efféminé

      — Я красивый?, — Джемин смяукивает нервно с манерностью нимфы, сидит на подоконнике и запрокидывает ногу на ногу в шортах на подобии джинсы. Джено смотрит на него с зачатками отвращения и вопроса,       — Чего?       — Я говорю, – болтая ногами,       — Ты же позволяешь мне ночевать у тебя и приходить когда захочу не просто так, да? Ты же хочешь? Ну, — не договорил, замешкался. Для Джено это становится последней каплей, его терпимость На лопается на полосе диалога.       — Да что с тобой?! Я позволяю тебе приходить и проводить ночи не из-за каких-то грёбанных замыслов, а потому что тебе некуда идти. Это простая жалость! Ты постоянно зависаешь у меня, ты постоянно пытаешься склонить меня к чему-то, просто зачем? Я не влюблён в тебя, мне тебя жаль, тебе некуда идти, ты понимаешь это? — гремит Джено, стоя.       Серьёзно, его мерзко и сильно отталкивал Джемин, он просто не понимал его. Почему он такой худой, почему постоянно сбегает из дома, почему помешан на теме секса? Для Джено это не табу, но это, блядь, настораживает. Почему он постоянно сидит у него, почему сейчас сидит на его подоконнике и выгибается весь жантильный, какого хера?       — Ты пропускаешь уроки, приходишь ко мне и занимаешься всякой хренью. Мы ровесники и странно то, что я даю тебе советы и всё такое, но начинай уже ходить в школу и помирись с родителями наконец! Я не твой любовник, Джемин. — А Джемин источает жалость и боль от сказанных на вершинах тонов предложений. Остановясь Джено ловит ушами, как Джемин сглатывает и будто собирается ответить, но из рук ускользает откровение, а с этим и озадаченность на лице горит. Джено не понимает его, не понимает его эмоций. Сколько у него перекантовывались, так никто столько эмоций смутности не имел на лице, когда того прогонял Джено. Да до Ли чуть не домогались, а теперь такое лицо корчат вопрошающее? В попытках обвинить На в ситуации, Джено почуял тревогу.       — Извини, я уйду. Только можешь.. мы можем.., — На копошась глухо щёлкает пуговицей ржавой, пытаясь расстегнуть шорты. Джено отворачивается,        — Дебил, что ты творишь?! Я говорю, мне не нужен ты и твоё тело!       — Джено, пожалуйста. Мы можем попробовать секс? Пожалуйста, я чист,— падает одежда, Джемин выступает аккуратно из штанин. — Пожалуйста, я уйду после этого.       — Тебе не стыдно? Я же говорю, что не люблю тебя и не г... — Ли затыкают поцелуем надеющимся. Джено снова его жалеет.       Весь акт Джемин плачет от боли. Вжимается в подушку худыми руками, цепляется ногтями и зубами, скулит и терпит. Дрожит, несвязно дышит ртом. Джено не может смотреть на него такого — он искренне сострадал ему, его ситуации, не обращал внимания на приступы ласки и остальную херню, что творил Джемин у него в крошечной резеденции, даже мазанке, делился с ним лапшой. Он слышал, как Джемин плакал по ночам на кровати Ли, а утром Джено менял сквозь мокрые пододеяльники. Он каждый раз наблюдал ошарашенным от сна за гипногогными галлюцинациями спящего Джемина, за его поведением и бормотанием во время кошмаров неизвестного Джено содержания. Он всё видел и забивал голову думками о бытие Джемина вне квартиры Ли. И во время этой копуляции он разрывался от ономании, от того, что сорвался и попёр его. И всё же в Джено боролись две твари — одна, дрожащая, скорбь проявляла к Джемину, чьё очко горело от проникновения и к Джено, и к тяжёлой, анонимной жизни. Та, что хранила к нему больше, чем сожаление. Некое.; Вторая, право имеющая, ликовавшая от освобождения парнем квартиры, стучащая по совести каплями скорого умиротворения. Внутренняя борьба и лицо На — зарёванное, тело — вжатое и почти бездыханное, и боязнь бестии в глазах — он боялся чего-то в лице Джено. Может, чего-то за спиной? Конец акта, ломота на подобии мелизмов преобладающая в теле сломанной нимфетки.

