Письмо от Чифую Мацуно.

Радио на кухонном столе тихонько мурчит, потрескивая, красивую песню на французском. Казутора язык никогда не учил (да и где бы смог? в исправительной школе или в колонии?), но ему он нравился. Почему-то казалось, что все песни на французском – они о любви. Даже вот такие, которые звучат грустно. Любовь ведь она тоже грустная иногда. Чаще, чем хотелось бы. Чуткий слух улавливает за входной дверью какое-то копошение, скрежет ключа, и улыбка сама собой касается тонких губ. Это, должно быть, Чифую. Раньше, чем должен, но ничего – ужин почти готов. За те полгода, что они живут вместе, Казутора успел изучить чужое расписание, привыкнуть к компании Чифую и даже что-то в ней найти. И в нем самом тоже. Легкие шаги шелестят по коридору, но Казутора не поворачивается, продолжая мелко шинковать капусту. Чифую сам найдет его, сам подойдет, сам спросит, как прошел день. Сам попытается украсть немного капусты – и Казутора даже позволит ему. Казутора ждёт Чифую, и тем больнее бьет хриплое "Кейске", сказанное чужим, смутно знакомым голосом. Пальцы сами собой с силой сжимаются на ноже, когда Казутора оборачивается резко, впиваясь глазами в вошедшего. И тут же обмякают. Нож выпадает из ослабевшей ладони, падает на пол со стуком. Потому что перед ним – Баджи. Казутора жадно рыщет взглядом по морщинкам в уголках раскосых глаз, по сведенным бровям, по прическе, по-мальчишески короткой и припорошенной сединой на висках. Нет, не так. Это не его Баджи. Это то, как он мог бы выглядеть, если бы имел шанс повзрослеть. Если бы его не убил Казутора. Перед ним стоит Баджи Рёко. И она смотрит прямо на него. — Тора… Ты повзрослел, — хрипло выдыхает она, прислонившись плечом к косяку двери – так, словно ей на секунду стало плохо. Казутора бросает рваный взгляд в сторону упавшего на пол ножа – поднять бы – но он не хочет напрягать Рёко больше, чем сейчас. Оба они знают, чем (в ком) заканчивается нож, стиснутый в его ладонях. И потому не двигается. В последний раз они виделись пять лет назад. В колонии, на слушании по УДО. Адвокаты, которых наняла мать, все старались выбить Казуторе сокращение срока. Отчасти, его апатичное поведение этому помогло – он был тихим от таблеток, которыми его пичкали, не нарывался на драки. Но мать жертвы – мать Кейске Баджи, его лучшего (мертвого) друга – была против. И он отсидел весь срок. Казутора, честно, был даже рад этому – тем крошечным кусочком своего мозга, которому не было на все наплевать. Он не знал, что будет делать, если выйдет. Вскроется, наверное. Он не хотел выходить – он все это заслужил. Потому что, да, он повзрослел. А Баджи – нет. Баджи Кейске навсегда четырнадцать и это его, Казуторы, вина и вечная печаль. И это никак не изменить. — Ты, значит, здесь теперь живешь, — подмечает Рёко, оглядываясь. — От Чифую этого и ожидаешь. Казутора только кивает молча. Ну да, Чифую такое любит – подбирать бродячих котов. “Тут вот, только, нашёл тигра, который глотку может перегрызть” – читается в глазах Рёко Баджи, и Казутора не спорит. Пальцы впиваются в столешницу позади крепко, до боли. Он хочет смотреть на Рёко, чтобы через неё посмотреть на Кейске. Но не смотрит – не имеет права. Доставая резким жестом из кармана пачку сигарет и зажигалку, Реко закуривает, проходит к столу. Взгляд ее падает на лежащий на полу нож. — Подними, Чифую не любит беспорядка на своей кухне, — со смешком просит она, и Казутора тут же слушается. Ненужные, никому уже давно неважные извинения ворочаются на языке, ставшему вдруг слишком тяжелым. Но ведь извинениями не вернуть мертвых. Губы болят от того, как Казутора начинает нервно их кусать, а заломанные пальцы дрожат. — Баджи-сан, вы... эм... — собственные слова кажутся угловатыми и неправильными – как и весь он сам. Казуторе хочется провалиться сквозь пол в самую Преисподнюю, где ему и место, исчезнуть, чтобы только не быть под прицелом этих темных глаз – его глаз. Он никогда так на него не смотрел. Даже тогда, когда