Вечность

«Музыка — дело сугубо богословское, как и грех, как и я сам»

Томас Манн «Доктор Фаустус»

      Когда он только увидел его, что-то внутри дало трещину. Дью пошутил потом, что звон вдребезги разбитого эго был слышен даже на шпиле аббатства. Копиа не смеялся. Копиа просто формально откланялся, раздал все почести и реверансы, а потом заперся в своих, уже не папских, покоях.       Хорошо было быть простым кардиналом, не знающим своей родословной, не имеющим понятия о власти, известности и ответственности. Копиа часто вопрошал Люцифера: за что ему досталась такая чокнутая семейка? Но ответа никогда не было. Возможно, стоило вопрошать Бога, но он слишком давно был на темной стороне, чтобы обратиться к Творцу. Надежда умирает последней, однако для Копиа она умерла одной из первых, когда он узнал, что братья были убиты. А потом сфотографировался с отрубленной головой Терцо. Для журнала. Когда-то они дружили. Играли в уно вместе. Не в тот вечер. Пути материнской любви неисповедимы.       Копиа всегда было смешно слушать христиан, тонущих в своей догматике преодоления. Ведь он! Он-то! Четвертый Папа, рок-звезда, глава Церкви Сатаны. Ему не требуется подавлять в себе тьму, ведь именно она и делает его тем, кем он является. Теперь он являлся Братом Императором, шестеренкой в религиозной системе сдержек и противовесов, избежавшей смерти, но удостоенной извечного второго места. Не то, чего хотел Копиа.       Копиа вообще много чего не хотел, но теперь не мог позволить себе встать в позу, ведь ответственности стало больше. Появился он. Его сиятельство и блестящество с белой радужкой, обожатель страз и пурпурных ряс, так напоминающий Третьего. Кудрявый, когтистый и острозубый. Пятый. Ви. Перпетуа. Брат.       В других семьях подобные выверты судьбы обычно оборачиваются чем-то светлым и радостным, но для религиозной династии появление брата-близнеца, о котором не говорили ни мать, ни отец, ни сводные братья, ни кто-либо вообще, всегда означает кровопролитие. Копиа помнил о судьбе Примо, Секондо и Терцо, но не желал таковой для новоявленного, хотя с высокой долей вероятности был должен.       Зубастый — первая характеристика, которая появилась в голове Копиа, стоило ему только взглянуть на эту дьявольскую улыбку. Тонкие белые клыки блеснули в цветных лучах солнца, пробившихся через витражи. Да и вообще… Пятый блестел. Редкостный любитель цацок. В полной боевой раскраске, в маске-черепушке, увенчанной сотней маленьких стекляшек, в серебряных когтях на пальцах. Такие, помнится, носили китайцы, чтобы защитить длинные ногти. Редкостная показуха, себе он такого не позволял в первые разы, да и потом. Максимум — диско-пиджаки на концертах, да официальная Папская ряса. — Добрый день, Брат, — Перпетуа мелко облизнулся, розовый язык пробежался по черным губам, — Император. — Перпетуа, — Копиа нервно одернул нагрудный груцификс. — Рад, что мы смогли познакомиться, я уже и не надеялся, — Перпетуа шагнул вперед, не обращая внимания на Нихила и Сестру, стоящих по обе стороны от Копиа, и протянул руку.       Ладонь, мягкая и нежная, явно не знавшая тяжелого труда, была ледяной на ощупь. — Мы тебя ждали, — Копиа смотрел, как сотни солнечных зайчиков плясали на стенах. — А я-то как ждал, — Перпетуа склонил голову.       Потом Свисс говорил, что сразу понял, как только увидел Копиа в тот день, что новый Папа — не человек. — От тебя разит мертвяком, — Свисс поджидал его у входа в покои. — Как он тебе? — Не сейчас, — Копиа хотелось запереться у себя, содрать с тела дурацкий костюм и планомерно напиваться с джойстиком в руках. — Сейчас, — Свисс навис над ним. — Ты же понимаешь, что нам важно знать, с кем мы теперь будем выступать. Очень.       Копиа смотрел на бешено пульсирующую янтарную радужку мульти-демона и не мог найти хоть сколько-нибудь приличных слов, которые бы заставили его просто уйти, а не обидеться. — Свисс, пожалуйста. — Ладно, я понял, — Свисс отступил и фирменно оскалился, — понял.       Пасть, полная бритвенно-острых зубов, так отличающихся от тонких и перламутровых вампирских клыков. — Понял, Брат Император, — Свисс поклонился и зашагал прочь, чеканя шаг. На нем все еще была старая униформа с этими невозможными мотоциклетными сапогами.       Именно им он теперь и будет для всех — Братом Императором. Ни Копиа, ни кардинал, ни Папа. Даже имя смешно до невозможности. Сначала копия Терцо, замена всеми обожаемого обладателя Грэмми, а теперь близнец Вечного Папы. Копиа смирился, принял к сведению новую роль, отведенную его бренному человеческому существованию среди всех их.       Перпетуа был таким, каким Копиа его себе и представлял в те минуты ожидания встречи, наполненные комплексами, страхом, завистью, ненавистью и болью: вежливый, галантный, зубодробительно слащавый и ироничный, по-вампирски готичный в самом мерзком прочтении прилагательных, и до ужаса обаятельный. В общем, обладал всем тем, чего у него, у Копиа, не было. Выбешивало ли это? Определенно, но эмоции теперь были для него недоступны, как и все остальное, что он так любил. Хоть у Копиа все еще оставались и фанаты, и записанные альбомы, и любовь прихожан и служителей Церкви, все равно он чувствовал себя опустошенным и покинутым. У него были видеоигры, шоколадные сигариллы, коллекция старого кино, хороший бренди и прекрасные, сшитые на заказ костюмы, но концертные облачения теперь пылились в шкафу. Мерч, поставленный в магазины, ждал начала новой эры, чтобы уйти на задние полки, уступив место новому. Жизнь — штука изменчивая, бесконечно мутирующая, переходящая из этапа в этап. Копиа прекрасно усвоил этот тезис еще давно, прочувствовал его всей душой, когда умерла мать, но, как оказалось, смирение — это навык, который следует нарабатывать.       Перпетуа — вечность, поделенная на два, Копиа не любил это имя, не любил его и не любил себя из-за всего этого. Ви — краткое обозначение, чтобы каждый раз не думать о безнадежном, но помнить о концепции.       Копиа был обязан, как глава духовенства, взять Ви под свое крыло. И не важно было, что крыло это принадлежало летучей мыши.

