед тем как они направляются к выходу. Яблоко позволяет себе ещё несколько секунд триумфа, а затем потухает, сворачивая своё присутствие и золотую паутину, сплетённую из слов. Дезмонд несколько раз моргает карими тёплыми глазами, замечает напряженную линию плеч Малика и открывает рот, чтобы что-то сказать, но в итоге только сжимается, когда Даи вздрагивает. Он поворачивает голову, пряча её в капюшоне, торопливо стирает золотые капли крови из носа и повержено уходит быстрее, чем Аль-Саиф успевает что-то предпринять. Малик делает глубокий вдох, трёт переносицу. — Ты слушаешь его. Каждое его слово. Альтаир склоняет голову, позволяя капюшону скрыть его глаза. — Яблоко манипулировало, когда оно не могло говорить и объяснять прямо. Но сейчас? Когда у него есть голос? Как нам понять, какие решения принадлежат нам, если оно толкает нас на то, что ему удобно? Несмотря на тревогу, Даи не повышает голос. Не хочет быть услышанным никем за пределами этой комнаты. — Малик. Сокровище может одной только мыслью рассыпать каждое наше сомнение, как оно сделало в руках Рашид ад-Дина. Может перерезать нам всем горло, как грозилось при Аббасе… Дезмонд рассказывал, что там, откуда он, ему удалось убить многих всего лишь мыслью с помощью Части Эдема. Даи бледнеет. Жуёт губы. — Разве тебя не пугает это? То, что в один день он сделает это снова? По своей воле или нет, будет уже не важно. — Он делает глубокий вдох и хмурится. — Я знаю, что это глупо, но я не хочу терять ещё кого-то по вине сокровища, что видит нас всего лишь игрушками. Альтаир ставит руку ему на плечо. Воспоминания о Кадаре заныли как старый, затянувшийся шрам. — Я не позволю этому случится. Малик фыркает, как всегда скептичный. — Ты не можешь этого обещать. Особенно когда следуешь за Дезмондом как влюблённый глупец, готовый прыгать по первому его слову. Он… не отрицает этого. Но ангел рассказывал, что Яблоко в каком-то смысле пожертвовало собой, спасая его, сократив своё существование только до одной человеческой жизни. И если Часть Эдема говорит правду, утверждая что ему нравятся их истории… Это должно что-то значить. — Тогда так. Я не могу обещать, что мы все не станем немного сумасшедшими рядом с сокровищем… Но я знаю точно, что мы не потеряем ни наших жизней, ни нашей воли. Малик выгнул бровь, и Альтаир ухмыльнулся. — Дезмонд ему не позволит. В ответ тут же прозвучал раздражённый стон Даи, вместе с привычным ворчанием, подозрительно похожим на «И чего я только ожидал?».

