Методы воспитания

      Агуни не представлял, что ему делать с Нираги. Да, все боевики отличались тем, что они хотели делать вообще все что можно и нельзя, и были неуправляемыми, но Нираги… Нираги — это самый неуправляемый из всех них. Первое, что Агуни заметил о нем, так это то, что Нираги не мог сидеть на одном месте. Ему надо было ходить, бегать, говорить, махать руками и орать. На собраниях ровно он высиживал минут пять, дальше он начинал трогать винтовку, пытаться ей разобрать, ерзать, задевать своими длиннющими ногами всех под столом. На играх он лез куда только можно было залезть, он не затыкался и рисковал и собой, и другими.       На Пляже он считал предателями вообще всех, кто ему не нравился. Агуни это злило. Он ругался с ним, угрожал, давал выговоры и Нираги делал вид, что слышал, кивал и даже говорил: «мне жаль». Но все повторялось. Агуни жаловался Шляпнику, и тот говорил, что Агуни должен найти на него управу.       «Мори-чан, ты же военный, ты должен уметь выучивать людей дисциплине».       Но ведь тут — не армия. Тут Нираги пьет, лезет целоваться со всеми, не обращая внимания на пол, иногда нюхает, а на играх ему вообще на все насрать. Тут не могло быть никакой дисциплины. Взять его страхом тоже не выйдет — Нираги ничего и никого не боялся. Надо было заставить уважать, но как? Нираги никого не уважал и на всех смотрел наглыми, смеющимися глазами.       От этого у Агуни начинала болеть голова.       Финальным аккордом стала игра, где Нираги застрелил якобы случайно двоих игроков Пляжа. Черт возьми. И Агуни, и Шляпник очень дорожили людьми с Пляжа. Шляпник из-за своих странных идей, Агуни — как военный. Это все — армия, и каждый важен. Разумеется, Нираги занимался этим же на Пляже, когда убивал очередного «предателя», которым таковым не являлся, но вот так, на игре, даже без такого глупого предлога! Агуни понял, что Нираги переступил черту, и если Агуни не успокоит его, то Нираги вообще перестанет видеть границы. Просто утром встанет и пойдет людей стрелять, потому что ему прикольно.       Агуни, злой, подошел к нему после игры, посмотрел ему в глаза, глядя, как Нираги насмешливо приподнял брови, и ничего не сказал. Агуни чувствовал: он может запугивать его или угрожать, но это все бессмысленно. Это не поможет. Нужно что-то другое для контроля.       Что?       Все собрание он не сводил тяжелого взгляда с Нираги, и его это будто бы мало трогало. Он смотрел на Шляпника, слушал его, пока не надоело, потом снова начал поглаживать пальцами приклад винтовки, ерзая, кусать губы. Взгляд Агуни его вовсе не смущал. Это злило. В первую очередь, Агуни злился сам на себя от понимания, что он не может найти подход, не может объяснить. Нираги — неуправляемый ребенок, и Агуни чувствует, что не справляется, хотя он почти перешел грань. Осталось так мало, прежде чем Нираги одни утром поймет, что может заявиться на собрание с винтовкой и всех перестрелять. Его даже не будет волновать, что в конце убьют и его. Нираги неважно, выживет он сам или нет, все, что для него важно — кайфануть в процессе.       Когда собрание кончилось, Агуни пробасил:       — Нираги, останься.       Нираги, который только успел привстать, цокнул и, выпрямившись, засунул руки в карманы, глядя на него, усмехаясь, приподняв бровь. Такой весь игривый и дикий, наглый и дерзкий, его ничего не волнует и он ничего не боится. Не различает своих и чужих. Есть только он, и он один — против всего мира.       Когда комната опустела, после хлопка дверью, Нираги спросил:       — Ну, чего?       Агуни немного помолчал, разглядываю его длинную и гибкую фигуру, словно хлыст.       — Ты считаешь, что это нормально? Убивать без надобности?       — О, да ладно, — Нираги поморщился. — Я даже не уверен, что это все по-настоящему. Что это не моя больная фантазия. Будет неприятно, если меня выведут из комы, и я осознаю, что даже тут следовал правилам. А каким правилам? Их тут нет. Никто не сказал, что мне нельзя убивать.       — Я так говорю. Я твой босс, Нираги. Раз уж ты так хочешь жить по своим правилам — тогда уходи. И не забудь оставить винтовку.       Нираги цыкнул, закатив глаза.       — Если уйдешь с Пляжа — ты предатель. Тебя убивают.       — Я замолвлю за тебя словечко. Тебя никто не тронет.       Нираги раздраженно на него посмотрел, сжимая челюсти и дернув плечом.       — Но ты не уйдешь. Конечно. Тебе ведь нравится быть именно в этой роли, быть именно здесь. Но у твоего статуса есть и обязанности, которыми ты пренебрегаешь.       Нираги злился. Его злило, каким голосом с ним говорил Агуни, что он и вправду его босс, его злило даже то, что Агуни сидел, смотря снизу вверх, и все равно выглядел так, будто бы он главный. Его злило, что Агуни даже не надо было стараться, чтобы пугать. Нираги должен его слушаться, и он понимает это, но еще здесь, в этом мире, он видит в этом унижение. Унижение даже в том, что Нираги хоть на стол может залезть, чтобы смотреть на Агуни свысока, и все равно это не поможет чувствовать себя чуть более значимым.       — Нираги, ты же был разработчиком, так? Значит, ты знаешь, что у героя, за которого ты играешь, есть свои ограничения.       — Ну так убей меня, — Нираги развел руками. — Потому что я лучше сдохну, чем буду пресмыкаться и слушаться. В этом мире люди мрут, как мухи, а я должен бояться в их сторону подышать? Не умрут сегодня, умрут завтра.       — Значит, ты не собираешься ко мне прислушиваться? — Агуни и не надеялся на другой результат. Нираги не понимает слов, он выучен лишь командам. А чтобы приучить собаку команде, ее нужно дрессировать.       — Нет. Но ты можешь меня убить, когда я снова ослушаюсь. Назовешь предателем и дело с концом, — он закинул винтовку на плечо и пошел к выходу.       Вот такой вот Нираги. Это все, что нужно было Агуни о нем знать. Ему лучше умереть, чем послушаться. Но Агуни вовсе не хотел бы, чтобы Нираги умер. Яркий и активный, аж дерганый, он бы и в одиночку смог все карты собрать, главное кормить его вовремя и раны бинтовать.       — Подойди сюда, — сказал Агуни, и Нираги, уже потянувшись к ручке двери, раздраженно посмотрел на него из-за плеча.       Цокнул и пошел к нему, хмурясь.       — Ну чего?       — Ближе, — попросил Агуни, и Нираги встал совсем рядом. — Знаешь, в армии довольно много способов заставить человека слушаться. Но я могу тебя избить, запереть в подвале, связать — все будет бессмысленно.       Нираги самодовольно усмехнулся.       — Да, это так. Мне без разницы, какие армейские приколы ты будешь использовать, Агуни.       — Но я очень зол на тебя, — сказал он, и Нираги удивленно на него посмотрел. У Агуни всегда одно и то же выражения лица, по нему никогда не поймешь, когда и что он чувствует, так что для Нираги определенно было удивлением тот факт, что он был зол.       Агуни резко схватил его за руку и потянул на себя с такой силой, что Нираги полетел носом вперед, не удержавшись. Он постарался ухватиться рукой за стол, чтобы устоять, но в ней была винтовка и, пока он скидывал ее, то уже оказался плашмя на чужих коленях. Он удивленно моргнул. Но даже рта не успел открыть, когда по заднице вдруг прилетел крепкий удар. Он дернулся, издав совершенно не крутой звук удивления.       — Сколько мне, блять, тебе, — злился Агуни, с силой шлепнув второй раз по тощей заднице, — говорить, чтобы ты, — и еще раз. Рука у Агуни была тяжелая, и Нираги, скорее от унижения, чем от боли, принялся вырываться, но второй рукой Агуни надавил на его лопатки, заставив его опуститься вниз. Нираги крепко выругался. По заднице снова хорошенько прилетело, и Агуни продолжил: — вел себя, блять, адекватно, а не как, — рука опустилась сначала на левую, а после на правую ягодицу. Рука была настолько тяжелой, что кожа начала гореть несмотря на ткань кожаных штанов. Нираги завырвался и забрыкался, ругаясь, пытаясь слезть с колен или хотя бы свалиться с них, но — ничего, Агуни крепко перехватил его второй рукой. — как полный дебил, — и снова два крепких удара. Нираги дернулся, ругаясь, и Агуни гаркнул: — успокойся!       Звук его голоса, который рычанием застыл у Нираги в глотке, заставил его стихнуть, безвольно повиснув. Лицо горела от стыда, жопа — от крепких ударов. Это полный пиздец. Он теперь из комнаты не выйдет, пока виза не кончится. А может и на визу наплюет. Легче сдохнуть, чем пытаться переварить сей чудный опыт.       Агуни продолжил:       — Вякнешь — еще десятку сверху добавлю, понял? Кивни, если понял. Умница. Ну вон, видишь, как слушаться умеешь, а строил-то из себя. А теперь запомни…       Прежде чем договорить, снова прилетело по многострадальной заднице. Три крепких удара, таких, что Нираги крепко зубы сжал, зажмурившись. Кожа горела.       — Что-нибудь еще учинишь — я тебя выпорю ремнем по голой жопе. Если и после этого не успокоишься — устрою порку при всем руководящем составе. Понял? Кивни.       После слабого кивка, Агуни довольно хмыкнул.       — Вот так бы сразу. Теперь… — он ударил еще раз, и вдруг… Агуни моргнул, пытаясь понять, не показалось ли? Потому что он чудесно чувствовал своим бедром крепкий стояк. Блять, если Нираги в себе новый фетиш открыл и теперь в два раза больше хуйни начнет делать, чтобы снова по жопе получить, то Агуни вообще с ума сойдет. Смущенный этим открытием, он тут же сказал: — Теперь может идти.       Нираги вскочил пулей и, даже не подобрав свою винтовку, быстро убежал. Агуни хмыкнул, подняв оружие и положив его на стол. Оставалось верить, что эта отчаянная мера в самом деле сработает…

*

      Нираги не было видно уже дня три как. Он не приходил на собрания, а винтовка скромно стояла в углу, дожидаясь своего владельца. Удивленному Шляпнику Агуни сказал, что Нираги приболел и пока что не будет ходить на собрания, а сам постарался понять происходящее. Неужели Нираги настолько все это задело, что он бы предпочел в номере сдохнуть, чем выйти и снова посмотреть Агуни в глаза? К тому же он сказал прямо, что такие акты воспитания у них повторятся только если Нираги снова нашкодничает. Как будто бы Агуни нравилось людей по жопе лупить! С другой стороны… он нахмурился, поджав губы. Нираги же хорош, как дьявольское создание, а его стояк только сильнее запутал Агуни, и вся эта двойственность ситуации самого его здорово сбила с толку. Какого-то там особого смущения он не испытал. Ей-Богу, он в армии был, а там к каким только способам сбить напряжения не прибегали, а во-вторых, этот мир — последнее место, в котором он стал бы трястись над своей ориентацией. К тому же он давно стал догадываться, что его чувства к Шляпнику тоже каким-то душком отдавали…       Но все-таки для начала надо разобраться, не помер ли там Нираги от стыда.       Узнав его номер у Самуры, Агуни сразу же, после собрания, направился к нему, и долго, очень долго стучался, пока не вышел из себя:       — Если ты думаешь, что я не выломаю эту сраную дверь, то ты сильно ошибаешься!       