Казутора вонзал нож ему в спину – во всех смыслах этого выражения. Они с Кейске всегда шутили, что его мама просто себя клонировала, настолько они были похожи. В лучшие годы Рёко смахивала на старшую сестру Кейске – молодая, расслабленная, перекидывающаяся с Кейске ленивыми оскорблениями, не выходящими за грань. Сейчас она выглядит постаревшей. И это тоже его, Казуторы, вина. — Я могу написать Чифую... он скоро должен прийти, — вести подобие вежливого разговора кажется диким. Голос дрожит. Казутора не может смотреть на Рёко, но и отвернуться не может, словно пришпиленный к полу чужим взглядом. — Знаю. Я подожду, — спокойно кивает Рёко, продолжая его рассматривать. Медленно затягивается сигаретой. Дым вьется кольцами, поднимаясь к потолку. Чифую опять будет ворчать, что Казутора тут надымил, но он не будет спорить. Нужно что-то сказать, наверное. Нужно вернуться к готовке, чтобы занять нервно дрожащие руки. Нужно извиниться, нужно уйти, нужно исчезнуть, нужно… Рёко вдруг заговаривает сама. — Знаешь, все говорят, что нужно отпустить всю эту боль ради самой себя, — произносит она негромко, выпуская дым из накрашенных губ. — Но я не могу. Кейске бы простил тебя. Он любил тебя, Тора. Чифую, я уверена, простил тоже. Потому что Кейске хотел бы этого, а мы знаем, что для глупого Чифую его мнение, почему-то, было самым важным в мире, — она кривит губы в слабой улыбке. Вот уж загадка века – такая одержимость её глупым сыном. — А мне на желания этого засранца плевать – он же наплевал на мои. Я тебя не прощаю, Казутора, — темные глаза Рёко (Кейске) припечатывают Казутору к полу. — Я не могу. Я потеряла такую огромную часть жизни, что её не восполнить никогда. Ничем. И ничего в моих глазах не может этого оправдать. На пол сыплется пепел сигареты. В ушах Казуторы белый шум, за которым теряется открывшаяся входная дверь (ключ не звенел, видимо, Рёко оставила дверь открытой) и недоуменное чифуевское "Рёко, что вы здесь...". Казутора отмирает под тихий стук, когда Рёко резко опускает на стол диск в твердой коробке. — Фильм решила вернуть, который ты мне давал, — поясняет она коротко, — Посмотрела, наконец. Думала, проверю, как ты тут, не помер ли от голода, но… — Все хорошо, — торопливо кивает Чифую, бросая на Казутору обеспокоенный взгляд, и тот не выдерживает. Он не заслуживает даже капли заботы, сквозящей в этих ярких глазах. — Извините, я... я пойду, — Казутора пятится, обходя стоящую у стола Рёко, бьётся бедром о косяк двери и быстро скрывается в своей комнате. Чифую пристально смотрит ему вслед. Хмурится, переводя взгляд на Рёко. Та со вздохом гасит окурок в ближайшей пустой чашке. — Мы просто поговорили, — качает головой она. На её лице то самое упрямое выражение, которое Чифую не раз видел у Баджи-сана. Выражение "Я сделал то, что должен был, потому что я так считаю нужным". Чифую поджимает губы. Он видел лицо Казуторы, видел, как в его огромных зрачках раскручивался водоворот вины. Чифую не может винить Рёко ни в чем – что бы она ни сказала, она имела на это право. Она могла бы винить и его, Чифую – за то, что не удержал Баджи-сана, не справился со своей задачей, как его заместитель, не спас. Но она не винила. Может, и зря. Может, все они трое – и Кейске, и Чифую, и Казутора, были виноваты одинаково. Не меньше, чем чертов Кисаки. И всё же он предпринимает тихую попытку Казутору защитить. Потому что кто, если не он? — Он жалеет обо всем, вы же знаете. Он был болен, и… — Мы не будем говорить об этом, Чифую, — вздыхает Рёко, отряхивая руки он въевшегося в кожу сигаретного дыма. Чифую ее понимает. Просто он сам за все эти месяцы жизни с Казуторой научился говорить на неудобные темы. Потому что, как ни странно, от честности становилось легче. — Я пойду, ладно? Встретимся позже. Чифую только вздыхает и отступает в темноту коридора. — Я вас провожу. Дверь в комнату Казуторы слегка приоткрыта и это хороший знак. Но Чифую не заходит – приваливается к косяку, стучит по нему