***

Альтаир находит Дезмонда в своей кровати, расстроенно царапая геометрические линии на своей коже, будто пытаясь от них избавиться. Он лежит спиной к двери, и тут же прячет измазанные в золоте пальцы на груди, когда ибн Ла-Ахад проходит в комнату. — Ангел, — мягко зовёт мастер и тот в ответ сжимает плечи, сворачиваясь на кровати в ещё более тугой комок. — Посмотри на меня. Но Дезмонд упрямится, и в кои-то веки, Яблоко не спешит вставлять своё слово, спящее после своего участия в переговорах. — Знаешь, почему я здесь? — внезапно говорит он спустя несколько долгих мгновений тишины. Альтаир садится на кровать и бережно поглаживает сжавшуюся форму, пытаясь выманить расцарапанные руки в свои касания. Дезмонд не ждёт от него ответа, но и поворачиваться не хочет, а его голос звучит странно глухо. — Ису… Та цивилизация, что пришла до нас и создала людей своими рабами… они ошиблись. Говорили, что Земля сгорит от вспышки солнца, что мне придётся это предотвратить… Я был их жертвой, выведенной очень, очень долгое время, как ценная лошадь. Ему знакома эта история, но это не значит, что она ему нравится. Альтаир ложится за спиной Дезмонда, притягивает его ближе к себе, и осторожно снимает капюшон, утыкаясь носом в его шею. Он ловит маленькие руки в свои собственные и сжимает их, больше не позволяя причинять им вред. — Мой отец… Все его разговоры про важность крови и то, как я игнорировал всё это наследие… Я так ненавидел всё это. Хотел кричать каждый раз, когда меня снова возвращали туда, откуда я так хотел сбежать. И когда пришло время отдавать жизнь… Я был не против. Подумал, что, может, так я дам всем страданиям в вашей жизни какой-то смысл. Каждый раз, когда он говорит про свое время оно кажется… таким печальным. Сковывающим. С тысячью дверьми для каждого, но которые закрывались перед самым носом, отрезая пути. — Но Ису просчитались. Столько разговоров про их вычисления, а в итоге это всё оказалось одной большой шуткой. Солнечная вспышка не была достаточно сильной, чтобы сжечь Землю. Она не была достаточно сильной, чтобы сжечь даже один город. И моя смерть не только была напрасной, так ещё и выпустила на свободу Юнону, Ису, помешанную на мести всем людям. Каждый раз, когда я пытаюсь выбирать правильно, я делаю только больше ошибок. Моё выживание — тоже ошибка. Альтаир не сдерживает сдавленного рычания. Он потратил столько усилий на то, чтобы убедить Дезмонда в ошибочности его суждений не для того, чтобы всё это рушилось, как только кто-то снова начинал смотреть на него со страхом. — Ты помнишь Али? Он сильно обжёгся, и его кожа начала гноить. Знания, которыми ты поделился помогли спасти ему ногу, а может и жизнь. А Фатима? Ни она, ни её ребёнок не выжили бы. Школьники стали аккуратней в своих экспериментах, и то, как ты узнаёшь об опасностях перед тем, как они случаются, помогло нам спасти ещё больше людей! Как это может быть ошибкой? Дезмонд всё ещё не поворачивается. Мелко дрожит и продолжает рассказывать свою историю. — Минерва была недовольна. Она кричала, Юнона смеялась… И Минерва сказала, что не принимает такой исход. Забрала оставшуюся энергию из всех храмов и вернулась за мной, когда моё тело уже готовились сжечь, взяв из него всё, что можно. Создала ответвление во времени и бросила меня туда, где моя кровь точно затеряется и больше никогда не продолжится, чтобы освободить Юнону в нужный момент. Мою влюблённость использовали против меня, а твоя осведомлённость о моём присутствии рядом просто захлопнула эту клетку и для тебя тоже. Альтаир вздохнул. Оставил поцелуй на шее Дезмонда и резко перевернул его на кровати, хмуря брови. — Если бы тебя не было в моей жизни… Что бы произошло? — спрашивает он, не позволяя ангелу снова спрятаться. — Чем бы закончилась моя история? Дезмонд открывает рот. Закрывает его. Поворачивает голову и избегает его взгляда. — У меня были бы дети с Марией, потому