***

      Первый раз Джемин пришёл к Джено в полосящий ливень весны, мокрющий и кем-то избитый. Ли не знал, откуда На знает его — откуда у него адрес вплоть до квартиры, где сам Джемин живёт, сколько топал до него и почему именно он. Он знал, что некий Джемин был знатью в параллели школьной, что отец его донатил в казарму здания учений суммы, но самого сына не встречал. Хотя, бля, 10-ых классов всего два осталось. Джено взял ответственность тогда и дал помыться, обмазал мазями и уложил спать на свою койку, не задав ни одного вопроса. Сам спал на полу и всю ночь думал о сосках Джемина, которые было видно через хлопковую футболку, бил себя по бёдрам и пил чересчур много воды — лёг, в итоге, в зале, неприлично много думая. Джемин утром предложил ему чем-либо помочь за гостеприимство, а Джено к утру испытывал лишь отторжение — впервые за всю жизнь он думал не о груди там, одноклассницы своей, например, а о груди чужого покалеченного дистрофика. Мужская рефлексия — мысли о гомосексуализме, и Джено на первой стадии принятия неизбежного. Спросил у него, есть ли куда идти, получил смятый ответ, попрощались. В первый раз в грудной клетке Джено зародилась жалость, и он дал ей прорости сквозь мясо, дать корни в хрящи бронх, вместо вырывания с зачатком.       Второй раз Джемин пришёл к Джено опять избитый. История повторилась, но отличие в том, что Джено всю ночь надрачивал себе в гостинной на тощее, голое тело со свисающим с шеи крестиком. Аморальщина, Джемин же избитый спит в соседней комнате.. На утро он не ушёл, и они поговорили о том, как вообще шавочку зовут — смол ток. Джено не мог адекватно держать зрительный контакт — Джемин был миловидным и больным, можно было считать позвонки от скуки, от чего тянуло к белому фаянсовому царю, а жалость к На взрослела, грёбанный паразит, и творила боль, давя на рёбра.       Дальше по накатанной: Джемин пропускал уроки, сбегал из собственного дома, воровал, приходил затасканный, и каждый раз Джено с натянутой улыбкой и волнением впускал его ежежды, давал еды и крова, а потом начались яркие склонения к сексу. Раздумывая об их отношениях, Джено всё думал, почему он сам никогда не спрашивал ни о чём Джемина? Убеждал себя, что это не его дело, что причинно-следственные связи не волнуют Ли, не мог жвала лишний раз раскрыть, но каждый раз вытаскивал его с каждой котловины на пути? И всё же, Джено его никогда не понимал, да и Джемин сам молчал, почему это его проблема! И всё же Джено чувствовал к Джемину что-то большее. Не показывая своих чувств, Джено разрывал себе плоть в гостинной каждую ночь, оставался в неглиже как в наготе и шептал себе под нос то, что должен предложить Джемину поговорить глубже, а потом его одолевал страх. Джемин был на подобии фарфоровой вазы, и Ли ненавидел его хрупкость, но со временем ловил себя на мысли о том, что нужно вазу поставить в самый красивый стеллаж.