костяшками. — Рёко ушла, — произносит он негромко, разглядывая собственные тапочки. — Можно зайти? Казутора не торопится отвечать, но Чифую терпеливо ждет. — Заходи, — наконец хрипло каркает он. В комнате темно и холодно, как в склепе. Занавески всегда зашторены – кажется, что Казутора реально тигр, который видит в темноте. Впрочем, видеть тут не особо много нужно – кровать да шкаф. Аскетичная обстановка. Чифую почти на ощупь пробирается к кровати, садится в ногах Казуторы, облокачиваясь спиной на стену. — Прости, — выдыхает он спустя несколько секунд молчания. — Не знал, что Рёко придет, — Чифую хмурится, запускает пальцы в волосы. — Я забрал у неё ключи. Мы договорились встречаться на нейтральной территории. Казутора молчит какое-то время. Даже не возится, просто свернувшись в клубочек под одеялом. — Вы хорошо общаетесь? — наконец тихо спрашивает он. Чифую невнятно пожимает плечами, запрокидывает голову, упираясь затылком в стену. — Время от времени она меня проверяет. Ещё со школы. Наверное, думала сначала, что я вскроюсь или типа того, — Чифую тихо смеется, но смеха в ответ не слышит. Ещё бы. — А потом как-то привыкли узнавать, как друг у друга дела. “Потому что у неё никого не осталось” — не произносит Чифую. Казутора это знает и сам. — Мы тоже хорошо общались, — бесцветно выдыхает Казутора. — До того, как я убил Шиничиро. Тяжелая тема повисает между ними натянутой струной. Чифую хмурится, не зная, что сказать. А Казутора продолжает. Чифую не видит его, но почему-то уверен, что он улыбается. Этой своей нервной, разбитой улыбкой. — Смешно – сначала её сын чуть не сел из-за меня. А потом умер. — Хуевое у тебя чувство юмора, — Чифую кидает неодобрительный взгляд куда-то в сторону Казуторы. И плевать, что в темноте его грозный взгляд даром продает – Казутора же тигр, пусть ловит. И чувствует. — Не у меня – у жизни, — хмыкает Казутора. Одеяло шелестит, когда он вдруг садится, устраиваясь у стены рядом с Чифую и приваливаясь плечом к его плечу. Молчит несколько секунд, дышит прерывисто, словно хочет что-то добавить. И добавляет, — Она сказала "Кейске", едва меня увидела. Я так на него похож, да? Это не похоже на вопрос, скорее на констатацию факта. Казутора себя в зеркало каждый день видит – пусть и старается не смотреть в расплавленное безумие собственных глаз. Но Чифую все равно отвечает. — Не похож, — спорит он – кажется, уже в который раз. — У тебя волосы светлее оттенком, телосложение совсем другое. Она просто... не ожидала, вот и все. Чифую слабо толкает Казутору плечом в плечо, и тот устало роняет на него голову. Теплое дыхание щекочет шею Чифую. — Я не должен быть тут, — тоскливо произносит Казутора. — А он – должен. Непонятно толком, что именно он имеет в виду – в постели вместе с Чифую? В его квартире? В этом мире в принципе? Чифую плевать – он со всем этим бы поспорил. — У жизни хуевое чувство юмора, — пожимает плечами Чифую, возвращая Казуторе его же слова. — Ты здесь. И я рад этому. Потому что если бы не ты – у меня не было бы никого. Казутора тихо мычит куда-то в шею, щекоча кожу длинными волосами. — Если бы не ты – меня бы не было вообще, — выдыхает он тихо. И Чифую знает, что это правда. Видел выписки из колонии – три попытки суицида. Видел шрамы на чужих руках. Слышал, как подвыпивший Казутора с мягкой улыбкой на губах рассказывал, что собирался делать после выхода. Сходить на могилу Кейске, выпить чего-нибудь крепкого, умереть. Хорошо, что Чифую забрал его. Хорошо, что Казутора нашел в себе силы с ним пойти. Хорошо, что они были друг у друга. И это, пожалуй, было большим, на что они могли рассчитывать. С мягким вздохом Чифую склоняет голову и прижимается щекой к чужой макушке. Она холодная, как весь Казутора. Длинные волосы пахнут морем и солью – дурацкий шампунь три в одном или просто его мятежная душа. — Давай просто быть друг у друга, — мягко предлагает Чифую. И, дотянувшись на ощупь до чужих ледяных пальцев, сжимает их в своих. У Чифую ладони теплые. Даром, что