***

      Новый офис еще не был обставлен до конца, Копиа не хотел проводить все свои дни в месте, сотканном из болезненных воспоминаний. Новая мебель, заказанная у одного из лучших мастеров Линчепинга, изготавливалась крайне медленно, но Копиа был готов мириться с весьма скудной обстановкой.       На круглом витраже под самым потолком был изображен Люцифер, окуклившийся в кокон из двух темно-фиолетовых крыльев, и цветастое пятно света падало прямо на дубовый письменный стол. Копиа сидел в черном кресле, так не подходящем к общей готичной атмосфере, но удобном, а главное — своем: он честно забрал его из папского кабинета. Одно нажатие кнопки вызова, и вот перед ним уже дымилась чашка крепкого кофе, который Кумулюс заботливо разбавила сливками. Гулетта не могла больше продолжать выступать на сцене из-за общей усталости от бесконечных гастролей, которые давались ей крайне тяжело, но с радостью приняла приглашение стать правой рукой Брата, отложив отбытие в Инферно. Может быть, ей не хотелось расставаться со стаей или покидать Землю, а может, она слишком беспокоилась за душевное состояние бывшего Папы, все это в конечном итоге не играло роли. Копиа был ей благодарен. Заниматься подбором штаба, налаживать новые социальные контакты… Взаимодействие определенно не было его коньком. Да и видеть рядом с собой демонессу, с которой так давно привык работать, было приятно.       В дверь деликатно постучали, и Копиа, кивнув Кумулюс, откинулся на спинку кресла. Он в принципе был уже не проч откинуться, но разделить предательскую вечность с родителями… Смерти подобно. Ха Дважды ха. Или, скорее, любимое вуф. Снова дважды?       Дважды два с половинкой вошел в кабинет, скорее даже вплыл, как диско-шар, спускающийся с потолка дорогого бара. Все засияло, заискрилось этими солнечными зайчиками-предателями. Глаза заслезились. На экране ноутбука мигнуло сообщение от Свисса: Извини, я вспылил. — Извините за вторжение, — Ви склонил голову. — Куда можно присесть?       Черная помада, два острых уголка на губах. Острота зубов, острота углов, острота чувств. Копиа — оголенный провод, изоляцию с которого срезали тупым канцелярским ножом, испещренным рыжими язвами времени. Давно пора отломить изъеденную пластину, да только сил не хватает, как ни надави. — Кхм, здравствуй, да, — Копиа быстро тыкнул в кнопку выключения монитора. — Сюда, — повел ладонью в черной кожаной перчатке.       Ви оттянул край худи, расшитого серебристыми нитями, смущенно улыбнулся, сел в одиноко стоящее кресло напротив стола. Неловко покрутился, пытаясь устроиться в чересчур маленьком пространстве, переставляя свои невозможно длинные ноги в узких брюках и, наконец-то сообразив, сдвинулся наискосок, оперся одной рукой на подлокотник, грациозно закинул ногу на ногу. Носок лакированной туфли ткнул Копиа чуть ниже колена. — Ох, извини, слишком мало места, я не рассчитал, — Ви подтянул ногу ближе к себе, отвел глаза.       Белая радужка и светло-серая против белой и зеленой. Фиолетовое пятно плыло по столу. Кумулюс тихо выскользнула из офиса. Ви убрал кудрявую прядь с лица. Копиа судорожно пытался сказать хоть что-то, соответствующее нормам приличия. Пустое гнездо из-под клавиатурной кнопки смотрело бездной. — Брат, — Ви искоса глянул на настенные часы, — Император, ты ведь хотел обсудить какой-то вопрос?       