***

      После изгнания Джено не видел Джемина больше. В темноте чёртов пустой комнаты, в которой выветривался любой приятный звук для рецепторов, по типу порошка для стирки, Джено зарыт был и забыт волнением и копошением в грязи происшествий, после которых вышел в мир уверенным, что почуял дебильную слабость из-за вида маленькости подростка страдающего пубертатом и зачатками вандализма. Он впервые попробовал курение, потому что ломал собственный череп от количества вытекающего гвалта перебранки мыслей, нужна была передышка несколько времени в сутки. Бошка чесалась от количества мёртвой кожи на скальпе, он заработал себе перхоть. Ему противно было прикасаться к себе после секса с Джемином — перед оками снова облитая семью ручьями жалость. Паразит изсох, мумифицирован, Ли больше не Химера в безумии. С болью На Джено проглотил его глотки комок из ниток, игол и волос. И винил себя за безразличность, за то, что не знает как сейчас там та нимфетка; за то, что у него до сих пор встаёт мучительным грузом на ноги Джемина в джинсовых шортах, чёртова Лолита. Мочки тянет от теперешнего отсуствия личного запаха На в частицах материи постельного белья.       Через три месяца Джено узнает от поставленной на таймер письма в почтовом ящике, что Джемин совершил самоубийство; что его переодически трахал отец и то, что худым Джемин был не из-за боязни перерости фазу миловидного пацана, а из-за того, что голодал вместо ужинов, если не соглашался отсасывать отцу. Джемин раскрыл ему всё, о чём и что переживал — что пиздили его дома, что кроме миловидной, сотканной по фигуре одежды у него ничего не было, для искреннего эстетического наслаждения отца; что секс с Джено — был стараниями отречься от лица отца, невозможностью и беспомощностью, содержал в себе полное разрушение и сопутствующее благодарство. Что он плакал сквозь боли незажитого сфинктера. Переживая изнасилования с юного возраста, Джемин искренне верил, что его необычные отношения с отцом — норма для каждой семьи и для каждых отношений, что гиперконтроль — залог, а потом всплыл Джено, который не был разговорчивым, но был заботой и любовью, которую Джемин не мог понять за что получил. Что потеряв из-за нахальности Ли, На не видел смысла оставаться таким худым, женоподобным, травмированным и гиперсексуальным в мире на подобии плевка... Это была первая паническая атака Джено и первая передозировка ибупрофеном. Во снах он продолжал находить Джемина, запретный плод, и каяться в истериках о том, что жалеет, что не тянулся к нему. Что не показал ему иного исхода, даже не пытался. Прикасался к нему с необычной нежностью, после чего На расщеплялся в труху светлых азов и сахарных пудр прямо у Ли в руках. Теперь, Джено менял наволочки после себя. Он даже думал найти отца Джемина, чтоб прирезать его и обоссать, преволоксти к себе в квартиру и исколоть ему весь пах, разрезать мошонку и натянуть яйца на глаза, но при одном упоминании Джемина с его уст бы впадал в истерики громкие. Это вселенская слабость. Самым отвратительным и грустным было то, насколько болезненно Джено привязался к Джемину. Мумифицированный паразит пережил метаморфозы куколки и расцвёл уродливой бабочкой с черепами на сломанных крыльях, питающейся плотью Ли и питающей надежды выползти наружу. Ни дня не проходило без головных болей после передозировки, тревоги и дающих с ноги в лёгкие панических атак и чувства ничтожности.       Джемин был первым и последним его опытом, он был просто чудесный, если сейчас вспоминать, не то, что красивый, хоть и отвратный. Да это Джено отвратный, а не Джемин. Ни на что не способный, безсемейный и одинокий. Выделенная квартира для беспечности и куражей тётей, которую он к какому-то хую ревновал. Квартиру, тёте он не сдался, как и она ей. Атрофированные любовные чувства, способность быть теплом иссякла, избегание близких чувств. Джено слишком врос в организм своей асоциальности, был самым стрёмным бодихоррорным чудовищем, что мог вообразить себе. Думая обо всём произошедшем, Джено больше склонялся к тому, что Джемин хотел до конца разрушить себя. Зачем он так поступил с Джемином? Его жантильный На, почему он не смог тебя раскусить?       Ему оставалось только мечтать своей боязливой задницей о смерти, чтоб раскаяться в худых ногах своей нимфы в первый и последний раз.

***

      tu peux être le fils à papa, mais ne laisse pas papa franchir la ligne. tu peux être une merveilleuse nymphe, mais ne laisse pas ton créateur t'humilier.