Deep blue

      Стоун в конечном итоге потерял счёт месяцам, которые они провели в Крабе. Внутри робота не было ни единого иллюминатора, чтобы отслеживать цикл дня и ночи, так что они с доктором как будто жили в своём собственном маленьком персональном мирке, над которым невластно течение дней. Замкнутый отрезок пространства-времени только для Роботника и его верного ассистента – когда-то Стоун мечтал бы о таком уютном уголке для них двоих, но сейчас невольно принимал его, как должное. Потому что у них, можно сказать, не было выбора. Им необходимо было прятаться. Добровольно запечатать себя в этой консервной банке (хотя назвать изобретение доктора так было, безусловно, неуважительно).       Сколько прошло снаружи, над поверхностью воды – полгода, год? На дне Токийского залива это не имело значения, в конце концов. Всё, что Стоун знал – прошло достаточно времени, чтобы тело доктора полностью восстановилось после ужасного падения: жуткий образ полностью опутанной бинтами и гипсом фигуры на постели теперь навещал бывшего агента только в кошмарах. Стоуну всё ещё периодически приходилось уговаривать доктора заняться восстановительной гимнастикой, но даже с этим было уже почти покончено. Физически Роботник был в порядке – за вычетом, может, свежих шрамов, которые начинали ныть, когда над поверхностью разгорался шторм, не ощутимый на глубине сотен метров. Но ментально... Что-то в его докторе сломалось и так и не срослось, это было ясно, как белый день.       Для начала, Роботник, казалось, почти потерял интерес к своему делу – он периодически возился с внутренностями Краба и несколькими имевшимися у них бэдниками, поддерживая технику в надлежащем порядке, но не более, и в глазах его в такие моменты не было знакомого агенту огонька, того, что заворожил Стоуна при первой встрече с доктором. Что заставил его сердце пропустить удар, когда агент понял, что попал, и что остаток его маленькой и несущественной жизни будет посвящён этой стихии в человеческом обличии... Однако теперь главная страсть Роботника, дело всей его жизни перестало волновать доктора. Но не подумайте, что Стоун осуждал своего босса, о нет, дело было не в этом. В конце концов, два поражения от разноцветных инопланетных зверей подряд и чёрт знает сколько месяцев прикованным к постели надломили бы любого. И дело было не в том, что Стоун скучал по тому, как было раньше – нет, даже сейчас, когда они буквально залегли на дно, он счастлив был прислуживать доктору, для агента не имело значения, чем тот занят – лишь бы они делали это вместе. Но всё же Стоун надеялся, что этот застой – нечто временное: что его доктор просто устал от попыток завоевать мировое господство, о котором только и говорил все эти годы, и ему просто нужен перерыв. Многие бы с удовольствием взяли пару выходных, чтобы посмотреть несколько сезонов какой-нибудь глупой теленовеллы под вредную еду, забыв о своей работе и вообще о чём-либо за пределами своей гостинной. Но Роботник – человек особый, именно поэтому этот его перерыв тянулся не пару дней, а уже минимум пару месяцев, только и всего. Скоро доктор встанет, встряхнёт обросшей головой и скомандует вести робота к поверхности, чтобы пополнить запасы деталей для бэдников. Стоун цеплялся за эту надежду, потому что, честно говоря, боялся подумать о том, что ошибается. Что... всё серьёзнее, чем просто усталость. Что в его докторе повредилось что-то, что не залечишь швами, повязками и заживляющей мазью.       Но признаки были. Стоун отдавал себе отчёт, что, вероятно, отрицает очевидное, но он просто не знал, что ему с этим очевидным делать. Жизнь его к такому не готовила – оперативных агентов учат многому, но их не учат тому, что делать с близким человеком, демонстрирующим явные признаки депрессии. Так что Стоун просто... трусливо созерцал, как всё катится к чертям. По сути, делал то же, что и всегда: не мешал доктору в том, чем тот занят, просто наблюдал и помогал, где от него это требовалось, повторял чужие жесты услужливой тенью, не вдумываясь в то, насколько правильно поступает – солдатская выучка. Прежде эта схема работала идеально, но...       