Фэн Тяньин: зов глубин.

***

      Лунный свет проникал мягкими лучами через приоткрытое от тяжёлых штор окно внутрь спальни.

      В такой тишине раздавался тихий, нежный, полный любви к своему саду голос Му Цина. Просто Му Цина. Не совершенного владыки Сюаньчжэня. Нет. Просто Му Цина, что любит пить чай с бергамотом, шпильки — и свою новорождённую дочь.

      Му Цин сидел на краю кровати, свесив ноги, едва касаясь ковра. Его шелковистые, тяжёлые чёрные длинные локоны словно занавесь прикрывали утончённое лицо. На его сильных, но необычайно ласковых и осторожных руках лежала в пелёнке месячная Фэн Тяньин.

      Малютка умиротворённо сопела, шевеля крохотными сжатыми, бледными — как у него — кулачками, издавая такие щемящие сердце мягкие и тихие звуки. Пушистые ресницы малютки подрагивали.

      В его серых, пронзительных глазах плескалась не привычная маска хладнокровия и высокомерия, а безмерная, чистая любовь. Желание защищать и лелеять.

— Крепче камня стали мои руки… Одинокая луна мне подругой…

      Му Цин провёл своей изящной, бледной ладонью по её лбу, обвёл контур носика — изучая, восхищаясь её совершенством.

      Его голос был едва слышный, убаюкивающий, мелодичный — как звон колокольчиков. Поистине достойный Небожителей, о которых детям рассказывают матери перед сном, распевая их заслуги и чистоту помыслов.

      Он и Фэн Синь умеют не только драться. Как забавно. И трогательно.

      Их вечные споры, колкие — словно стрелы Фэн Синя, и точные — как удары чжаньмадао Му Цина, обвинения, вылились в новую жизнь.

      Они будут за неё бороться, отдадут последнее — но сделают всё, чтобы она не знала жизни, как они. Не пережила то же, что и они.

      Она будет другой. Она будет счастлива. — Пусть прольётся самым нежным звуком… Колыбель моя с севера до юга…       Му Цин перевёл меланхоличный взгляд в сторону яркой на чёрном небе луны, покачивая малышку у своей холодной груди. Но ей она нравилась даже больше, чем жар, идущий от Фэн Синя. Бога солнца.

— Милая… Зак-ры-вай глаза…       Его взгляд снова вернулся к этому бесценному комочку, словно сдаваясь. Он словно давал ей наставление — слова колыбельной шли прямо из сердца. Страх за её неясное будущее. Будет ли она всегда с ними? Переживут ли они, если Тяньин не переживёт их? Уйдёт?

      Нет. Не переживут.

      Он вздохнул, нахмурившись, качнул головой, и его распущенные волосы скатились с плеч волной, переливаясь деликатно. Не к чему такие мысли.

      Когда он принял решение о рождении их с Фэн Синем ребёнка, Му Цин принял и все риски. Взял слово с себя — жить каждый день так, словно он последний. Подарить весь мир, лишь бы его девочка улыбалась и смеялась. Да хоть за нос и уши дёргала. Лишь бы всё было хорошо. — Гори ярче солнца на закате… Расти выше гор, безмолвных братьев… Жизнь-дорога стелется как скатерть… По делам и совести всем платит… Только в сердце сбереги... Свет моей большой любви…!

      Му Цин словно зашифровано, под строчками песни, прятал свою уязвимость, родительскую обеспокоенность. Брал с неё обещание. Наставлял быть не такой, как он и Фэн Синь. Они много потеряли времени, не слышали друг друга, строили стену из обид — что даже спустя восемь веков её не так уж и легко разрушить.

— Баю-баю, судьбу заклинаю... Благосклонной будь к моему раю… Баю-баю, океан бескрайний... Спи спокойно, глазки закрываем…

      Мольба. Искренняя и отчаянная. Генерал Сюаньчжэнь, совершенный владыка, сильнейший бог войны умоляет судьбу о снисхождении к его отпрыску.

      Му Цин встал с кровати, похлопывая малышку по крохотному боку, чтобы та не проснулась от возни своего отца.

      Он подошёл к окну, обращаясь к дочери, закрывая глаза и прижавшись лбом к её лобику, поцеловав крохотные, упрямо сжатые, такие родные, тёплые ручки: — Пусть тебе спокойно спится… Я своим телом укрою… Обернусь твоим серым волком… Под белой луной… Спи, малыш мой…!

      Тяньин пошевелилась, словно неосознанно, молча принимая его обещание, его любовь к ней. Му Цин улыбнулся, уже привыкнув делать это чаще — искреннее. Не ехидно. Не насмешливо. Не горько. Нет. Совершенно наоборот — нежно и любяще.

— Пролетит ночь, чёрная птица… Ты за нею умчишься однажды… А я буду за тебя молиться… Под белой луной… одна… — А вот и не один.

      Му Цин застыл, не оборачиваясь на звук, узнав голос Фэн Синя моментально — хоть он и был более хриплым и мягким от сонливости.

      Он медленно вздохнул, а затем снова нацепил на своё лицо маску равнодушия, уверенности и невозмутимости, словно не он только что пел, боялся, выливал весь свой стресс в песню для дочери. Му Цин развернулся, выгнув бровь и подняв подбородок, не встречаясь глазами, чтобы скрыть предательски выступающий румянец.

      Чёртова бледная кожа.