Он перевел дух и прислушался к звукам. Расслышал тихие шаги, которые вскоре затихли. Агуни поджал губы. Вот блять, думал взял к себе отбитых убийц, а оказывается — невинных девственниц! Щас вон, одну придется убеждать, что ее честь не пострадала.       Наконец, щелкнула защелка, и Нираги приоткрыл дверь, глядя на него исподлобья.       — Че надо? — гаркнул Нираги, зажатый и злой.       Агуни тяжело выдохнул.       — Пройти дай, уважение-то имей.       Нираги фыркнул и просто прошел вглубь номера. Агуни зашел следом, защелкнув дверь. Горела только одна настольная лампа, номер был в приятном мраке. Постель — не расправленная, но скомканная.       — Нираги… — Агуни тяжело выдохнул, сунув руки в карманы. — Почему ты не появляешься? У тебя есть работа.       — Да вот, боюсь лишний раз пернуть, чтобы мне снова показательную порку не устроили, — бросил он раздраженно, сложив руки на груди.       — Ты прекрасно знаешь, почему я это сделал.       Тишина. Агуни нетерпеливо на него посмотрел.       — Ну?       — Знаю, — ответил он сквозь зубы.       — Понимаешь, что это была вынужденная мера и иначе я не мог на тебя повлиять?       Нираги ответил все так же сдавленно:       — Понимаю.       Агуни кивнул.       — Тогда что случилось, Нираги?       Он смотрел на его фигуру, длинную и хрупкую, на его бледное лицо и черные, злые глаза. Он стоял, глядя на него впритык, поджав губы и, казалось, вот-вот дергаться начнет.       — А мне радоваться надо, что ты меня унизил?       — Так унизил, что у тебя член встал?       Нираги дернулся, щеки залил яркий румянец, он сглотнул и шаг назад сделал, будто бы испугался, но вдруг пролаял:       — Это нормальная реакция тела на яркую эмоцию!       — Не знал, что тебе пятнадцать.       — Что тебе надо? — зарычал Нираги, не зная, куда ему деться и что сделать. Все три дня он пребывал в странной смеси стыда, унижения и возбуждения, ему было так плохо, что почти хорошо, и он ничего, абсолютно ничего не понимал кроме того, что еще чуть-чуть и сойдет с ума.       Агуни тяжело вздохнул и сделал шаг вперед. Нираги — шаг назад, но споткнулся о кровать и чуть не упал.       — Объясни мне, что происходит, Нираги. Я просто просил тебя слушать немногочисленные приказы, вот и все.       — Блять, я не хочу унижаться, что не ясного?! — дернулся он, как током ударенный, и у Агуни брови на лоб полезли.       — При чем тут это? Это обычная иерархия. Я слушаюсь Шляпника, например.       — Легко слушаться того, кого ебешь, — выплюнул он.       — Это кто так говорит?       — Все.       — А у тебя своих мозгов нет подумать?       Нираги передернул плечами, сжав челюсти и смотря в пол. Такой дикий, такой яркий. Агуни сделал еще два шага, оказавшись уже совсем близко, настолько, что еще чуть-чуть — и почти неприлично.       — Нираги, — позвал он, но тот не среагировал, продолжая смотреть на пол. — Ты хочешь, чтобы я снова сделал это, да?       Нираги застыл, едва дышать не перестал. Щеки продолжали гореть, в паху заныло, ему снова стало стыдно и хорошо, и только от одного осознания, что он может сказать «да» ему стало так хорошо, как не было никогда и ни с кем. Это будет так унизительно и, вместе с тем, так правильно, то, чего Нираги, на самом деле, хотел всегда, но не было никого, кому бы он мог разрешить. Одно слово. Такое тяжелое и неповоротливое. Он стоял, тяжело дыша, и смотря на пол, зная, что эта пауза уже обо всем сказала.       