Теперь, возможно, пришло время, когда Стоун должен был бы что-то сделать? Вмешаться? Иногда, в темноте спального отсека, когда агент задумывался об этом, ему хотелось ударить себя в живот за это бездействие. Но в то же время... Что он мог сделать?       Он чувствовал себя ужасно беспомощным. Однажды Стоун буквально поймал себя на том, что вбивает в поисковик запрос: "как помочь своему боссу с депрессией". Ожидаемо, все результаты поиска либо предполагали более близкий уровень отношений, чем был у агента с Роботником, либо вовсе были невозможными для них. Предложить выслушать его? За такое можно схлопотать приказ прижать себя к стене. Чаще вытаскивать из дома? Так ведь Стоун сам бывает на свежем воздухе раз в месяц, когда отправляется пополнить запасы продуктов и других расходников. Уговорить записаться к психотерапевту? Указав на то, что, по его мнению, у доктора какие-то проблемы, можно было получить уже не выговор, а пару зарядов в лоб от верных ботов. Нет, нет и нет.       А признаки проблемы становились всё более очевидными. Поначалу тревожила лишь вот эта пассивность доктора, нежелание заниматься ничем, кроме просмотра мексиканских сериалов целыми сезонами кряду (при том что Роботник неизменно прямо за просмотром критиковал то нелепое построение сюжета, то идиотизм героев – Стоун привычно поддакивал, если находился в этот момент рядом). Да ещё, может, взявшаяся из ниоткуда любовь к снэкам и фастфуду: в былые времена доктор был совершенно равнодушен к подобной "мусорной" пище, можно сказать, брезговал ею, и эта перемена вкусов тревожила Стоуна даже больше, чем непосредственный вред для здоровья Роботника от такого питания. Но, может, это время на грибной планете сделало доктора менее разборчивым в еде, и переживший голодовку организм быстро пристрастился к вкусной и сытной пище? Словом, это изменение настроений не было чем-то хорошим, но оно было закономерным и объяснимым. А вот следующая странность доктора... Её Стоун совсем не понимал, и она настолько шла в разрез с обычным поведением Роботника, что внутри агента что-то тревожно поджималось каждый раз, как он замечал это.       Доктор стал очень тактильным.       Нет, безусловно, между ними и раньше попросту не существовало такого понятия, как личное пространство – как минимум Стоун был полностью его лишён: доктор мог в любую секунду схватить его за лицо, вцепиться в горло, ударить в живот... Но никогда прежде прикосновения Роботника не были такими. Опять же, агент не вёл счёт дням, сливавшимся в одну сине-серую массу, но он очень хорошо помнил, как это произошло впервые. Стоун был на кухне, готовил ужин – спагетти с фрикадельками и томатным соусом из банки – когда доктор вдруг подошёл к нему сзади и обнял поперёк талии, беззвучно утыкаясь лицом куда-то агенту в загривок.       Стоун замер, как будто кровь в каждом его сосуде внезапно заледенела. В первую секунду это было просто непонимание: что, почему?.. А затем всё внутри не просто растаяло обратно, а готово было растечься сладкой жижей по полу: доктор, мужчина, в которого он до безумия влюблён, обнимает его. Бледные жилистые руки сцеплены в замок на его животе, мягкое, тёплое тело почти обволакивает его со спины – доктор теперь был не только выше ростом, но и в целом крупнее, и это оказалось ужасно уютное чувство – и Стоун ощущает у шеи чужое горячее дыхание и прикосновение жёстких, неухоженных усов...       Прошла, наверное, минута, прежде чем агент пришёл в себя. А когда он вернулся к действительности... Стоуну ничего не оставалось, кроме как неловко молча продолжить готовить. Доктор немного оттянул его от плиты, прижимая к себе, но вытянутыми руками Стоун всё ещё вполне мог помешивать соус, нагревающийся в сковородке. Что он и делал, никак не комментируя присутствие доктора и только стараясь не дать себе снова выпасть в прострацию с каждым жарким выдохом у своей шеи. Он ведь не хотел испортить блюдо. Видимо, агент принял правильное решение, потому что через пару минут, когда Стоун уже задумывался, как бы ему откинуть макароны на дуршлаг, не потревожив доктора, тот, так и не проронив ни слова, сам отпустил его и ушёл – а через несколько секунд агент услышал, как в основном помещении снова включился телевизор.       