что она единственная, кроме Малика, кому я доверяю. Были бы дети, которых бы я не смог защитить. Твоё молчание подтверждает, что у меня могли быть счастливые моменты, но мой конец остаётся тем же. Печальным для тебя, и если я прав… одиноким для меня. У ангела широко открываются глаза, и Альтаир не даёт ему времени заговорить. — Ты хочешь подтолкнуть меня к этому? Снова оставить меня одного, с одним лживым шепотом в моей голове? — Нет! — Дезмонд выглядит напуганным. — Я разберусь со всеми угрозами, я обещаю! На этот раз у тебя будет счастливый конец! — Вместо одной угрозы придёт другая. Я больше не смогу полюбить Марию. Она уже не полюбит меня, слишком опьянённая своей свободой. А мои дети вырастут с теми же сомнениями, с теми же тенями за спиной, только потому что я не смогу дать им всего, будучи Мастером и отцом в одно и то же время. Ангел мотает головой, словно не хочет его слушать, но Альтаир видит трещины — и он давит на них. — Неужели ты хочешь для меня такого исхода? Дезмонд ещё раз дёргается, бегает взглядом по комнате, ища ответы и аргументы. — Если я останусь, я потребую верности, — почти с вызовом выдаёт он, но в его глазах почти светится облегчение, словно он думает, что этого достаточно, чтобы его отпугнуть. — Я и не собирался предложить ничего меньшего. Альтаир честно старается сдержать улыбку при виде паники Дезмонда, но она всё равно рвётся наружу, поднимая уголки его губ. — У тебя не будет своих детей! — восклицает он, и ибн Ла-Ахад выгибает бровь. — В мире полно сирот, если тебе так хочется. Можем взять одного под наше крыло, двух, стольких сколько ты захочешь. — Но…! — Ну, хорошо, хорошо. Для твоей полной уверенности я обещаю очень тщательно проверить, что ты точно не можешь забеременеть. Каждое утро, вечер, ночь и любое другое время. До Дезмонда доходит долго. Но затем его лицо краснеет, смешивая страх, смущение и почти истеричную надежду, и Альтаир позволяет себе усмехнуться, запоминая это выражение. — Предлагаю начать сейчас, — урчит он, и смотрит как ангел краснеет ещё сильнее. Этот вид стоит того, чтобы пробовать вызывать его как можно чаще.

***

Дезмонд стыдливо пытается прикрыть золотые ровные линии на своём теле ладонями. Альтаир отводит его руки и целует каждую из них, не обделяя вниманием ни один сантиметр. Кожа ангела тёплая, обласканная солнцем, и всё ещё необъяснимо пахнет абрикосами. Ему хочется облизать и искусать её всю. Терпение, напоминает себе мастер, пока двигаясь осторожно, боясь спугнуть своего ангела. На каждое касание он отвечает красиво — тихими вздохами и робкими взглядами, явно желая прильнуть ближе, но пока не решаясь. Это не проблема. Если он чему и научился от своего ангела за всё это время, так это почти бесконечному терпению. Он ставит ладонь на его бедро, медленно ведёт её вверх, просто позволяет Дезмонду почувствовать ощущение кожи на коже. У него мозолистые пальцы от стольких лет ношения оружия, но у ангела всё равно расширяются глаза, и его дыхание вырывается с шумом, будто даже один взгляд на них уже приносит ему удовольствие. Это спокойное, прохладное утро, и контраст разгорячённых тел с холодным воздухом кажется таким же возбуждающим, как и влажные губы Дезмонда, с которых Альтаир иногда крадёт поцелуи, идя глубже, исследуя каждый уголок, пока ангел не начнёт хныкать. Ему хочется ласкать его до потери пямяти, оставить его раскрасневшимся и без единой мысли в голове. Весь Масиаф может подождать, пока он будет приносить удовольствие своему ангелу. Когда он отстраняется, Дезмонд почти неосознанно тянется за его губами, вызывая у него улыбку. Всё же, его ангел может быть невероятно милым, даже когда не пытается им быть. Альтаир ведёт носом ниже, пробует на вкус его шею и легко кусает золотистую линию, на мгновение вспыхнувшую потусторонним светом. Как сладкая фантазия, она опьяняет, заставляет его хотеть всё большего, и Дезмонд