Копиа передернул плечами — рубашка прилипла к вспотевшей спине. Хорошо ли от него пахнет? Правильный ли подобрал парфюм? А новый дезодорант справляется? — Да, есть несколько тем, которые следует затронуть, — губы отказывались принимать правила игры, все никак не хотели сложиться в вежливую улыбку. — Во-первых, поздравляю тебя с назначением на должность, в нашу первую встречу я был весьма немногословен, надеюсь, что я не произвел неприятное впечатление. — О, нет, все было замечательно! — Ви разгладил складку на брюках. — Спасибо, прием был выше всяких похвал. — Хорошо, да, — Копиа кашлянул. — По поводу бытовой составляющей… Все нормально с твоими покоями? Есть какие-то пожелания, предложения, просьбы? — Все замечательно, ты можешь не…       Матч по бильярду. Каждая реплика — вежливый промах кия. Никаких ответов по существу, никаких просьб, никаких эмоций, кроме положительных. Ви поправлял ремни на маске, восторженно отзывался о записанных альбомах, о концертных выступлениях, о пластичности и необычайности брата, о великолепии метафор и переплетении смыслов в текстах, о чистом голосе, о слаженной работе Церкви, о демонах, с которыми приятно иметь дело. Копиа терпел. Копиа задавал вопросы и смиренно кивал, когда Ви морщил свой кнопочный нос и лукаво щурил глаза. Он знал и об избранности с рождения, и о вампирской сущности, и о том, почему мать отказалась от них обоих тогда, почему потом никогда не говорила о близнеце, но все это было таким пустым, таким неважным по сравнению с тем, что Ви был слишком хорош даже сейчас, когда сидел в неудобном кресле, и краснота его ушей выдавала смущение, что Копиа просто игнорировал все вялые попытки сместить акцент разговора в его сторону. — Моя основная задача — это стать идолом и путеводной звездой для страждущих, посредством медийности, я правильно понял? — Ви заерзал в кресле. — Да, да, все так, — Копиа оценивающе цокнул языком, наблюдая за этим ужом на сковородке. — Как пишутся альбомы? Кто выбирает костюмы для демонов? Кто ответственен за имидж, декорации и все остальное? — Ви склонился вперед, прядь снова упала на лоб.       Копиа повернул голову к окну. В небе парила белая чайка. — Все это — непосредственно твои задачи, — чайка широко разинула клюв. — Если тебя интересует техническая сторона вопроса… Ты пишешь текст песни, советуешься с гулями по поводу музыки, записываете, приносите на рассмотрение духовенству, — стрелка часов противно скрипнула. — После одобрения пишешь следующую, формируешь альбом, а дальше, уже исходя из этого, решаются все остальные моменты шоу.       Из приоткрытого окна подул теплый весенний ветер. Сладкий аромат вишни в цвету, звон колокольчика в приемной. — А как писать такие тексты? — Какие?       Носок ботинка снова клюнул под колено. — Ну, — Ви облизнулся, — как твои.        Телефон завибрировал в ящике стола. — Пиши о том, что тебя волнует, — Копиа сделал над собой усилие, — если что, я помогу тебе советом.       Наверное, это было отличительной чертой всех вампиров — порочная красота, но Копиа определенно не был готов к такому откровению. Этого длинноногого, кудрявого обольстителя полюбит многотысячный стадион, стоит только ему вот прямо так, как сейчас, начать разминать затекшее тело. Копиа полюбили с трудом. Далось кровью и потом. Не только своими.       Дверь тихо закрылась, на экране всплыло два уведомления от незнакомого контакта: Еще раз спасибо за то, что уделил мне время! Я признателен. — Что за? — Копиа вгляделся. Гифка, где он, стоя на сцене в голубом пиджаке, кланяется в пол толпе, была зацикленной. — Дьявол.       Ему хотелось швырнуть телефон в стену. Цветастое фиолетовое пятно пошло рябью.