имя его означает зиму – тысячу зим – Чифую самый теплый человек, которого Казутора хоть когда-то знал. Баджи не назовешь теплым – он, скорее, жаркое, палящее лето. Сбивающее с ног, разрушающее. Сам Казутора, наверное, осень. Тоскливая, нелюбимая никем. Но Чифую нравится осень. Октябрь вот только он ненавидит. Слабо улыбаясь, Казутора сжимает чужие пальцы в ответ, словно заключая молчаливую сделку. Сколько они сидят так, цепляясь друг за друга в сплошной темноте, никто из них не знает. Пока Чифую, наконец, не гладит аккуратно большим пальцем ладонь Казуторы. — Пойдем ужинать? — предлагает он со смешком. — Я ужасно голодный. В следующий раз Казутора видит Рёко Баджи на похоронах Чифую. Она стоит у ворот храма вместе с светловолосой низенькой женщиной – наверное, матерью Чифую (Казутора, кстати, не знает, как ее зовут), и приобнимает трясущуюся в истерике женщину. Сам Казутора не заходит – не думает, что имеет на это хоть какое-то право. Только смотрит со стороны, спрятавшись за раскидистым деревом. Долго, пристально, пока не начинают болеть глаза. А потом, дождавшись, пока на кладбище никого не останется, приходит на могилу. Надгробие простенькое. Имя, дата рождения и смерти. Под ним, на земле, несколько букетов и фотографий. Чифую на них такой красивый. Такой живой. Казутора неловко устраивается на земле, подобрав ноги. Ставит рядом с какой-то фоторамкой коробочку с лапшой. Смотрит на фотографию – так кажется, что разговаривает он с Чифую, а не с его надгробным камнем. — Принес тебе лапши, — поясняет он рассеянно, скользя взглядом по лицу на фотографии. — Не переживай, я не лезу в ваши с Кейске традиции – половину оставил ему. Передал, что от тебя. Думаю, ему понравится. Чифую, конечно же, молчит. Казутора растягивает губы в дрожащей улыбке. — Надеюсь, вы там сейчас вместе, — произносит он искренне. И, опуская глаза, тихо добавляет, — Прости, что не успел тебя спасти. Не успел. Совсем немного, пару минут. Но не успел. Ещё один камень на его спине – Казутора выдержит, выбора-то нет. — Зато я вытащил этого идиота, твоего Такемичи, — рассеянно улыбается он, возвращая взгляд на фотографию. — Он... как будто бы выглядит другим, знаешь. Человек, которого я месяц назад мельком видел на улице и тот, которого я видел позавчера – словно разные люди. Но он – этот старый-новый Ханагаки – такой, каким я его помнил со школы. Каким помнил и любил ты. Наверное, ты был бы рад увидеть его таким. Жаль, что... что так все получилось. Казутора не закрывает глаза, даже моргать старается через раз. Знает, что стоит закрыть их, он вспомнит мельком увиденное тело Чифую на полу. Пустые глаза, вечно застывшее выражение на лице. Кровь. Слишком много крови. — Не знаю, что мне делать без тебя, — признается Казутора тихо. — Спасибо, что позаботился обо мне, — вдруг привстав, он достает из кармана джинс свернутые бумаги, найденные на столе Чифую – договор об оплате квартиры на целых два года. Трясет им перед камнем, убирает обратно. Жалкое подобие живого диалога с неживым. — Но, знаешь, не думаю, что я продержусь так долго. Мы обещали быть друг у друга, но теперь... тебя у меня нет. И я даже не могу на тебя злиться, потому что... — “Потому что люблю тебя” – отчаянно думает Казутора. Но вслух произносит другое, — Потому что это ты. Потому, что у Казуторы Чифую никогда и не было, наверное. Чифую всеобъемлюще, целиком и полностью принадлежал Баджи Кейске, который был всем его миром. Чифую никогда не принадлежал Казуторе – ни на каплю. Что бы между ними не происходило. Каждый его теплый поцелуй был украден у Кейске. Каждое прикосновение, каждая ломкая дрожь, каждый стон. Чифую мог смотреть на Казутору с улыбкой, мог произносить свое мягкое "Тора", так отличающееся от того, как произносил это Кейске. Мог обнимать его, мог цепляться взмокшими пальцами за плечи, мог завтракать с ним ранним утром и устало затягиваться сигаретой из его рук, но все это – все эти ценные сокровища Казуторы, которые он не