everything and it's opposite

Между любовными касаниями и лихорадочным, пульсирующим возбуждением тела — одна неестественно натянутая до предела неуловимая ниточка. Ладони — узкие, неприлично-незаслуженно ласково принимающие возможность вести. Шедоу зарекается переломать пальцы, потому что всё равно никогда не сможет быть с ними нежен достаточно. Шедоу — шершавый рот, обречённая ложь и злость едкая, бессильная. У Шедоу выработанный иммунитет к вневременному и предначертанному, к переломанному, к остроконечным осколкам и приторным ароматам — только когда дело не касается Ваниллы. Пьюр — всегда исключение, милостивая катастрофа, обрушивающаяся на грудь с глухим ударом. Поцелуи его — мокрые, сдержанные — на ключицах и ниже, змеящейся дорожкой бегущие по груди, кажутся неприлично ярким клеймом, наивным напоминанием о том, как им обоим необходимо принадлежать. Пьюр — лжец, палач, лезвие обезоруживающе-трепетной ласки. Твердый, решительный удар насквозь — и дурная голова, серпом отделённая от шеи, покоится у его ног. Но это потом. Пока Шедоу только позволяет трепетно снимать с его оголённого тела кожу лоскутами. Пьюр — смертельная пытка невесомыми поцелуями, подбирающимися к обнажённому горлу, мягкие лучеки-ободки ресниц; он же — еле заметные залёгшие под глазами борозды морщин. — Милый, я знаю, чего ты хочешь, — патокой по затылку между сведённых лопаток. — Только скажи, если что не так. Это «милый» корчится в сумраке подсознания, рыщет в поисках укрытия по глазастым уголкам черепной коробки. «Милый» гудит, ластится к рукам недолюбленным, к обнажённой груди лаской невесомых касаний прибивается, когда сухие губы заботливо пересчитывают рёбра. «Милый» застывает узелком по центру нити, опоясывающей обручальными петлями основания указательных пальцев. Ванилла будоражит незримое. Милый-милый-милый. О ведьмы. Всё, что происходит между напряжённым животом и полумесяцем ногтя, неспешно разделяющий его затянувшимся дразнящим касанием до паха — нереальное. Нереальны тонкий изгиб тали напротив и горячая ладонь, раздвигающая бёдра. Единственное, что выбивается за тонкую грань эфемерности — это Шедоу с застрявшими в глотке шумными выдохами и обнажёнными в восхищении бритвами клыков. Шедоу с выбитой из лёгких дешёвой, упорной эксцентричностью, задушенный лаской и пульсирующий в такт прикосновениям. А руки Ваниллы — всепрощающие, красивые — везде: на мягких раздвинутых коленках, на влажной от испарины коже и под ней, на стонущем сквозь клетку рёбер сердце. Препарируют голодное, готовое к распятию тело шершавыми пальцами, проскальзывающими внутрь. — О ведьмы, ты чудовище, — Пьюр тянет бледные губы в улыбке. Пьюр знает, что он чудовище. Чудовище и лжец, потому что говорит «люблю,» обозначая крамольную петлю их связи — шершавую, неестественно перетягивающую хрупкие тела знаком бесконечности с крестом прямо между. Видящие друг друга повсюду (в белых лилиях, воспалённых глазницах, затянувшихся шрамах, обезображенной пустоте), они оба отказались бы быть преследуемыми чем-то меньшим. И это вовсе не про «люблю,» глупенький Ванилла, но Шедоу так отчаянно задыхается его именем на губах, что тот начинает невольно путаться в дефинициях. Тело Шедоу остаётся зажатым между смертельно медленным движением вверх от основания и внимательным прищуром. Ванилла исследует дрожащее тело изнутри, скользя пальцами в холодную влагу смазки, и провоцирует трепетное взрывы догорающих вселенных в желудке. Ванилла приторный, будоражаще пахнет медом и дурманом. — Расслабься, пожалуйста, меньше всего хочу навредить тебе, — Шедоу уверен — однажды Пьюр убьёт его. Свернёт шею прямо этими драгоценными руками, переломает позвонки так правильно наполняющими его пальцами. Шедоу, распятый, вывернутый, выпотрошенный пульсирующим в венах-ленточках ядом на накрахмаленные простыни, готов высшие силы молить о смерти — лишь бы Пьюр не был с ним таким наивно-нежным. Только не выходит, да и услышать его некому — выше их связи ничего нет. Так что Ванилла входит во всю длину медленно, позволяя привыкнуть, но по дрожащему телу всё равно пускает разряд горячё-приторной боли — помимо боли другой, душащей, сдавливающей грудь. Внутри от нежности всё мечется и воет — воет и мечется сам Шедоу, комкает пастель, хватает губами искусанными жгучий воздух. У Ваниллы взгляд возбуждённый, невнятный и распахнутые очаровательно-розовые губы. Он двигается крупно, неспешно проезжаясь до самого основания, стискивает пальцы на зацелованных бёдрах, делит в движениях властность с покорностью. И Шедоу с этого колотит только сильнее, тело распалённое гудит, само льнёт к рукам. Разрядом от толчков кожи о кожу расползается одно на двоих желание обладать и принадлежать, как обросшее ложью ядро их неестественных связей. Как единственная истина. Как аксиома. Шедоу запрокидывает голову, спуская на живот на особенно чувственно-правильном движении внутри и позволяет заглянуть себе в глаза. Чтобы Пьюр, очевидно, по взгляду считал, что он с ним делает, и как от него в груди щемит убийственно. И, слава богу, Пьюр ни черта не видит в помутневших зрачках — иначе бы не продолжал по инерции мелко толкаться в переполненное тело и так бережно сжимать чужую ладонь. Шедоу бы не пережил. Потому, что Ваниллы всегда неумолимо много — внутри и снаружи, в каждом сантиметре тела. Шедоу рассылается под ним прям по трещинкам-сколам, пока тот смотрит заворожённо с незнакомым обожанием — и Милк бы не перенёс быть скованным по рукам и ногами чем-то меньшим.