хихикает от щекотных ощущений, ложа руки на его плечи. Маленькие пальцы скользят по его шрамам, обводят каждый из них, и в порыве неожиданной храбрости ангел подаётся вперёд и целует один из них, когда ибн Ла-Ахад поднимает голову. Малик был прав, когда говорил, что Альтаир ведёт себя как влюблённый глупец. Как же он был прав… Дезмонд улыбается, когда видит его выражение, смущается, но снова поддаётся вперёд, целуя следующий шрам, а за ним ещё и ещё, пока каждый из них не получит свою долю внимания. Он смотрит на них с восхищением и едва заметной грустью. Его осторожные пальцы повторяют след от кинжала Рашида, который когда-то решил наказать его временным лишением жизни, решив, что это заставит его опомниться. Но скорее всего… если бы его ангела не было рядом, Альтаир бы так и остался озлобленной версией себя, которая никому не доверяла и ни во что не верила. Дезмонд снова смотрит своими тёплыми карими глазами, поднимает ладони и ласково оглаживает его щеки. Он держит его лицо как что-то невероятно ценное, хрупкое, что стоит оберегать, и что-то в груди растёт и тянется во все стороны мягким теплом, только от одного взгляда на него. Чёрные пальцы, покрытые золотыми узорами, касаются линии, что пересекает его губы, и Дезмонд чуть прикрывает веки, смотря на них. — Я не видел, как ты получил этот шрам. Не видел, как ты получил большинство из них, на самом деле, — ангел тоже исследует, пока ещё робко и осторожно, и от его касаний Альтаира пробирают мурашки. Вместо того, чтобы отвечать, он оглаживает ладонями бока своего ангела, спускается ниже, и останавливает касания на его бёдрах, где лёгкая ткань, всё ещё слишком большая для его тела, закрывает его ноги. Альтаир не хочет спешить. Хочет насладиться каждым мгновением этого прекрасного утра, и всё же… внизу его живота раскрывается голодная пропасть, и желание рвётся изнутри острыми когтями и обжигающими импульсами. Он скользит взглядом по телу своего ангела, и даже имея его в своих руках, всё равно завидует лучам солнца, которые ласково ложатся на него из окна. Дезмонд целует его плечо, ведёт руками по его груди, и его глаза сужаются в улыбке, когда единственной реакцией на его касания является мелкая дрожь и сдавленные выдохи. — Ты мне снился, когда я больше не мог быть рядом, знаешь? — спрашивает ангел, чуть нервно, но так соблазнительно облизывается и пытается прижаться ближе, когда прохладный ветер скользит по их разгорячённой коже. — Я представлял твои руки на себе, — продолжает шептать он. — Но в реальности они ощущаются куда лучше. О какой сдержанности тут может идти речь? Альтаир со сдавленным стоном уронил голову на плечо своего ангела, и руки Дезмонда тут же нашли себе место на его спине, обводя каждую линию сильных мышц. — Я думаю, что потеряю свой разум, если ты продолжишь так говорить. — Но ведь это правда! — тут же возражает ангел игривым голосом. — Мне кажется, я один раз даже десинхронизировался просто потому, что засмотрелся на твои бёдра, когда ты ехал на лошади… Он не очень понимает незнакомое слово, и вместо этого сосредотачивается на том, как Дезмонд пытается дразнить его комплиментами. Альтаир целует кожу между шеей и плечом и тут же кусает её, вызывая у ангела удивлённый возглас. Мастер поднимает голову, пытаясь понять, было ли это плохой реакцией и едва сдерживает стон, от того как широко раскрыты глаза Дезмонда и как прерывается его дыхание от возбуждения. Любые мысли о сдержанности тут же покидают его голову. Он оставит на нём столько следов, что ни у кого не останется сомнений, кому именно ангел принадлежит. И ведь это было правдой! Несмотря на то, какие истории рассказывал ему Дезмонд, какие объяснения давал своему нематериальному присутствию раньше и всей его информации об Ису и инструментах, что читают воспоминания прошлого из крови… Для Альтаира он оставался ангелом. Тем, кто так мягко открыл ему глаза на что-то