променял бы ни на какие деньги мира – это все было получено нечестным путем. Казутора – убийца, монстр, вор. Если бы не смерть Кейске, он никогда бы этого не получил. Может, если бы не смерть Кейске – он бы этого не захотел вовсе. Никогда бы не узнал о том, какой Чифую Мацуно добрый, мягкий, солнечный человек. Не знал бы, как он смешно поджимает пятки, если ночью с него сползает одеяло. Не знал бы, какое у него теплое дыхание, когда он утром, спросонья, тычется носом в шею, не до конца проснувшись, и, перебирая по коже губами, жалобно просит полежать вот так еще пять минут. Не узнал бы, как Чифую трясет после очередной миссии по зачистке предателей, как он сворачивается в клубок на ледяном дне ванной и бьет её кулаком, стесывая его о кафель до крови. Не знал бы всех граней его характера – не знал бы его. Казуторе кажется, что он не был бы тем человеком, которым он является сейчас, без этого знания. Без Чифую. Который забрал его тогда, когда он, потерянный и пустой, выходил из тюрьмы. Который спас его, наполнил изнутри своим светом. И ушел. Как и Кейске когда-то. Может, это все, чего Казутора заслуживает – чтобы люди, которых он любит, его оставляли. — Вот уж не думала, что это станет моей традицией, — раздается хриплый голос откуда-то сверху. Казутора вскидывает голову и видит Рёко Баджи. — Подбирать разбитых мальчишек рядом с надгробиями. Взгляд Казуторы – расплавленная магма. Дикая, растерянная, плавящая зрачки. Рёко Баджи стоит рядом с ним и затягивается сигаретой, глядя на надгробие Чифую. Даже если стоит она здесь уже какое-то время, даже если что-то слышала, виду она не подает. — Видела лапшу на могиле Кейске, — поясняет она коротко на незаданный вопрос. — Подумала, ты тут. Казутора царапает бессильно пальцами землю. — Я сейчас уйду... — кивает он потерянно, поднимаясь на ноги, но Рёко останавливает его резким жестом. — Сиди уже. Она негромко вздыхает, запускает ладонь в карман, и, выбивая из пачки сигарету, протягивает Казуторе. Тот смотрит пару секунд на сигарету с пустым выражением в глазах, но принимает её молча. Щелкает зажигалкой, втягивает в легкие густой крепкий дым. Рёко Баджи, сколько Казутора её помнит, курила вот такие сигареты. Они с Кейске впервые попробовали именно их – спрятавшись за храмом, разделяя одну сигарету на двоих. Кашляли потом и отплевывались долго. И смеялись, тыча друг друга в бока. Как же всё это было давно. Они курят молча. Казутора рассматривает лицо Чифую на одной из фотографий. — Прости за те слова, — наконец хрипло выдыхает Рёко. Казутора вздрагивает, вжимая голову в плечи. — Я не... не считаю тебя монстром. И Кейске бы не считал. И Чифую не считал тоже. Я хочу простить тебя, Казутора. Казутора быстро мотает головой. Волосы хлещут по лицу. — Я этого не заслуживаю, — быстро проговаривает он, жмурясь. Рёко только тихо хмыкает. — Может быть, — просто пожимает она плечами. — Зато заслуживают они, — Рёко кивает подбородком на коробочку лапши. — И я. Я столько лет варюсь в этой ненависти и боли... что я устала, Тора. Это выматывает больше, чем потеря. Кейске нет уже столько лет – столько лет, которые я даже не помню, настолько они были пустыми. Он бы простил тебя. Я прощаю. Просто прости себя уже сам. Голос её подрагивает. С сигареты сыплется пепел. Не дожидаясь ответа, она лезет в сумку и протягивает Казуторе тонкий конверт. — Письмо, — поясняет она коротко на молчаливый вопрос. — От Чифую. Он просил передать его тебе, если... если все закончится так, — она замолкает ненадолго, фыркает под нос. — Мелкий идиот оставил мне деньги, представляешь? Пожертвую их в какой-нибудь фонд по защите животных. Думаю, его бы это и насмешило, и побесило. Казутора смотрит на письмо – пристально, внимательно. Принимает его дрожащими руками. Хочется вскрыть его прямо сейчас, пока он сидит напротив Чифую. И он вскрывает. На ладонь выпадает пара розовых лепестков, крышечка от пива и белый лист. Дыхание перехватывает лишь от одного вида знакомого почерка.