В следующий раз это было ещё более неожиданно. Доктор, как и всегда, сидел перед экраном, а Стоун решил немного прибраться в основном помещении, утилизировать недельный запас упаковок от полуфабрикатов и банок от газировки. В момент, когда он наклонился, чтобы подцепить пальцами бутылку, закативнуюся под кресло Роботника, прямо у него над головой вдруг раздался отстранённый, хрипловатый голос.       – Стоун.       Агент вздрогнул от неожиданности и слегка стукнулся затылком о нижнюю часть кресла. Однако тут же забыл о бутылке и поспешил выпрямиться.       – Да, доктор?       После выздоровления (да и во время него) Роботник очень мало разговаривал с ним. Девяносто процентов их общения касалось того, что Стоуну нужно будет купить, когда они в следующий раз поднимутся на поверхность, или того, что доктор требовал принести ему какую-то закуску с кухни. Постоянное молчание, висящее в Крабе, заполняла болтовня героев на телеэкране.       – Подойди сюда.       Эти спокойные, почти равнодушные интонации тоже были не в ходу у доктора прежде. Вернее, нет, раньше его можно было застать в спокойном расположении духа, но даже в такие моменты за словами Роботника всегда проглядывалась какая-то эмоция: любопытство, раздражение, усталость. Сейчас же он звучал просто... безжизненно.       Тем не менее, Стоун послушно подошёл, вставая рядом с креслом так, чтобы не перегораживать обзор на очередной сериал – теперь, кажется, это была корейская дорама. Доктор даже не удостоил его взглядом, стеклянными глазами уперевшись в экран.       – Иди-ка...       Не договорив, Роботник, всё так же не отрываясь от телевизора, протянул руки и, грубовато схватив Стоуна за бока, втащил агента к себе на колени.       И снова – на несколько секунд Стоун замер в шоке, каждая мышца в его теле испуганно напряглась. Доктор опять никак не прокомментировал свои действия, молча продолжая просмотр. Тогда агенту ничего не оставалось, как осторожно, на пробу немного расслабиться в чужих руках. Он пока частично, робко опёрся плечом на грудь Роботника и опустил голову на спинку кресла рядом с чужой. Доктор не возражал – вернее, он вообще никак не отреагировал, только поудобнее перехватил своего агента: одной рукой обернул чужие плечи, другую так и оставил лежать на талии. После этого, получив зелёный свет, Стоун позволил себе окончательно разомлеть в чужих объятиях – он уже полностью облокотился на доктора и прикрыл глаза, в которые неприятно бил свет от экрана. Сейчас ему не нужно было следить за плитой, и он мог полностью раствориться в моменте: в этих чуть стискивающих его тёплых руках и в ощущении того, как слегка вздымается под его весом чужая грудь в такт дыханию... Стоун не знал, сколько они так просидели – он то сонно прикрывал глаза, то снова ненадолго открывал, чтобы полюбоваться задумчивым лицом доктора в синих отсветах экрана – но, кажется, эпизод дорамы закончился, после чего Роботник без лишних слов слегка подёргал коленом и, когда Стоун оперативно встрепенулся и сел ровно, всё так же молча шуганул подручного движением руки. Стоун легко, пусть и с некоторым сожалением, поднялся с насиженного тёплого местечка и вернулся к наведению порядка так, словно ничего и не произошло, а доктор медленно, тяжело встал с кресла, словно у него всё смертельно затекло, и неторопливо направился в уборную.       Стоун, проходивший в какой-то влюблённой прострации ещё пару часов, думал, что так выглядит максимум того, о чём он может мечтать, но оказалось, что у доктора были несколько другие планы.       Через день или пару дней вечером, когда Стоун уже устроился на своей койке в спальном отсеке, на пороге узкой комнаты, в которой только и помещалось, что кровать и полка-тумбочка, обозначился силуэт Роботника.       – Стоун, – позвал он тем же хриплым отсутствующим голосом.       Агент, уже начавший задрёмывать, в тот же миг вскинулся, резко усаживаясь на кровати.       – Да, доктор!       От неожиданности у него вышло запальчивее, чем стоило бы.       – Пойдём... Сегодня ты спишь у меня, – безапелляционно заявил Роботник, после чего, судя по шаркающим шагам, направился обратно к себе.       Стоун почувствовал лёгкую растерянность, но не посмел ослушаться приказа.       – Конечно, доктор, – запоздало поддакнул он, после чего неловко выпутался из одеяла и прошёл следом за Роботником в соседнюю комнатку.       Спальный отсек доктора был несколько побольше – там умещалась целая двуспальная кровать и даже хватало места, чтобы подойти к ней с обеих сторон. Когда агент вошёл, Роботник уже устраивался на постели – заметив присутствие Стоуна, он ничего не сказал, просто похлопал рукой по свободной части простыни рядом с собой. Стоун, тоже решив не нарушать тишину, обошёл кровать и осторожно забрался на предложенное место – он, честно говоря, не совсем верил в реальность происходящего: агенту казалось, что он всё-таки уснул и видит сон. Доктор приглашает его разделить постель... звучало сюрреалистично. Даже в свете внезапной тактильности Роботника в последнее время, которую Стоун тогда ещё не понимал, как трактовать. Доктор хочет сблизиться, что-то для себя поняв за последние месяцы, или Стоуну не стоит думать о себе слишком много?.. Даже буквально оказавшись в чужой кровати.       Агент, бывало, уже засыпал, сидя на краешке этой самой кровати: в дни, когда выхаживал доктора, буквально боролся со смертью за него, и не смел лишний раз отлучиться от Роботника ни на шаг, но это было другое.       Роботник же, стоило его ассистенту улечься, немедленно притянул Стоуна, который робко лёг чуть ли не на самом краю, к себе, и прижал к груди, как свободную подушку. На секунду рефлекторно напрягшись, Стоун почти тут же растворился в ощущениях: аромат свежих простыней, которые он сменил только сегодня утром, смешивался с запахом тела доктора – тот не пах металлом или машинным маслом, просто обычный человеческий запах, едва уловимый, к которому, правда, примешивался затхлый запах приправы от снэков: доктор сегодня вроде бы принимал душ, слава Богу, но он спал в той же майке, в которой сидел целыми днями перед телевизором, и агента в эту майку практически уткнули носом. Довольно скоро, впрочем, это перестало беспокоить Стоуна – он снова начал задрёмывать, пригревшись на груди доктора, тая от этого столь непривычного ощущения чужого тела рядом... Никаких "спокойной ночи" между ними не прозвучало, как и вообще никаких комментариев – снова – а утром Стоун проснулся первым и просто тихонько вывернулся и расслабившихся рук Роботника, не смотря на адское желание понежиться в этом тепле, прижавшись лбом к мягкой груди, подольше. И в течении дня, естественно, агент не поднимал тему того, что случилось прошедшей ночью. По доктору не было заметно, чтобы он был благодарен, но он и не заводил разговор первым, из чего Стоун делал вывод, что поступает правильно.       А затем всё это стало повторяться – всё чаще и чаще, понемногу превращаясь из событий в очередную часть их непрерывающейся рутины. Доктор почти всегда хотя бы на пять минут заглядывал на кухню, когда Стоун удалялся туда что-то приготовить (словно чтобы убедиться, что ассистент никуда не исчезнет, стоит ему оказаться вне поля зрения), раз-два в день не то приглашал, не то приказывал посидеть с ним в кресле, иногда по такому поводу даже делясь с агентом закусками, которые в тот момент ел (Стоун никогда не отказывался, ведь доктор предлагал ему угощение буквально с рук, тем более что обычно всё ограничивалось буквально парой чипсов, прежде чем Роботник терял интерес к нему и снова сосредотачивался на шоу), и почти каждую ночь Стоун теперь проводил в кровати у доктора – кроме каких-то исключительных случаев, когда Роботник, похоже, желал побыть один, и прогонял ассистента ленивыми взмахами руки.       Больше данных означало более устойчивую почву для выводов. И теперь Стоун точно мог сказать: то, каким прилипчивым сделался доктор, не касалось его лично. В противном случае Роботник наверняка рано или поздно сказал бы что-нибудь, или предпринимал бы другие попытки сблизиться, кроме объятий. Но нет, доктор словно просто нуждался в чём-то, чтобы обнимать, как мягкую игрушку, не придавая значения тому, что это что-то – Стоун. Агент не был этим сильно расстроен, нет, в какой-то мере он этого и ожидал... но в груди что-то обиженно скреблось в сочетании с уже упомянутым волнением за благополучие Роботника.       