новое, кто согревал, даже когда приносил с собой ощущение прохлады, и кто полюбил его так неосторожно и так сильно. В мире не хватит столько слов, чтобы описать все чувства и то, как они менялись, пока рядом был Дезмонд. Словно маленький росток, который тянулся вверх, и заставлял свои корни идти глубже, становится сильнее… Это сложно объяснить, но ибн Ла-Ахад уверен, что его ангел всегда был предназначен для него. Где-то в другом будущем, там, где он не встретил его, он закончил свою жизнь, даже не зная о том, насколько целым можно себя чувствовать. Здесь же… Альтаир не собирается упускать своё сокровище. Дезмонд срывается на первый мелодичный стон, когда он спускается губами на его грудь, отвлекая от того, как он выпутывает своего ангела из лёгкой ткани, оголяя его перед своим взглядом. Это самый красивый звук, который Альтаир когда-либо слышал. И он хочет ещё. Нетерпение проскальзывает в маленьких жестах. Их одежда скинута с кровати неосторожным движением ног, и одеяло скользит за ней же, оставляя их перед утренней прохладой совершенно нагими. Хотя не сказать, что кто-то из них это чувствовал, будучи больше сосредоточенным на тепле их собственных тел. Ангел прижимает его к себе, почти не даёт двигаться, словно боится, что он решит оставить его одного, и Альтаир улыбается, почему-то очарованный такой привязанностью. Он оглаживает гладкую кожу бёдер, медленно разводит их в стороны и снова отвлекает Дезмонда поцелуями. - Альтаир, - шепчет ангел в его губы, улыбается и красиво выгибается на кровати дугой, прижимаясь к его телу сильней, почти запоминая его форму. — Пожалуйста, Альтаир... Он выглядит так, как будто ему уже не хватает дыхания. Встрёпанный, разгорячённый, под ним… ибн Ла-Ахаду даже не верится, что он может встречать каждое утро с таким видом. И его голос… он слаще любых соблазняющих песен древних сокровищ. Мастер спускается губами по животу своего ангела, повторяет языком каждую золотую линию и ласково прикусывает его бёдра, спускаясь ещё ниже, пока Дезмонд не подавится вздохом, судорожно дёрнувшись в его руках. Он достаёт масло, заблаговременно подготовленное ещё неделю назад, и осторожно покрывает им свои пальцы. От первого касания к своему нутру ангел тут же пытается свести ноги вместе, ещё не привыкший к таким интимным ощущениям, и Альтаир терпеливо разводит их обратно, оборачивая вокруг своей талии. — Не бойся, — целует его ибн Ла-Ахад, и Дезмонд кивает, опуская взгляд ниже. — Стоит тебе сказать хоть одно слово, и я тут же остановлюсь. — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — ангел чуть ведёт бёдрами, прижимается ближе, и они оба выдыхают стоны от интимных касаний. Когда Альтаир проникает внутрь, начиная аккуратно готовить ангела для себя, линии на его теле снова пульсируют золотым, перед тем как потухнуть. Яблоко не спешит брать контроль, чтобы что-то сказать, позволяя им насладиться друг другом, и только за это он почти был готов простить Часть Эдема за все несчастья, что оно принесло и могло принести. Дезмонд тянется одной рукой вниз, пытаясь дотронуться до своего возбуждения и Альтаир перехватывает его руку, оставляя на ней лёгкий поцелуй. — Позволь мне позаботиться о тебе, — просит он, ловя взгляд самых потрясающих карих глаз, и ангел краснеет, добровольно сдаваясь под его касаниями. Дезмонд только немного ёрзает, когда ибн Ла-Ахад позволяет своим пальцам покинуть его тело, и широко раскрывает глаза, готовясь к чему-то большему. Альтаир толкается внутрь со всем своим оставшимся терпением, которое тут же опасно дрожит от того, как ангел выстанывает его имя, цепляясь за его спину так, будто это была последняя нить, что удерживала его над пропастью. Его бёдра оборачиваются вокруг пояса сильнее, и наступает черёд мастера шумно выдыхать сквозь сжатые зубы. Внутри ангела туго и горячо. Он сжимается вокруг, как лоза, притягивает его ближе и тихо стонет прямо