“Если ты это читаешь, наверное, сейчас сидишь перед моей могилой.

Не утруждай себя оскорблениями, Тора – знаю, что я идиот.

Но ты, наверное, догадывался, что этим все закончится. Как иначе? Я догадывался тоже, и поэтому, вот... сейчас пишу это письмо, сидя на кухне. Ты спишь в моей комнате, свернувшись в клубок. Не знаю, как я вообще нашел в себе силы от тебя хоть ненадолго отлипнуть – ты такой милый, когда спишь.

Кисаки начинает меня в чем-то подозревать. Я заметаю следы, но… я никогда ему не нравился, с самого детства. Это было взаимно. А ещё – абсолютно ожидаемо. То, что до этого все дойдет.

Надеюсь, что я умер быстро. Надеюсь, что ты этого не видел. Это бы разбило тебе сердце, а я не хочу быть этому причиной. Я хочу быть причиной тому, что твое сердце бьется.

До тебя не доберутся, я обещаю. О тебе знает только детектив Тачибана, но он неплохой парень. Ему можно довериться. Он так хочет отомстить за свою сестру, что напоминает мне меня.

Но я не хочу говорить здесь о делах, Тора.

Я хочу просто попросить тебя... не сдаваться. Знаю, что тебе хочется. Знаю, что ты скучаешь.

Я скучаю тоже – веришь, нет, уходя от тебя каждое утро, начинаю скучать, как глупый школьник.

Баджи-сан бы наверное с нас, таких идиотов, посмеялся.

Но ты сильный, Тора, ты сильнее, чем ты думаешь. Ты так много пережил, драгоценный мой тигренок, но теперь... тебе придется быть сильным и за меня. Прости, что я на тебя это сваливаю, но ты знаешь, что я не мог бы по-другому.