Агент должен был бы быть на седьмом небе от счастья. Доктор, по которому он безответно сох десять лет, вдруг начал прикасаться к нему, впускать в своё личное пространство, пусть и вот так, неискренне... Но стоило только чужой дурманящей близости в очередной раз пропасть – и мысли Стоуна снова становились беспокойными. Потому что это было неправильно. Это был не его Роботник.       Стоун особенно много думал об этом в те редкие ночи, когда спал один – неожиданно снова засыпать без доктора стало неуютно и тяжело. Агент не мог наслаждаться чужими прикосновениями в полной мере, его душила совесть. Но... что он мог сделать? Воспротивиться, когда Роботник в следующий раз обнимет его? Абсолютно точно нет.       Это было немного похоже на всю историю с вредной едой. Стоун не хотел поощрять любовь доктора к подобному, волнуясь за его здоровье, но всё его сопротивление ограничивалось вялыми попытками предложить более полезную альтернативу, которые затухали после первого же недовольного "нет". Агент не мог себя заставить проявить упрямство, пока знал, что это хоть немного, но оживит Роботника. При взгляде на очередную упаковку начос стеклянный взгляд его доктора, как правило, оживал, в нём хоть ненадолго проявлялся энтузиазм. Стоун не мог отказать Роботнику в этом – всё было лучше, чем постоянно видеть доктора безразличным и поникшим, агент просто выбирал меньшее из двух зол.       Разница была в том, что за прикосновениями не стояло никакого очевидного вреда. Даже напротив – Стоун где-то когда-то слышал, что для нормального функционирования человеку нужно восемь объятий в день или что-то в таком духе (вероятно, это было преувеличением: сам агент ведь годами жил без ласковых прикосновений, и с его психикой не случилось ничего страшного – но тем не менее). Но дискомфорт от того, что доктор, чтобы сохранить здравый рассудок, делает что-то, о чём даже не подумал бы прежде, ощущался совершенно так же.       Однако Стоун... всё ещё не знал, что ему делать, да. Не имел ни малейшего понятия. И иногда, когда он в очередной раз млел в тёплых объятиях Роботника, к агенту невольно стучалась мысль: а может, он хоть раз может не думать об этом? Не делать ничего? Позволить себе плыть по течению?       И эта мысль, посетив впервые, даже не испугала его. В самом деле, почему бы немного не отдохнуть? За последние несколько месяцев Стоун ужасно устал. Не то чтобы его обязанности были такими выматывающими, абсолютно нет, это была именно психологическая усталость. Восемь месяцев в ожидании хотя бы слабого проблеска надежды, что доктор вернётся, безумная афера с очередным космическим дикобразом, ужас, который агент пережил, придя в себя в руинах огромного робота и осознав, что Роботник падал вместе с ним... несколько дней отчаянной борьбы за жизнь доктора, несколько недель, когда агент даже помыслить не мог о сне, не держа Роботника за руку, так он боялся, что, стоит ему прикрыть глаза, и у него снова отнимут того, по кому он так исстрадался. Он отказывался снова отпустить доктора после восьмимесячной разлуки, он не пережил бы снова потерять его, тем более так скоро. Всё это, кажется, надломило что-то уже в самом агенте. И эта маленькая неисправность без своевременной починки наконец усугубилась достаточно, чтобы Стоун начал ощущать её последствия.       Он не собирался сдаваться совсем, нет. Но, кажется, атмосфера Краба, их крошечного уютного мирка, отрезанного от самого течения времени, где не важно, какое сегодня число и день недели, начинала действовать на Стоуна. В очередной раз расслабляясь перед экраном, положив голову доктору на плечо и закусывая попкорном из миски, которая стояла у него на коленях, агент в кои-то веки чувствовал себя... спокойно. Долгие годы его жизнь была одной непрерывной борьбой: борьбой за жизнь во время оперативной службы, борьбой в попытках доказать свою небесполезность доктору – что даже такому гению, как он, может пригодиться кто-то рядом... Последнего, похоже, агент в какой-то половинчатой мере, но достиг. Разве он не заслужил отдых? Ненадолго раствориться в глупой драме турецкой мыльной оперы звучало как хорошая идея. Только ненадолго. Ещё на пару абсолютно неопределённых для них отрезков времени.