***

      Мог ли он подумать, что работа духовенства так сложна? Нет, определенно нет. В последнее время он частенько ловил себя на мысли, что думать в принципе не его занятие, потому что… Потому что духовенство — это не по сцене с микрофоном скакать, прижиматься щекой к бедру показательного подставляющегося Дьюдропа и имитировать соитие. Духовенство — это горы административной работы, непрекращающиеся проблемы, поток которых ему приходилось выслушивать ежечасно, а разруливать ежеминутно.       Копиа с упорством, достойным величайшего слепца — Иисуса ли? — игнорировал то, что все происходящее было повышением, а не понижением. Самый главный человек в Церкви — он. Он работает с прихожанами, которые повелись на красивую пеструю картинку, он направляет их к истине. Теперь именно он заведует набором тех самых фраз убойного отдела: «Я не могу назвать тебя Папой», «ты — сплошное разочарование», «недостаточно», «отвратительно». Теперь он говорит это. Он! Кому какое дело до двух призраков, скитающихся по аббатству, с давно устаревшими взглядами, с неприязнью ко всему и вся? Уж точно не Копиа. Теперь это не его забота. Теперь он тут хозяин. Он! Никто другой. Хотя другой все-таки был. И вот он-то! Он!       Перпетуа незримой тенью присутствовал в каждом дне Копиа, в каждой секунде его существования. И дело было совсем не в том, что мысли о брате преследовали и выжигали изнутри, а как раз таки в том, что Ви искал контакта с неотвратимой тактичностью. Кто-то бы назвал это навязчивостью, но Копиа сначала решил, что теперь он жертва вампира. Притом вампира не абы какого, а самого настоящего извращенца: кто спамит своей жертве в личные сообщения мессенджера? Перпетуа с явным садистским удовольствием проникал в каждый аспект жизни начальства, в то время как это самое начальство пыталось сбежать от него настолько далеко, насколько возможно.       Копиа лелеял в себе остатки здравого смысла и самоконтроля, пытаясь соблюдать дистанцию, чтобы не накалять и так непростую ситуацию, чтобы сохранить в себе хотя бы частичку той доброты и осмысленности, которая еще у него была, но Перпетуа, будто бы совсем не понимая совершенно ничего, так и лез из всех щелей, заполоняя собой не только пресловутые, изматывающие мысли, но и пространство вокруг.       Он был в телефоне. Неизменные вежливые сообщения с утра до ночи, фотографии клыкастых хайраксов, неуместные стикеры с самим Копиа.       Он был в офисе. Вопросы, которые объективно не требовали молниеносного решения, оказывались слишком важными и безотлагательными, не терпящими ни секунды промедления. Решить их мог, конечно, только глава духовенства.       Он был в крыле гулей. Он был в ленте твиттера, инстаграмма, тиктока… вообще всех соцсетей. Да, присутствовал Перпетуа там только в качестве домыслов фанатов, но Копиа хватало и простого упоминания мистического Пятого, чтобы левое веко зашлось в невротическом тике.       Перпетуа был везде, но Копиа справлялся. Как мог, конечно же, но не деструктивными чувствами едиными. Копиа был взрослым сорокалетним мужчиной, который мог укротить демона и налоговую, а значит, мог контролировать и себя.       В какой момент все пошло не так? Если отбросить нарочитый и слащавый драматизм, к которому Копиа был предрасположен, но упорно игнорировал, то точкой невозврата стало написание нового альбома. Не альбом как таковой, нет, а именно процесс.