Агуни взял его за подбородок и поднял голову вверх. Нираги посмотрел на него, сглотнув. Щеки горели, глаза блестели.       — Скажи это вслух, Нираги, иначе я уйду.       Нираги сглотнул.       — Да.       Потому что он хотел этого, потому что он дрочил на мысли об этом несколько раз за вечер, потому что одно лишь воспоминание изводило его и заставляло хныкать в подушку.       Агуни усмехнулся и погладил большим пальцем нижнюю губу. Нираги, казалось, даже дышать перестал. Большая ладонь скользнула по горячей щеке, шее и нажала на плечо, и Нираги присел на кровать, не спуская с него внимательного, черного взгляда. Да, конечно, это ведь так логично. Если Нираги видит унижение даже в простой иерархии, то это лишь от того, что, на самом деле, он страстно жаждет этого унижения. Даже если самого унижения нет, он его углядит.       Брякнула пряжка тяжелого ремня. Агуни расстегнул свой ремень, а вторую руку положил на затылок Нираги, поглаживая. Он опустил взгляд, глядя, как Агуни расстегнул ширинку и потянул пояс штанов, задев резинку белья, вниз. У Нираги ни разу не было с мужчиной, но почему-то сейчас не было никакой неловкости или смущения. И когда Агуни надавил на его затылок — тоже. Нираги просто подался вперед и обхватил губами головку, так просто, будто бы делал это тысячу раз. И, так странно, но только от этого жеста в паху так сладко потянуло. Ладонь надавливала сильнее, и Нираги подался дальше. Агуни смотрел, как на его члене расстягивались пухлые губы — и это было лучшее, что он видел в этом сраном мире. У него были тут девушки, много девушек, но ни одна не была так хороша, как в эту минуту был Нираги. Нираги, который взял до половины и поднял на него умоляющий, блестящий взгляд. Черт. Какое хорошее решение… Он надавил еще сильнее, и раздался булькающий звук, Нираги дернулся, и Агуни убрал свою руку. Нираги резко подался назад, откашлявшись, пока Агуни гладил его по волосам. Нашарив резинку, он мягко стянул ее, распуская волосы, и зарылся в них пальцами, чтобы, сжав их на затылке, снова потянуть к своему члену. Нираги издал пораженный выдох и раскрыл рот, высунув язык. Член скользнул в глотку, и Нираги зажмурился — в уголках глаз заблестели слезы. Это оказалось намного сложнее, чем ему казалось, но он старался. Аккуратно двигал головой, хотя ею скорее двигал Агуни, сжимая его волосы, старался дышать носом и не давиться. Движение руки Агуни стали еще более размашистыми, но член в глотку он не пихал, довольствуясь той длинной, с которой Нираги мог справиться.       Раздавались гулкие звуки, тихое мычание Нираги, когда член скользил в глотку, по красным, мокрым щекам размазалась подводка. Агуни довольно усмехнулся, проведя пальцем по щеке, размазывая ее сильнее. Ну и блядища, а главное глазки-то вон какие, блестящие и невинные, реально будто девственницу тут развращает.       — Ты очень хорош, когда молчишь, — захрипел Агуни, мелко толкаясь в его рот. Челюсть болела, по подбородку стекала слюна. Агуни чуть замедлился и плавно толкнулся еще глубже. Нираги замычал, плечи дернулись, и Агуни вышел из его рта. Нираги закашлялся, подавившись, и вытер подбородок от слюней, а после потер глаза. Теперь подводка растерлась таким блядским образом, что такое даже специально не придумаешь.       Агуни крепче сжал его волосы на затылке и заставил откинуть голову назад, заглядывая в его лицо. Щеки красные, взгляд поплыл…       — Ты очень красивый, Нираги, — похвалил он его, зная, что он очень любил похвалу. Это он уж заметил в нем, помимо всего прочего. — И очень старательный.       — Спасибо, — ответил он чуть более хриплым голосом, чем обычно.       