      Его голос прозвучал тише, чтобы не разбудить Тяньин, но всё так же лениво, раздражённо: — И долго ты уши греешь, остолоп?

      Фэн Синь усмехнулся так, что этот вроде бы безобидный звук отдался в груди Му Цина приятным трепетом, словно кто-то туда запустил бабочек.

      Но не Хуа Чэна. Эти твари беспощадны, мерзки. Как же удалось этому демону так кардинально поменять его мнение к этим прекрасным, невинным созданиям?

      Наньян склонил голову набок, сощурив дразняще глаза, словно бы без слов подъёбывая за то, что тот вовремя зашёл и застал Му Цина за пением. Что у него тоже есть душа. Есть сердце.

      Его русые волосы, что были собраны в привычный пучок, сбились вбок, выглядя игриво и глупо. Но Му Цину это нравится, хоть он и не признается. Так его супруг выглядит по-домашнему. Только ему можно видеть генерала Наньяна таким. Глумиться — его привилегия, и он ни на что её не обменяет.

— На моменте, когда ты стал судьбу заклинать. Му Цин, ты серьёзно сейчас? Мы — боги и знаем, что нет понятия судьбы. Мы сами всё строим, никто ей не подвластен.

      Фэн Синь говорил тихо, насмешливо, скрестив руки на груди, слегка наклонившись вперёд, чтобы встретиться взглядом с Му Цином. Его лицо выглядело нежно, мягко. В карих глазах плескались любовь, раздражение и веселье, когда он приблизился к нему, встав напротив. — И без тебя знаю, умник. Ты закончил с молитвами?

— Ага.

— И чё припёрся?

— Спать. А что, нельзя? Или ты меня переселил, а я и не знаю?

      Му Цин закатил глаза, с тяжёлым вздохом отходя от Фэн Синя, кладя малютку в колыбель около их кровати у изголовья. Его длинные, тёмные, блестящие локоны щекотили носик спящей Тяньин, пока он не укрыл её пледом. Та сморщила носик и чихнула.

      Фэн Синь усмехнулся, осторожно убирая мешающие малышке волосы, воркуя неразборчиво, тихо, вкрадчиво, глядя на неё сверху вниз:

— Папина звёздочка. Солнышко моё. Лучик... Я, конечно, петь не умею, но говорить мне никто не запрещает. Расти большой — не будь лапшой.

— Ты идиот, скажи мне?!

— Да что не так-то?!

      Фэн Синь отпрянул от малышки, с недоумением и растерянностью привычно хмурясь, переводя взгляд на шипящего, возмущённого Му Цина, что словно сейчас вскипит:

      — Она уже 60 см в месяц от роду, кретин! Куда выше?! У нас у обоих рост 188! Тебе хочется, чтобы она деревья макушкой подпирала, или что?! Она же комплексовать будет!

— Дочь генералов, доблестных богов войны не будет комплексовать! А если кто-то её заставит... он пожалеет, что на свет родился! Я клянусь, этого гнома, что ей что-то вякнет, в землю втопчу, чтобы ещё меньше был! Нашёлся, а то, мнительный какой!

      Фэн Синь говорил со сталью, с железной уверенностью в своих словах, давая обещание, вытянув указательный палец, бурно жестикулируя и шепча с напором.

      Му Цин молча накрыл его губы своей холодной, бледной ладонью, стреляя острым, убийственным взглядом серых глаз, шипя сквозь зубы:

— Замолчи! Разбудишь, если не уже!

Его тирада застыла в горле, когда он густо покраснел и сглотнул, потому что Фэн Синь поцеловал его ладонь с хитрой улыбкой:

— Понял я, понял, моя любовь.

— Идиот. –...

— Я тоже тебя люблю. Пошли спать.

Смешок. Шелест рукавов.

— Пошли, горе-папаша. Пока не застудился на полу холодном. Тяньин хотя бы в люльке греется. А твои струящиеся тряпки вообще не греют ведь. Толку-то от них.

      Фэн Синь, встав с пола, подал руку по-джентльменски, подмигнув. Он искренне не понимал смысла такой одежды, хотя признавал, что выглядит Му Цин в ней просто великолепно. Поистине — самое красивое божество. Богини плодородия даже рядом не стоят с этим мужчиной. Его мужчиной.

      Му Цин стиснул зубы, сузив — как хищная кошка — сверкающие в темноте серебристые глаза, и, фыркнув, принял ладонь, грациозно встав, идя под руку со своим законным супругом:

      — По крайней мере, эти «тряпки», как ты выразился, стоят дороже твоих мехов и брони. И зачем ты носишь её каждый день? На Небесах безопасно, тем более под носом у Се Ляня и Хуа Чэна. Кто нам что сделает, а?

      — Всё, всё, не бурчи. Как ранимая императорская наложница, ей-богу. Красивый ты в них — не спорю. Ложись давай.              Фэн Синь нырнул в постель со стоном облегчения, ухмыльнувшись, похлопал по груди, приглашая лечь. Му Цин лениво подполз к нему и уложил доверчиво голову, обхватив руками крепкий, загорелый торс. По-собственнически. Улыбнулся.

      В тишине, под мерным дыханием Тяньин и мягким лунным сиянием вдруг стало ясно:

Дом — не там, где ты живёшь.

Дом — там, где ты счастлив.

Здесь. Сейчас. Всегда.