Баджи-сан мечтал вернуть Тосву – такой, какой она была, когда вы ее основали.

Помнишь, Тора? Как крепко вы все дружили, как готовы были всех порвать за своих друзей. Нет – за семью. Вы были настоящей семьей.

И ты, Тора, ты моя семья. Помнишь то глупое колечко из крышки пива, которое ты, ужасно пьяный, надел мне на палец? Ты тогда мне стесал кожу, но надеть смог только на мизинец. Боже, до сих пор смеюсь, когда вспоминаю. Ты был таким милым и сосредоточенным, что я боялся сказать, что мне больно, чтобы тебя не расстраивать.

Я его сохранил, знаешь? Ты, наверное, забыл или думал, что я его выкинул. Но я сентиментальный идиот, я храню много памятных вещей.

Сохрани его теперь ты, хорошо? Не потеряй. Я буду за тобой следить.

Веди себя хорошо, не делай глупостей. Живи, Тора, просто живи. Сходи на цветение сакуры в парк у дома – знаю, у нас все никак не получалось, но, может, один ты сможешь выбраться. Посмотри тот глупый фильм, который скоро должен выйти.

Съешь мою любимую собу.

Я... никогда не был силен в словах. Может, был бы поубедительней, все было бы совсем по-другому.

Но я надеюсь, что хоть тебя я смогу убедить.

Хорошо?

Отпусти себя и свою вину.

Живи. Для меня.

твой, Чифую."

" Казутора не знает, как долго он сидит на холодной земле перед надгробием, раз за разом перечитывая красивые строки чужого письма. Мысленно отвечая на них, улыбаясь дрожащими губами. Едва первая капля дождя падает на белый лист, он тут же сворачивает его, бережно убирая в конверт и под плотную ветровку. Баджи Рёко давно ушла – когда, Казутора даже не заметил. От её тихого присутствия осталась только легкая горечь на языке и не отпускающее чувство всепоглощающей вины. Наверное, и ему пора идти. Дождь опускается на Токио сплошной стеной, и беспокоится Казутора не за себя – только за письмо, жгущее внутренний карман. Прямо напротив сердца. Казутора представляет, как войдет сейчас в квартиру Чифую – их общую квартиру – холодную, пустую. Как зайдёт в комнату Чифую, упадет на его постель. Наволочки, наверное, еще немного пахнут им и их последней ночью, когда они, словно что-то чувствуя, были такими открытыми и откровенными перед друг другом, какими не были никогда. Казутора не открывает окон, чтобы этот запах не выветрился, чтобы законсервировался там, чтобы он мог им дышать, и, может, если он крепко-крепко зажмурится, получится представить, что Чифую рядом. Что он вот-вот протянет руку к его волосам, перебирая отросшие пряди, а потом прижмется теплыми губами ко лбу. Глаза жжет. Лицо мокрое, но Казутора знает – это все дождь. Чертов дождь. Хочется кричать, хочется что-то разгромить, уничтожить, хочется плакать, как ребенок, от того, как же это все несправедливо. Он не виноват! В этот раз правда, честное слово не виноват! Так почему же он снова кого-то теряет? Небеса угрожающе трещат, рассыпаясь на отголоски грома. Где-то вдалеке сверкает гибкий зигзаг молнии. Казутора смотрит на него, в глазах плывет. Может, если молния ударит прямо в него – все закончится так, как должно было закончиться давно? Нет. Казутора моргает, вцепляясь с силой зубами в губу. Чифую бы не хотел, чтобы он сдался. Поднимаясь на ноги, Казутора трет дрожащими руками мокрые глаза и выдыхает хрипло. Он будет следовать за мечтой Чифую. За мечтой Кейске. Он вернет Тосве то, что когда-то давно они с Кейске у нее украли – единство. Семью. И здесь, сейчас – ему остается только одно. Верить в Такемичи Ханагаки. И он верит. Также, как когда-то верил Чифую.