Агуни хмыкнул и резко толкнул его на кровать и, забравшись к нему, расстегивая его ремень, сказал:       — Оказывается, ты можешь быть очень послушным, да? И ничего унизительного, правда ведь?       Нираги не ответил, только приподнял бедра, помогая ему стащить с себя штаны, дрожащими пальцами расстегивая свою рубашку. Он понятия не имел, что собирался дальше с ним делать Агуни, но ему это было неважно. Член стоял каменно, и он чувствовал, что вот-вот мог получить ту необходимую ему эмоциональную разрядку. Рубашку полетела на пол, и Агуни, крепко сжав его за талию, перевернул на живот, и тут же хорошенько шлепнул по ягодицам несколько раз подряд, глядя, как краснела бледная кожа. Нираги ткнулся лицом в подушку и промычал:       — Смазка в ящике.       Агуни хмыкнул. Его большая, горячая ладонь гладил красную ягодицу. Он спросил:       — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Скажи это.       Нираги поджал губы. Краснели уже даже уши. Даже оказаться там, задницей к верху, было не так неловко, как быть здесь и сейчас. Он прохрипел:       — Хочу.       Он услышал, как открылась тумбочка, и поджал губы. Он примерно знал, что ожидать — пару раз трахал себя пальцами. Рецепт кайфа был прост: если сильно возбужден, то будет охуенно, а если нет, то просто странно. Сейчас его устраивали оба варианта. Когда щелкнула крышечка, Нираги шире развел ноги, за что снова получил хороший такой шлепок по ягодице — по голой коже было еще болезненные и еще слаще. Он дернулся, когда Агуни, сжав ягодицу, отвел ее в сторону, и вниз капнула холодная смазка, скатываясь вниз, по напряженным яйцам. Агуни поднял взгляд вверх, глядя на то, как дрогнули у Нираги плечи, как он трогательно свел лопатки. Не задушив порыв, Агуни привстал и поцеловал меж них, вызвав пораженный выдох и мурашки по шее.       Агуни коснулся его пальцами, размазывая смазку, и плавно скользнул внутрь сразу двумя. Нираги издал неясный вздох, вскинув голову. Пиздец… Пальцы у него толщенные, два — это уже охуеть, как много. Он был уверен, что его уже членом перли. Заломив брови, он поерзал и ткнулся лбом в сложенные на кровати руки, тяжело дыша.       — Бедра приподними, — скомандовал Агуни и, когда Нираги послушался, подложил под них подушку, и тут же шлепнул по ягодице, разглядывая, как скользили пальцы. Нираги совсем не сжимался, был расслабленным от возбуждения — хороший знак.       Агуни чуть вывернул ладонь, поменяв угол и согнул пальцы, мягко проходясь по стенкам, лаская и изучая, пытаясь понять, как будет лучше. Вдруг Нираги охнул, сжавшись на его пальцах так, что, будь вместо них член, Агуни бы звезды от боли увидел. Ну или от кайфа…       — Тут, да? — Агуни закусил губу, нащупав небольшой упругий бугорок. Ошибиться было сложно — он вполне легко находился и, к тому же, глядя на то, как Нираги выгнулся, какой звук издал, Агуни тут же понял, что делает все правильно. Он мягко массировал простату, видя, как Нираги повело. Тот заерзал, заскулил и захныкал. Стал поддаваться бедрами на движения его пальцев, потираясь членом о подушку, а спинку как выгнул-то… Агуни им залюбовался и решил, что оставить его без комплимента нельзя: — Какой ты красивый, Нираги… — он провел рукой по прогибу в пояснице, лаская. — Видишь? Никакого унижения, да? Кивни.       Нираги кивнул, глухо всхлипнув. Агуни не испугался этого звука. По какой бы причине Нираги сейчас не плакал, Агуни знал: это абсолютно правильный и здоровый процесс. Ну, насколько это вообще возможно с кем-то вроде Нираги.       