в шею, когда Альтаир начинает двигаться. Ибн Ла-Ахад старается. Сдерживает себя, как только можно, с каким-то странным удовольствием отмечая, как короткие ногти ангела оставляют следы на его спине, начинает с неторопливого ритма, целует родные губы, пробуя на них сладость абрикоса, и знает, что уже никогда не сможет от этого отказаться. Но затем Дезмонд начинает подмахивать бёдрами, мягко прикусывает кожу на его шее, вжимает мастера в себя, как будто хочет слиться с ним воедино, и терпение внезапно заканчивается. Альтаир не осознаёт, когда начинает толкаться сильнее, быстрее, пьянея от криков своего ангела и от того, как его имя звучит с этих соблазнительных губ. Они оба кусаются, трогают, целуют, двигаются так, словно не могут насытиться, и кажется, будто сам мир останавливается, сужаясь только до этого мгновения. В солнечных лучах пот выглядит каплями мёда, и Альтаир не видит смысла себе отказывать в желании слизать их со сладкой кожи. Он прижимает Дезмонда к кровати сильнее с каждым толчком, заставляет его скользить по простыням вверх-вниз, и, кажется, сдавленно рычит ему куда-то в висок. Когда-то он обещал, что будет заниматься любовью со своим ангелом на облаках, но это тоже неплохой вариант. Он хочет, чтобы простыни пропахли их потом, стали доказательством их первого слияния и обещанием ещё многих, многих дней и ночей, потерянных друг в друге. Эта мысль вынуждает его толкнуться ещё сильнее, и Дезмонд кричит, расцарапывая его спину ногтями. — Пой, мой ангел, — рычит Альтаир ему в губы, акцентируя свои слова резкими движениями бёдер. — Пой громче для меня. С ещё одним громким вскриком его имени Дезмонд всхлипывает, почти слепо тянется к его губам и трогает его повсюду, словно не зная, куда ставить руки. Он прижимает его к себе за спину, плечи, шею и голову, сжимая своими бёдрами и нутром, словно никогда не хотел его отпускать от себя. — Альтаир, Альтаир, мой Альтаир, — кричит ангел с каждым толчком, задирая голову от интенсивности ощущений. Ибн Ла-Ахад едва успевает перехватить свой контроль обратно. Идея быть названным чьим-то неожиданно вызывает у бездны внутри, что продолжает обжигать желанием, довольное урчание. — Дезмонд, — улыбается он, заглушая несколько его стонов горячими, неаккуратными и несдержанными поцелуями. — Я поймал тебя. И больше не упущу. Ангел выгибается, глушит крик в его губах и сжимается вокруг него ещё туже, выплёскивая семя между их животов. Последовать за ним легко, да и мысль о том, что он сможет оставить часть себя в таком любимом теле заставляет его кончить так резко, что он не может сдержать собственного стона, утыкаясь в шею Дезмонда. Пару мгновений они просто шумно дышат, продолжая держать друг друга в своих руках. Альтаир смотрит на пот у волос ангела, на его раскрасневшееся лицо, расслабленное тело и думает, что если рай существует — он выглядит только так. Альтаир проводит пальцами по искусанной шее Дезмонда, ловит взгляд карих глаз, когда они открываются, и улыбается ему. Ангел почти зеркально тоже растягивает губы в улыбке, смотря на него с нежностью целого мира и поднимая ладонь, чтобы огладить его лицо пальцами. — Я тебя люблю. Больше всего на свете. Больше всего этого мира. Альтаир никогда и не сомневался в этом, но признание вслух заставляет его почти растаять прямо здесь, пока он лежит на Дезмонде. — Я знаю. Моя душа, я знаю, — шепчет он в ответ, потянувшись за ещё несколькими поцелуями. И… наверное, стоило ожидать, что сама мягкость его ангела снова разожжёт в нём возбуждение. — Разве нам не надо вставать? — хихикнул Дезмонд, очаровательно краснея. — Думаю Масиаф может подождать ещё пару… часов, — он двинул бёдрами и остался верен своему слову. Из комнаты они вышли только к обеду, игнорируя знающие взгляды ассасинов крепости, которые усердно притворялись, что спальня их мастера была куда более звукоизолированна, чем она была на самом деле.