***

      Запах вишни, поначалу освежающий, превратился в удавку, врезавшуюся ему под самый кадык. Так много людей романтизируют эротическую асфиксию, не понимая, что давление на трахею — это не то. То, чего они так хотят добиться своими плотскими игрищами, кроется в деталях, как и дьявол. Давить на сонную артерию, сжимать по бокам.       Ленивая послеобеденная нега полдня превратилась в пытку на кожаном диване. Пережали трахею. Кондиционер должны были установить уже через неделю, но весна диктовала свои правила. Копиа стащил пиджак, оставшись в узкой черной футболке, прилипшей к мокрому телу. — Что у нас по планам? — Кумулюс заботливо зашторила окна. Ее светлые крупные кудри спускались аккуратной волной на покатые плечи. Свой пиджак она так и не сняла. Демоны истинно поразительны. — Планы… Планы, — он обмахивался папкой с очередным договором на рассмотрение. — Копиа, — Кумулюс щелкнула хвостом об пол, привлекая внимание, — если есть что-то неотложное, то давай сделаем это быстрее и закроем офис, ты тут спечешься заживо. — Геенна огненная во плоти? — Копиа выронил папку. — Не совсем, но очень близко, — Кумулюс вздохнула. — Ничего срочного, что требовало бы твоего вмешательства, нет, — он попытался подцепить липкими пальцами тонкий синий пластик. — Пара писем, мне просто нужно собраться с мыслями, на сегодня ты свободна.       Он смотрел, как Кумулюс неодобрительно покачала головой, но безропотно выплыла из кабинета, смиряясь с расстановкой приоритетов. Ответить на четыре письма, воспрять духом, купить мороженое. Совместить неприятное с условно полезным.       Копиа растянулся на диване в полный рост, закинул ноги в лакированных туфлях на подлокотник, примостил ноутбук на бедрах. Невидящим взглядом всмотрелся в письмо. Черные круги дьявольской благосклонности вокруг глаз отражались в мониторе, вместе с прилипшей ко лбу челкой и покрасневшим лицом. Жарко. Душно. Мокро. Горячо.       Вырваться бы сейчас из офиса, быстрыми и широкими шагами преодолеть лестничные пролеты, галереи и крытые переходы, вбежать в свои покои. Сбросить одежду комом на пол, перешагнуть, встать под холодные струи воды, смыть с себя пот и гель для укладки волос, пройтись жесткой мочалкой по животу, ниже, растереть уставшие икры и щиколотки, размять напряженные предплечья и мышцы шеи…       Деликатный стук, знакомый до нервной дрожи в коленях, оглушил Копиа. — Войдите! — еще пару дней назад он бы вскинулся, вскочил с дивана, попытался привести себя в порядок, но сегодня он сдался на милость погоде, отринув вопли еле живого эго.       Первой в дверном проеме показалась когтистая ладонь, следом носок туфли. Стразы. Копиа закрыл глаза. Дискотеку он сегодня не заказывал. — Раньше я думал, что вампиры не переносят солнечный свет, не ожидал твоего прихода, — блаженная чернота под веками. — Чем сегодняшнее солнце отличается от вчерашнего? — хрипотца. — Все нелюди не страдают от высоких температур? — крупная капля скатилась на висок, Копиа поморщился. — Тебя интересуют нюансы моей физиологии?       Копиа приоткрыл один глаз и уставился на Ви, пытаясь определить, были ли нотки флирта в его голосе дурманом зноя. Взгляд скользнул по бледным изгибам кистей, прикрытых манжетами белой просторной рубашки и выше, к расстегнутой пуговице под воротником, на межключичную впадину, к шее, к мелким темным кудряшкам, к черным губам. Ви высился над ним в серебряной полумаске. — Это кожа убийцы, Копиа, — уголок рта дрогнул. — Ты пришел сюда, чтобы цитировать Сумерки? — Копиа подался вперед, чтобы сесть, но быстро       передумал и просто захлопнул ноутбук. — Я пришел сюда, чтобы ты оценил текст. — Текст? — Я написал песню. — О.              Ви протянул ему альбомный лист, его ладонь мелко дрожала. Копиа аккуратно выцепил его из плотно сжатых пальцем, поднес к лицу. — Не стой над душой, сядь.       Ви послушно отошел к гостевому креслу. Я родился в этот вечер, когда ты поцеловал меня, Когда вдруг вмешалась судьба. Может, я умру в тот день, когда ты уйдёшь, Но сейчас я живу — в промежутке между этим. Даже если ты спишь здесь этой ночью, Завтра наступит — и тебя не станет. Оставив шрамы на моих простынях, Очертания тела, нанесённый урон. Теперь все грустные песни, что я пел, Уже не звучат так грустно, как раньше. И все плохие мысли, что у меня были, Я больше так не думаю. — Отвратительно. — Отвратительно? — Да. — Почему?       Копиа закатил глаза. Капля пота скользнула дальше, неприятно растворилась в волосах. Кожаный диван под спиной накалился. — Мне действительно нужно это тебе объяснять? — Нет, конечно нет, нет.       Копиа смотрел, как Перпетуа, смущенный больше обычного, пятится из кабинета, как солнечные зайчики, лишенные прямых лучей солнца, вяло скачут по стенам. Слышал, как колокольчик в приемной несколько раз звякнул, как Перпетуа стукнулся обо что-то, как шумно выдохнул, как прикрыл скрипучую дверь.       Копиа удовлетворенно хмыкнул. Он ненавидел себя.