Добавив смазки, Агуни аккуратно скользнул третьим пальцем — мышцы поддавались хорошо, да и смазки Агуни совсем не жалел. Не меняя угла, он задвигал рукой — смазка захлюпала, и Нираги покраснел уже до самой груди. В нем была такой микс чувств, что он уже ничего не мог в них понять. Ему было хорошо, стыдно, сладко, унизительно, приятно, и все это сразу. Сердце билось в глотке, лицо горело, а он лежал и хныкал в подушку, срываясь на стоны. И был рад, что Агуни не собирался прекращать, несмотря на… такую своеобразную реакцию.       Агуни убрал пальцы, и Нираги издал недовольный вздох от этого ощущения пустоты. Агуни поерзал и оперся одной рукой подле его головы. Нираги шумно выдохнул, рассматривая выпирающие на руке вены, а после закусил губу, когда ощутил давление — такое необходимое ему сейчас. Агуни притерся головкой и толкнулся. Нираги широко раскрыл глаза, откинув голову и открыв рот в беззвучном стоне. Агуни склонился над ним, перехватил его за шею и поцеловал за ухом, толкаясь. Нираги зажмурился, привыкая к еще более полному чувству заполненности внутри. Это было пиздец как много и как хорошо. Агуни толкался, тяжело дыша на ухо, мягко сжимая его шею, и Нираги застонал от очередного толчка, когда член прошел под идеальным углом.       Это было лучше любой фантазии.       Тело горело, по горячим щекам текли слезы, Нираги то стонал, то хныкал, то всхлипывал, жадно сжимался от каждого толчка от того, как нереально хорошо было, и нетерпеливо поддавался бедрами навстречу. Он жмурился от кайфа и задыхался из-за него же, ерзая и шепча неясный бред.       Нираги был пиздец, какой узкий, сжимался до звезд перед глазами, а еще мешина стонов со всхлипами делали с Агуни что-то невероятное. Он плохо понимал, почему Нираги так развезло, почему он плакал, но угадывал в этих слезах что-то скорее успокаивающее, чем пугающее, поэтому продолжал. Агуни повернул голову, коснувшись губами горячей, влажной щеки, и сцеловал слезы. Нираги зажмурился, сжался на нем в ответ, красиво повел бедрами и, казалось, хотел снова опустить голову, но не смог из-за руки Агуни на его шее.       — Посмотри на меня, — попросил его Агуни, и Нираги тут же послушался, глядя на него мокрыми, покрасневшими от слез глазами, а еще полными желания и кайфа, чистого и настоящего. — Молодец, — похвалил он его, тут же осознав, что мог приказать Нираги сейчас сделать вообще, что угодно, и Нираги послушается. Потому что он хочет быть послушным, но чего-то бесконечно боялся, а сейчас, наконец, смог отпустить себя. И поэтому, вдруг понял Агуни, плакал.       Агуни поцеловал его в щеку и, убрав руку с его шеи, оперся по обе от него стороны, ускоряясь, входя жестче и глубже. Нираги заскулил и рухнул лицом в свои сложенные руки, обнажая шею. Агуни убрал с нее волосы и крепко сжал, вдавливая его лицо в покрывало. Нираги замычал и сжался на нем, поддаваясь бедрами к нему. Агуни зарычал, толкаясь еще резче, сильнее, жестче, слыша, как мычание Нираги стало каким-то образом еще громче, будто бы он просто уже срывался на крик — именно поэтому Агуни предпочел ткнуть его лицом в покрывало, чтобы тут весь Пляж не стал в курсе, что второй человек после Агуни орет от кайфа, когда его в жопу дерут. А то мало ли какие еще кандидаты появятся… А Агуни вдруг понял, что хотел бы сохранить этот секрет только между ними.       Вдруг Нираги весь вздрогнул, всем телом, и так сжался на нем, что Агуни показалось, что он в эту ночь без члена останется, а после — расслабился и затих. Агуни смотрел в его худую спину и, убрав руку от шеи, с нежностью провел ею вниз, по лопаткам и пояснице. Чуть надавив, заставив прогнуться сильнее, он сделал последние толчки, кончая и рыкнув, сжав зубы.              