***

Счастливый ангел идёт рядом с ним. Шагает по траве сада Масиафа, и его ноги уже пару лет оставляют следы. — Ты бы видел, как она смотрела! Уже буквально видела себя такой, как Мария, когда вырастет, — Дезмонд улыбается, рассказывая про дни и новые впечатления их приёмной дочери, уже вовсю бегающей по коридорам крепости. Она ещё маленькая, любопытная, и в ней столько энергии, что впору удивляться, куда она вмещается в таком крохотном теле. Альтаир не может сдержать улыбки. Сейчас, под луной, когда их дочь спокойно спит, а у них самих есть пара свободных часов, он снова думает о том, как спокойно на его душе. Их дом защищён, братство становится сильнее с каждым годом, используя знания Яблока, и страх того, что он обернётся и увидит только исчезающий силуэт, уже давно прошёл. — Она не пошла в кровать, пока я не пообещал, что найду ей такой же шлем, как у неё, на наших следующих заданиях. Альтаир покачал головой. — Две Марии в нашей крепости? Боюсь, стены не выдержат. Дезмонд засмеялся, положил голову ему на плечо, пока у него всё ещё тряслись плечи, и это было таким контрастом по сравнению с тем, как он впервые появился здесь, что сердце сдавило привычной волной нежности. — А ты представь, если у них с Маликом будет девочка? Тогда будет три, и нам всем придётся спасаться бегством. Альтаир сделал вид, что ужаснулся. Дезмонд снова зашёлся смехом, заставляя капюшон (всё ещё слишком большой) упасть ему на нос. А он смотрел, смотрел… и всё ещё не мог насмотреться. Ангел делал его мир ярче. Он уже не помнил когда в последний раз вспоминал про хищные тени крепости, ждущие любой его ошибки. Теперь Масиаф кажется тем, чем он должен был быть изначально — домом, убежищем, которое защитит от всех невзгод. И с помощью Дезмонда, просчитывающего и анализирующего вероятности с помощью Яблока, им удалось сохранить его целым, в полной безопасности, и без сомнений, они продолжат это делать ещё много-много лет. Альтаир переплёл их пальцы, ласково огладил кожу почерневшей руки, и наткнулся на ремни скрытого лезвия. От осознания того, что Дезмонд принял его, согласившись снова стать официальным членом ассасинов, внутри что-то успокаивается. Это глупо — думать, что он был бы менее защищён, не имея при себе их лезвия, но такие упрямые мысли не уходили просто так, как бы он ни старался их прогнать. Зато теперь они довольно затихают, наконец успокоенные. Дезмонд тянет его за собой в их любимое место, откуда видны скалы, тянет на прохладную траву и требовательно садится к нему спиной, между его ног, чтобы Альтаир его обнял. Это вызывает у него сдавленный смешок. Привыкнув к своей жизни здесь, ангел больше не сдерживает себя в таких маленьких импульсах, позволяя себе маленькие радости. Мастер положил подбородок на его макушку и посмотрел вместе с ним на звёздное небо, накрывающее скалы одним нескончаемым покрывалом. Дезмонд рассказывал, что в его время оно уже не было таким, скрытое дымом и смогом, и после его рассказов такой вид принимал новую ценность, несмотря на то, что Альтаир видел его всю свою жизнь. К тому же, небо казалось каким-то другим, когда рядом сидел его восхищённый ангел, добровольно теряясь взглядом в тысячах звёзд. Он закрыл глаза и довольно выдохнул, прижимая тёплое тело к себе крепче. Когда-то здесь, на траве, была пролита золотая кровь изломанного, брошенного тела. Этого больше никогда не случится. Его руки поглаживают живот Дезмонда через ткань, а потом, найдя край его роб, заползают под неё, заставляя ангела захихикать от щекотки. — Альтаир! Даже не думай! — предупреждает он, делая судорожный вдох, и мастер тут же тянется вперёд, пытаясь залезть лицом под капюшон своего ангела. Он находит его губы, заставляет повернуть голову и несколько минут просто медленно крадёт у него дыхание, забирая всё его внимание. Желание легко просыпается внутри, когда в его руках само совершенство, а хаотичный график их дочери не даёт им многих моментов наедине. И всё же… Альтаир не променял бы эту жизнь ни за какие богатства. Его рука снова оглаживает живот Дезмонда, и ангел вздрагивает, легко ударяя его по руке. — Альтаир, нет! Ты хочешь, чтобы ситуация в библиотеке повторилась? Дезмонд краснеет и смущается, только когда вспоминает о ней, а мастер чувствует острую вспышку самодовольства. Может, они и травмировали Малика, который случайно застал их в совсем уж непристойной ситуации в одном из углов, но собственничество не позволяло чувствовать ни капли стыда по этому поводу. Даи плевался и ругался целую неделю, к абсолютному ужасу ангела, который ещё долго после этого не мог смотреть ему в глаза. Альтаир же излишней совестью не обладал и только ухмылялся, прижимая Дезмонда к себе сильнее, когда Аль-Саиф смотрел на него своим убийственным взглядом. — Хммм, — протянул мастер в наигранной задумчивости. — Сейчас ночь, все спят… и в моих руках ангел, с которым я хочу создать ещё больше воспоминаний. Не вижу никаких причин останавливаться. — Он нашёл губами его шею, слизав с неё ставший любимым вкус абрикосов, и Дезмонд смягчился, как всегда не сумев перед ним устоять. — То же самое ты говорил в прошлый раз, — мягко напомнил он, но послушно повернулся, садясь на его колени и позволяя рукам Альтаира удобно устроиться на его бёдрах, плавно переходя на ягодицы. — Не удержался, — ухмыляется он, снова наклоняясь для поцелуев. Они сидят ещё пару минут, не отрываясь друг от друга, прижимаясь всё ближе и ближе, но когда Альтаир уже тянется под ткань одежды своего ангела, его линии резко вспыхивают, и глаза становятся золотыми. — Ваше наследие проснулось, — певуче говорит Яблоко, растягивая губы Дезмонда в хитрой улыбке — Скоро найдёт вас. Оно потухает так же резко, оставляя их растерянными в саду, ровно до того момента, когда они слышат шаги маленьких ног, и приходится резко отскакивать друг от друга, приводя себя в порядок. Их дочь тут же расплывается в улыбке, когда замечает их, бежит со всей скоростью своего маленького тела, и Альтаир ловит её в раскрытые руки, кружа в воздухе. — И что же наш маленький птенчик делает вне своего гнезда? — спрашивает он, не сумев сдержать смешка, когда со стороны Дезмонда доносится возмущённо-растерянное «Оно всегда могло так делать?». Самира хватается крохотными руками за его капюшон и поворачивается к Дезмонду, когда он подходит, даря ему такую же ослепительную улыбку. — Я соскучилась! — заявляет она со всей жизнерадостностью четырёхлетнего ребёнка, и ангел вздыхает, целуя её макушку. Он смотрит на них всё такими же влюблёнными глазами, почти сияя от какого-то мягкого счастья, и в его движениях одна только забота, без следов страха и неуверенности, которые так долго следовали за ним, когда он впервые появился здесь. Дезмонд выглядит так, словно наконец нашёл своё место, а рядом с ним и ему самому спокойно. Да, думает Альтаир, когда Самира начинает смеяться от поцелуев Дезмонда, пожалуй, он не против вот так провести всю оставшуюся жизнь.