Нираги повернул голову в сторону, не раскрывая глаз. Лицо было красное, в слезах и слюнях, волосы липли к влажной коже, взгляд — в никуда.       Агуни плавно вышел из него и вдруг ощутил себя неловко. А что делать-то теперь? Уходить? Ну нет, Нираги тогда реально из номера больше не выйдет, и сдохнет тут же… Он привстал и сначала отошел в ванную, приведя себя в порядок. Когда он вернулся — Нираги был во все той же позе и, казалось, все еще не соображал. Агуни опустился рядом и, убрав волосы с его лица, внимательно посмотрел на него. Нираги проморгался и поднял на него взгляд.       — Нормально? — уточнил Агуни.       — Да, — тихо сказал Нираги и снова закрыл глаза.       Агуни остался вот так, гладя его по волосам. Найдя сигареты, закурил, смотря то в окно, то на лицо Нираги. Интересно, что ж там в башке у него? Бегал из себя весь такой, никого не слушал, готов был сдохнуть, лишь бы приказ не выполнять, а в итоге вот, ревет, когда его в жопу трахают… Интересно получается.       Нираги медленно открыл глаза и проморгался. Ощутил пальцы в своих волосах, и поднял взгляд на курящего Агуни. Смущенно потупил взгляд и привстал, оперевшись на локти. Жопа болела, а наличие в ней спермы лучше его состояние не делало. Сбитый с толку, зареванный, он тихо привстал и ушел в ванную. Залез под душ, сделал воду погорячее — он вдруг замерз — а после вот так и опустился и снова заревел. Непонятно из-за чего. То ли от того, как хорошо ему недавно было, то ли от облегчения, то ли от того, что чувствовал он себя обыкновенной блядью. Всего как-то было слишком много, чтобы справиться с этим самому, а плакать он никогда не боялся, по крайней мере, когда был один.       Когда внутри стало немного легче, он аккуратно привстал, подставив лицо горячей воде. Глаза уже болели от слез. Он помылся, крайне неловко убрал сперму, едва не раком встав для этого чудесного ритуала и, наконец, вышел. Вытерся, просушил волосы полотенцем, натянул боксеры и тупо уставился в дверь. Если не увидит за дверью Агуни — плохо. Увидит — еще хуже… Он потоптался, захотел бы еще что-то надеть, но больше ничего не было, даже халат был в спальне. Вздохнув, он вышел в спальню. Агуни был на том же месте, смотрел на него. Нираги, делая вид, что не замечал его, принялся поднимать свои шмотки.       — Собираешься куда-то? — пробасил Агуни.       Нираги замер в неловкой позе. Моргнул. Скинул вещи на кресло. Потоптался. Сел на кровать. Не выдержал и снова встал. Агуни рассмеялся.       — Чего смешного? — Нираги раздраженно на него посмотрел.       — Ничего. Просто забавный. Вопрос-то хоть, надеюсь, решен? Слушаться будешь?       Нираги потупил взгляд.       — Буду.       — Тогда иди сюда.       Нираги поднял на него взгляд. И пошел. Было намного легче, когда другой знает, что делать, а главное — что его можно слушаться. И это совсем не унизительно, наоборот, даже как-то приятно.       С того дня Нираги вообще больше никого не слушался, кроме Агуни. Даже Шляпника. Порой косились, не понимая этой преданности. Нираги вообще что угодно готов был выполнить, если это приказал Агуни, а тот, в общем, понимал, что можно говорить, а что нет, а главное давать Нираги волю на весь его больной бред. Например, дать приказ предателю руки сломать. Преподать кому-нибудь хорошенький урок ногами или прикладом винтовки. В общем, держать Нираги на границе вседозволенности и, вместе с тем, контроля.       И периодически хорошенько давать по жопе, а то без этого Нираги особенно херел. Чудо, но один вечер лежания на коленях кверху жопой заменял Нираги любую кровавую баню.